Никаких отношений

Ноябрьский ветер был лучшим промоутером для уютных кафешек, в которых можно было укрыться от ледяных порывов, больно кусающих за все открытые участки кожи. В такую холодную погоду совершенно не хотелось выходить из дома, но Арсения вытащили обстоятельства, которые тот с радостью бы послал, если бы они не касались поимки крота, которая до сих пор занимала добрую половину всех мыслей Попова. Это нужно было срочно прекращать, потому что у него серьезно развилась паранойя на этом фоне. И какой же умный чёрт так легко обводит их вокруг пальца? Арсений был готов поклясться, что как только он узнает имя мерзавца — собственноручно вскроет череп, достанет мозг и поиздевается над ним столько, сколько сочтёт нужным его мстительная натура. Эти мысли зашли уже слишком далеко, поэтому мужчина решил отвлечься и осмотреть само заведение, в которое его пригласил Добровольский с целью обсудить итоги его «допроса» своих подчиненных. Кафе располагалось совсем недалеко от клуба Паши, обустроено было отлично, Попов не раз про себя оценил грамотно подобранный интерьер, который способствовал желанию посетителей вернуться сюда ещё раз. Спокойные тона навевали умиротворение и приятную атмосферу, способствующую хорошему общению или выгодным переговорам. Здесь, в основном, проходили деловые встречи, потому что кафе трудно было назвать семейным. Не было здесь ярких стен, детского меню и прочего. Но заходили сюда и парочки. Вот, например, в углу сидели парень с девушкой, которые явно ещё не начали отношений, но шли к ним. Вокруг них витала эта аура неловкости, что было нередким явлением у только зарождающейся пары. Он словно боялся её спугнуть, а она ждала от него первого шага. «Боже, придурок, ты реально не видишь, что она уже в тебя по уши?» — думал с усмешкой Арсений, искоса наблюдая за этими двумя. — «Влюбленность — это так странно. Кажется, что все видят твои чувства, кроме тебя самого». На самом деле, об этом Попову было трудно рассуждать. Он никогда не испытывал такого чувства. Отношения в шестнадцать лет можно не считать, потому что всё это было как-то глупо и несерьёзно, а потом у него не было сильных и глубоких чувств к кому-либо. То есть, ему нравились люди, он целовал их и спал с ними, но чтобы влюбиться… Нет, наверное, никогда. Арсений — максималист. Влюбиться для него означает поставить кого-то выше себя, не видеть недостатков или видеть, но любить их ещё больше, чем достоинства. Он сомневался, что это вообще возможно. Все люди по натуре эгоистичны, лишь иногда встречаются жертвенные добряки, но и их жизнь в скором времени превращает в циников.  — Завидуешь? — Уже хорошо знакомый насмешливый голос Добровольского вывел Попова из транса, и он наконец отвёл глаза от парочки. Воля уселся в кресло напротив Арсения, устало откидываясь на мягкую спинку. И правда, когда-то чересчур активный и трудолюбивый Паша сейчас выглядел так, словно по нему грузовик проехался. Что ж, приятно знать, что не одного Арсения так напрягает это нерешенное дело. — Ты заказал две чашки кофе себе или ты подумал и обо мне?  — Второе.  — Да ты ж мой хороший. — Не переставая иронизировать, Добровольский однако довольно потянулся за чашкой капучино, который Попов, не зная, какой именно кофе любит Воля, заказал, полагаясь на свою интуицию. — Капучино? Что ж, спасибо, что взбитых сливок и зефирок не попросил положить.  — Маршмеллоу, ты хотел сказать? — Арсений прищурился и усмехнулся, про себя возмущаясь, почему все зовут старым дедом его, хотя тут вот человечек в двухтысячных застрял.  — Да я в этих ваших сленгах молодёжных не разбираюсь. — Фыркнул Добровольский, отпивая немного бодрящего напитка. Он старался выглядеть спокойно и пренебрежительно, но Попов изучил мужчину достаточно, чтобы увидеть серьёзный и сосредоточенный взгляд, сжатые кулаки и ходящие желваки на острых скулах.  — Что-то случилось?  — Я отбирал крысу среди людей, которым доверял. Невесёлая задача, знаешь ли. — Арсений понимающе кивнул, решив не давить на Волю, а просто подождать, пока тот сам не решится рассказать то, зачем он его сюда позвал. Допив кофе и явно немного расслабившись, Паша выпрямился и действительно начал разговор: — Под сомнения попали всего семь человек. Больше никто не мог знать об этом, мы с Оксаной проверили сотни раз, и другие просто не могли прознать про эту поставку, так как, если ты помнишь, она была немного незапланированной и никто, кто не был бы в курсе самой передачи, не мог прознать про неё раньше. Мы стали звать их по одному и в разные дни. Проверили всех. Почти. — Тут он немного запнулся, словно ему было тяжело говорить дальше. Пару раз вздохнул, упирая взгляд в свои тонкие пальцы, и только потом продолжил: — Только один человек остался. Тимур Родригез.  — Родригез? Тот который… Ну, насколько я знаю… — Попов не решился продолжить свою речь, потому что Паша ещё больше побледнел и сжал губы, словно ему было тяжело слышать каждое слово, произнесённое Арсением.  — Да. — Добровольский горько усмехнулся. — Тот самый, который мой лучший друг. Попов опустил взгляд, решив никак не комментировать эту ситуацию. Он не знал, что мог сказать, чтобы не задеть Волю ещё больше. Представить, что вместо Родригеза мог быть Серёжа… Нет. Ни за что. Это слишком. Это был бы конец. Конец дружбы, конец терпения, конец доверия к людям. Это разбило бы сердце. Арсению стало так жалко Пашу. Он слышал, что они с Керимовым раньше были лучшими друзьями. Они оба выросли в Пензе, шли большую часть жизни рука об руку. Но потом Воля вырвался вперёд, а дело Тимура прогорело, и ему пришлось пойти работать к Паше, который с радостью принял друга и поставил его на довольно высокое место. К сожалению, гордость Родригеза была задета. Работу он не оставил, но близкие отношения с Добровольским были утеряны. Паша всячески старался доказать, что бизнес никак не затрагивает их дружбу, и он не относится к нему так, как относится начальник к своему работнику, но Тимур был непреклонен в своём решении. Он полностью игнорировал любые знаки внимания со стороны Воли и молча выполнял свою работу, делая вид, что никакой дружбы никогда и не было. Говорят, именно эта ситуация так изменила Добровольского. Он стал более замкнутым, раздражительным и заносчивым. Арсений раньше шутил, что это лишь его оправдание своей гоблинской натуры, но сейчас видел, как это действительно ранило мужчину.  — Все из них, по мнению Кузнецовой, не врут. Всё сходится. Его обида могла послужить мотивацией подорвать мой бизнес. — После некоторого молчания, Паша подытожил этой фразой то, что крутилось в голове у обоих.  — Но он бы сам подставился. Накрыли бы всех. — Возразил Попов, размышляя над таким поступком. Неужели можно было питать такую ненависть к бывшему лучшему другу, чтобы добровольно согласиться на арест, лишь бы только отомстить ему?  — Он мог договориться с органами и остаться невредимым.  — Ты же знаешь, что его по итогу бы всё равно забрали.  — Нет гарантий.  — Но у нас всегда это работает так.  — Блять! — Добровольский неожиданно хлопнул по столу с такой силой, что его кофе разлилось по столу. Арсений тут же подозвал официантку, которая недовольно косилась на Пашу, вытирая белоснежно-белый стол. Тот же опустил голову на свои руки, сжимая пальцами виски. Выглядел он, если говорить откровенно, совсем жалко. Когда официантка ушла, он помолчал ещё с минуту, перед тем как сказать: — Не надо давать мне ложных надежд. Кроме него некому.  — И что нам с этим делать? — Попов не стал говорить Воле о том, что всё не складывается в общую картину даже при наличии такого веского мотива. Он понимал, что им всем хотелось бы верить, что крыса найдена и скоро всё это закончится, но всё равно предпочитал оставаться реалистом. Хотя, вдруг его природная чуйка просто дала сбой? От противоречивых мыслей заболела голова, поэтому Арсений повторил жест Паши, массируя свои виски.  — Да чёрт его знает. Нужно выловить его и прижать. Врать он всё равно не умеет. Особенно мне. — Последнюю фразу он проговорил сквозь зубы. Воля был неконфликтным человеком. Его не интересовали ссоры или обиды. В их прошлых мелких склоках с Арсением он находил лишь очередное развлечение для себя. Провоцировал, потому что было смешно. Но когда дело набирало серьёзные обороты, беспощаднее человека было бы трудно найти. Воля бескомпромиссный. Он судит справедливо, но если человек действительно провинился, он не ведает жалости или милосердия. Плевать, кто ты — его подчинённый, лучший друг, член семьи. Если ты накосячил, то получишь в той мере, которую заслужил. Никаких исключений. Обговорив ещё раз план действий, мужчины договорились встретиться завтра и разошлись. Арсений долго стоял на улице, не решаясь сесть в машину. Холод немного отрезвлял его и облегчал головную боль. Попов снова принялся наблюдать за прохожими, отмечая, что за десять минут, не увидел ни на одном лице улыбки. Многие смотрели на него с интересом, другие просто хмурились, потому что он мешал им пройти, но никто даже не изобразил подобие улыбки. Все куда-то спешили, оглядывались, ворчали. Арсения затошнило. Хотелось сбежать отсюда, от этого серого мира в какой-нибудь сказочный, яркий. Ему нужен был художник, способный раскрасить его монохромную реальность, вернуть цвета, добавить в его реализм немного романтизма, пусть и бутафорного, зато так Арсению проще было бы дышать. Потому что сейчас он задыхался.

***

Сумрак в собственной квартире дал Арсению понять, что Антон ещё не вернулся. Оно и к лучшему. Сейчас ему хотелось только одного — одиночества. Мрачного, сжигающего изнутри одиночества. Его внутренние силы иссякли. Он действительно был на нуле, но каждый день поднимался с кровати, шёл на свою работу и ежедневно пытался понять, кто же предал их. Изо дня в день он заставлял себя идти дальше, дышать глубже и жить. Ежедневно настраивал себя на восемнадцать часов внутренней борьбы, не давая себе ни минуты отдыха. Но предел есть всему. Крайность была достигнута, внутри что-то треснуло. Арсений зашёл в свой кабинет и, подойдя к столу, упёрся в него руками, опустив голову. Его плечи подрагивали от напряжения, пальцы до побеления вжимались в дерево. Внутри что-то клокотало, что-то душило, горело, рвалось. Его бесы расплескали бензин и ждали, когда можно будет кинуть ту самую злосчастную спичку. Непреодолимая усталость, неизвестность и ожидание вылились лишь в одну доступную и привычную для Арсения эмоцию — злость. Снова. Но на этот раз куда сильнее. Попов задышал чаще, стараясь угомонить приступ, успокоить рвущееся изнутри нечто. Он расстегнул верхние пуговицы своей рубашки, зарылся пальцами в волосы. Но его рука дрогнула, и папка с бумагами, лежащая на столе, упала. Это стало точкой невозврата. Мужчина, озверевший от ярости, стал сталкивать со стола всё, что попадалось под руку. Ноутбук, бумаги, органайзеры, настольную лампу. Всё разбивалось, разрывалось и падало. Ровно как и в его душе. Исступлённые полукрики-полустоны раздавались каждый раз, когда что-то с грохотом сталкивалось со стеной. Арсений больше не мог терпеть жгучий гнев, что царапал его грудную клетку. Он швырялся вещами, пинал то, что было под ногами, скидывал книги с полок, бил по стенам, не жалея собственных кулаков. Делал всё, чтобы в груди перестало так нещадно жечь. Он не чувствовал боли в разбитых костяшках, не замечал порезы, которые оставили на его руках осколки разбитой им же вазы. Не было больше ничего. Ничего в тот момент не существовало. Только злость.  — Арс, твою… — Ошарашенное лицо Антона показалось в проёме двери, но это не отвлекло Попова. Он был словно в припадке бешенства, совершенно лишился способности здраво мыслить. Шастун попытался остановить мужчину, хватая того за руки, но он вырывался, продолжая громить всё, что попадалось ему под руку. — Прекрати, успокойся. Да угомонись же ты! Арс, блять, перестань, пожалуйста! — Но никакие слова не помогали. Только лишь тогда, когда его кулак встретился со столом с такой силой, что Арсений невольно вскрикнул, он перестал разрушать комнату и сел на пол, прижимая пострадавшую руку к себе. Антон стоял, не в силах поверить в то, чему стал свидетелем. Таких сильных эмоций не было даже у него во время его недавней истерики. И если сам он выплёскивал чувства с помощью слёз, то Арсений запирал их в себе, не давая выхода. Вот к чему это привело. Комната была похожа больше на свалку, разрушенную внезапно налетевшим ураганом, чем на кабинет бизнесмена. Попов прикрыл глаза, откидывая голову на широкую ножку стола, и часто-часто задышал. Шастун опустился перед ним на корточки, немного боязливо посматривая на него из-под ресниц. — Ну ты и устроил погром. Арсений открыл глаза и, немного щурясь, оглядел парня. Его сознание ещё не до конца отрезвело от такой порции гнева и ненависти, поэтому он не мог здраво оценивать ситуацию. Антон выглядел довольно забавно. Он не успел даже снять куртку, сразу же побежал на грохот. Его огромные зелёные глаза смотрели с долей испуга, потому что он помнил, каким грубым бывает Арсений, когда над ним берёт власть злость. Шастун ведь мог уйти, не смотреть на всю эту истерику, подвергая себя опасности. Человек в таком припадке мог запросто и убить того, кто под горячую руку попадётся. По меньшей мере ударить, а мальчишка всё равно остался, даже пытался его физической силой остановить. Дурак. Ведь и не знаешь на что списывать: самонадеянный храбрец или правда помочь хотел?  — Я так испугался сначала. Думал, ты там либо кого-то убиваешь, либо… — Антон запнулся, потупил взгляд и (хоть в темноте и не было видно, но Арсений был уверен в этом на все сто процентов) покраснел. Попов слабо улыбнулся, прекрасно понимая, что имел в виду парень. — Ну а что, такие стоны и звуки были. Я даже успел разозлиться.  — Мы же не договаривались о моей верности.  — Мы много о чём не договаривались. Они замолчали, снова отдавая тишине всё невысказанное. Арсений пристально смотрел на мальчишку из-под полузакрытых век, а тот сверлил глазами руки Попова, разбитые в кровь. В душе у Арсения на месте пустоши, что оставил за собой нервный срыв, вдруг пробилось что-то ещё. Как маленький цветок, проросший сквозь бетон, неизвестное чувство, мучавшее мужчину с того момента, как он встретил Антона, наконец сформировалось во что-то целое, что-то такое понятное, словно Арсений был рождён с ним или рождён для него. Он снова слабо улыбнулся, прикрывая глаза и прислушиваясь к себе.  — Что? — Шастун не понимал, почему только что бесновавшийся Арсений сейчас сидит, откинувшись на стол, и улыбается, словно ни в чем не бывало. Вместо ответа тот взял руку Антона и поднёс к своей груди. Сквозь рубашку Антон почувствовал, как бьётся под его ладонью чужое сердце. — Что? — Повторил Шастун, до сих пор не осознавая, что хочет этим сказать Попов.  — Живое. — Пробормотал Арсений, заплетающимся языком. Он был словно пьян, хотя ни капли алкоголя за сегодняшний день не выпил. Антон удивлённо уставился на него, словно на безумца.  — Конечно живое. — Согласился Шастун, непроизвольно начав считать удары сердца под своей ладонью. Арсений руку убирать не спешил, поэтому Антон успел насчитать около ста пятидесяти ударов за минуту. — Так быстро бьётся. Тахикардия? — Попытался пошутить Шастун, стараясь скрасить неловкость этой ситуации. Попов, слава богу, издал звук, похожий на смешок, и у Антона отлегло. Шутки понимать ещё способен — значит отойдёт.  — Я думал, оно давно умерло. — После этих слов, до Шастуна наконец дошло, что в собственном сердцебиение так удивило Арсения. Он, конечно, чувствовал пульс и раньше, но был не способен на сильные чувства. Эта вспышка, которая разрушила его до конца, дала возможность построить на руинах собственного безразличия что-то новое, ещё ему неизвестное.  — Оно всегда было живое, просто ты не хотел его слышать. — Прошептал Шастун, убирая руку с груди мужчины. Он боялся, что его слова заденут Арсения, но он никак на них не отреагировал. Его глаза продолжали пристально наблюдать за каждым движением Антона, цепляясь за каждую мелочь. Попов опустил взгляд ниже и увидел у ног Шастуна цветы. Тот повторил действие Арсения, и внутри у него всё похолодело. Идиот. Он забыл выкинуть цветы. — Это…  — Красивые. — Сказал Попов, кивая на букет, который стал немного помятым, потому что Антон в спешке кинул его на пол. — Белая гардения. На языке цветов означает тайную любовь, восхищение и несмелость. Он считает себя недостойным тебя. Антон вздрогнул, покрываясь румянцем с ног до головы. Это не было новостью для него, но из уст Арсения звучало ужасно непривычно. Он снова поднял глаза на Шастуна, но на этот раз мутная дымка ушла, сменяясь странным блеском в глазах. Попов не злился, но синие глаза светились практически отчаянием. Антон знал этот взгляд, он почувствовал каждой клеткой это пронизывающее изнутри чувство. Они оба задыхались, сидя на полу в разрушенной комнате, смотря в глаза напротив. Это было по ощущениям так неправильно. Словно здесь должны были сидеть не они, не с друг другом, не так. Словно в один момент должно было случиться что-то, что развело бы их судьбы на тысячи вёрст, но не случилось. И теперь они сидят здесь, задыхаются на полу в разрушенной комнате, смотря в глаза друг другу. Актёры другого кино. Первое столкновение губ было болезненным. Арсений едва не уронил Антона, который не ожидал такого резкого порыва. Зубы Попова сомкнулись на нижней губе Шастуна, вызывая у того протяжный жалобный стон. Арсений не наказывал, не старался причинить боль. Нет, он вовсе не злился на парня. Он был в отчаянье и не знал, что делать. Все его мысли спутались в один большой бессмысленной ком, который не было ни сил, ни желания распутывать. Попов знал, что нуждается в Шастуне прямо сейчас. Это все, в чем он был уверен на данный момент. Невыносимое желание его близости. Металлический привкус крови заставил Арсения перестать впиваться зубами в мягкую кожу, и его язык тут же прошёлся по месту укуса. Шастун осторожно положил холодные ладони на шею мужчины, оглаживая сначала её, а потом и напряженную челюсть. В действиях Попова не было ничего нежного, это была простая необходимость, а в действиях Антона было лишь желание быть ближе, чувствовать знакомые сухие губы, сминающие его собственные так восхитительно больно. Так они исступленно целовались, каждый спасаясь по-своему. Арсений тонул, цепляясь за руки Шастуна, который пытался взлететь, прекрасно зная, что его крылья сломаны. Пропащие, уставшие и отчаявшиеся, они давали друг другу ту малую долю света, что ещё оставалась в их перепачканных и испорченных душах. Арсений оторвался от губ Антона, прислонившись лбом к его лбу и тяжело дыша. Шастун гладил большим пальцем колючие щеки мужчины, влажные от его собственной слюны губы, хмурые брови. Он шептал Арсению что-то, но тот не слышал. Его голова гудела, тело ломило, а сердце, его недавно пробужденное сердце, било по рёбрам так сильно, что грозилось проломить ему грудную клетку. Антон снова мазнул языком по приоткрытым губам мужчины, вовлекая того в поцелуй, и он ответил. Уже более мягко, но все еще порывисто и горько. Руки Шастуна стали смелее бродить по телу Попова, заставляя того изредка сжимать челюсть и выдыхать сквозь сжатые зубы.  — Остановись или я не остановлюсь. — Арсений говорил это без намёка на угрозу, но Антону все равно стало немного страшно, словно он готовился к отчаянному шагу. Мужчина смотрел прямо на него, спокойно ожидая его решения. Шастун недолго колебался. В следующую секунду он снова накрыл губы мужчины своими, с жаром целуя каждый сантиметр, переходя на колючие щёки и нос. Арсений сначала отвечал будто неохотно, еле двигая губами в такт поцелуям Антона. Но с каждой секундой его выдержка растворялась, словно он терял остатки своего контроля. Попов больше не владел ситуацией и не жалел об этом. Он так устал всё держать в своих руках, устал думать и анализировать. Арсений отпустил себя. Теперь им владели только чувства, ощущения. Он каждой своей клеткой чувствовал Антона. Мягкие, терпкие поцелуи. Пошлые, неприличные касания рук. Не чужих, уже знакомых, близких. Шастун знал, что нужно делать. Такой опытный, но такой осторожный. Он сводил с ума своей простотой. В нем не было ничего особенного, если быть до конца честным. Нескладный парень, которого изрядно помотала жизнь. Немного неловкий, любопытный до ужаса, смешной и упрямый. Таких миллионы. Арсений знал, что способен найти ещё с сотню таких же в Москве. Но он не хотел. Ему впервые за долгое время не хотелось отпускать человека от себя ни на минуту. Они встречались по утрам и вечерам, но Антон словно всегда был рядом с ним. Когда Арсений работал у себя в кабинете, он слышал, как ругается Шастун, не понимая, как работает его навороченная стиральная машинка. Когда ехал к Серёже, он думал о том, как замёрзнет Антон в своей легкой куртке, потому что на улице сильно похолодало. Шастун постоянно был с ним, и Арсений привык к этому. Не так, как привыкают к новой машине или коту. А так, как привыкают к другу или партнеру. Постепенно, с опаской, но Арсений сам, добровольно пускал Антона в свою жизнь, осознавая последствия.  — Хватит думать. — Сиплый голос Шастуна вырвал Попова из привычной ему задумчивости. Он слегка отстранился, поглядывая с удивлением на парня. — Позволь себе хоть на тридцать минут расслабиться. Ничего ужасного не случится. Арсений послушался. Теперь они поменялись ролями. Антон, который всегда доверял чувствам, теперь внимательно и вдумчиво действовал, наблюдал за реакцией Арсения. А Попов поддавался ласке, чувствуя каждое касание, ловя вздохи Антона губами. Шастун осторожно лёг на пол, снимая с себя кофту. Арсений следил за этими движениями завороженно, наслаждаясь игрой мышц Антона, который по итогу запутался в своей одежде. С мягким смешком, мужчина помог парню стянуть с себя штаны. Тягучий поцелуй затуманил разум обоих, и они даже не поняли, как оказались полностью обнаженными. Пол был ужасно холодным, Антон весь покрылся мурашками и прижался ближе к Арсению, который блужданием горячих рук согревал продрогшее тело Шастуна. Первый толчок был ужасно больным. Парень сжался, ограничивая Попова в движениях. Мужчина поцеловал его в загривок, зарываясь носом в пшеничные волосы. Антон от этого немного расслабился, позволяя Арсению продолжать ритмичные, медленные движения. Когда болезненные ощущения почти исчезли, и Шастун заметно расслабился, Попов стал наращивать темп, уже теряясь, захлёбываясь в собственных ощущениях. Он так скучал, так сильно скучал по нему. Мужчина целовал его плечи, скользил пальцами по шраму на ребрах, вдыхал уже знакомый запах, слушал частое дыхание и тихие стоны. Ему дико не хватало этого между ними. До одури близкого, запредельного, взрывающего мозги. Антон тянулся ближе, а потом практически отталкивал его, когда Попову удавалось задеть слишком чувствительную точку. Сладкая, приятная боль окутывала тело Шастуна. Он кусал губы, впивался короткими ногтями в свои же руки, целовал всё, до чего мог дотянуться. Контроль покинул и его. Он лишь наслаждался мгновением рядом с человеком, который ставил его здравомыслие под сомнение. Фейерверком вспыхнуло сознание. Ток прошёлся по всему телу Шастуна, заставляя выгнуться в неестественной позе. Он протяжно застонал, впиваясь цепкими пальцами в плечи Попова. Тот спустя несколько десятков секунд тоже вздрогнул, тут же теряя все силы. Он уткнулся лицом в шею Антона, мягко целуя мокрую от пота кожу. Они лежали на полу ещё пару минут, пока полностью не пришли в себя. Первым поднялся Арсений, который потянул за собой ослабевшего и продрогшего Шастуна, мелко трясущегося от холода.  — Я пойду в душ. Ты со мной? — Шепотом спросил Попов, поглаживая запястья парня. Антон отрицательно покачал головой.  — Иди. Я приду попозже, мне нужно немного отдышаться. — Арсений тихо засмеялся, хитро блеснув озорными глазами. Кивнув, он вышел из комнаты, провожаемый восхищённым взглядом Шастуна, осматривающего его обнаженную фигуру. Антон приложил холодные ладони к своему лицу, пытаясь привести себя в чувства. Все его мысли сбились в кучу, от недавнего секса всё тело расслабилось и ослабло. Он стал ходить по комнате, высматривая свои вещи. Натянув штаны, парень потянулся за футболкой, лежавшей рядом со столом. Он поднял её и увидел несколько скреплённых бумаг, которые в гневе раскидал Арсений. Поколебавшись, Шастун все-таки взял в руки документы, вчитываясь в текст. Спустя минуту его горло сжал судорожный спазм. Он быстро вылетел из кабинета, словно увидел там что-то поистине чудовищное. Страх и отвращение сковали его сердце. Наркотики. Он торгует наркотиками.