Дочь льда и сын огня

      Эта история может показаться невероятной… но она произошла со мной на самом деле. Всё, что я сейчас расскажу — чистая правда. Это не выдумка, не фантазия, не сон наяву. Это было. Это есть. А чего не знаю — того не знаю. Выдумывать не согласен. Дело вот как было.       Но, пожалуй, начну с представления. Меня зовут Хару. Просто Хару. Фамилии у меня нет. Точнее, тогда её не было — как, впрочем, и семьи.       Я не помню родителей. Ни их лиц, ни голосов, ни даже намёка на тепло их рук. Может, когда-то, в туманных обрывках младенческих воспоминаний, я и видел их… но детская амнезия — штука беспощадная. Она стирает всё, будто ластиком, оставляя лишь смутное ощущение пустоты.       Домом мне служил приют. Не то чтобы уютное место — серые облезлые стены, скрипучие железные койки, треснувшие плитки на полу, запах дешёвого мыла и белья в общих душевых. Но это было хоть что-то. Хоть какая-то точка опоры. Мой маленький оазис в море забвения, хоть и сделанный из серых камней обессилевшего мира, который казался настолько холодным, что мне казалось — он даже не заметил моего появления.       Одиночество… оно преследовало меня с самого рождения. Иногда, стоя у небольшого, немного треснувшего зеркала в умывальной комнате приюта, в коем отражалось прикрытое волосами, длиннее, чем по уставу, лицо, я ловил себя на мрачной мысли: «Кто я? Просто случайный набор генов? Ошибка, от предпочли избавиться?       Многие дети появлялись в приюте с записками. Аккуратно свёрнутые листочки в неприметных конвертах, приколотые булавкой к тоненькому одеяльцу. Там были имена, даты рождения, короткие просьбы. «Её зовут Аяко, родилась 12 марта. Пожалуйста… будьте добры к ней. Она боится громких звуков», «Пожалуйста, позаботьтесь о нём. Его зовут Тацуя. Ему три месяца. Он любит, когда поют», «Мы не можем, но надеемся, что у него будет хорошая жизнь. Пусть он никогда не узнает, что мы… что мы не смогли».       Я был одним из таких. По крайней мере, так говорила воспитательница, мисс Акаги — пожилая женщина с короткой стрижкой, вечно усталыми глазами и глубокими морщинами вокруг рта, обвислыми плечами, поверх которых накинут белый, похожий на врачебный, халат. — Тебя принесли ночью, — рассказывала она, — Завёрнутым в старое пальто. Без записок, без ничего. Просто… оставили.       Почему? Почему я оказался единственным без насиженного гнезда? Почему я — единственный, кто не получил даже слова? Даже имени, которое можно было бы вернуть? Даже просьбы — «пожалуйста, будьте добры», «он любит, когда поют»? Я не был Аяко. Не был Тацуей. Я был просто… ничто. Но учиться быть сильным пришлось быстро — иначе не выжить. Так начиналась моя история — история мальчика без имени, без прошлого, но с жаждой найти своё место в этом суровом мире.       Я часто думал: что чувствует ребёнок в тот момент, когда его оставляют на холодном пороге? Он не понимает. Он не знает, что такое предательство.       Когда незнакомые руки — последнее, что помнишь перед тем, как мир поглотит тебя безликими коридорами казённого учреждения?       Когда те самые люди, которые должны были любить тебя больше всего на свете, нажимают на звонок… и исчезают в темноте?       Каждый день я смотрел в окно, обняв колени, представляя, что где-то там, за высоким забором, есть люди, которые должны были бы меня любить. Но окно оставалось холодным, а ответа — не было.       Я не мог понять. Почему? Почему меня? Маленького, беззащитного, даже не успевшего ни в чём провиниться. Был ли я ошибкой, рождённой в неправильное время, в неправильном месте, у неправильных людей? И тогда я понял: Если никто не придет — я должен стать сильным и быстро. Потому что в этом мире, где тебя не хотели, выжить — уже подвиг. А остаться собой — чудо. Так начиналась моя история — история мальчика без имени, без прошлого, но с жаждой найти своё место в этом суровом мире. Мое имя Хару. Весна. Начало.              И всё же… жизнь там не была адом. Нас объединяла странная, но искренняя связь — мы были как маленькая и исковерканная семья, которой казалось, что связующими узами были не кровь или родство, а общие скрипучие койки в тесной комнате, одинаковые выцветшие синие пижамы, с потёртыми манжетами, на которых то и дело появлялись новые заплатки — криво зашитые. Вечный запах каши из столовой, и те редкие улыбки, которым случалось прорваться сквозь рутину.       Сейчас, оглядываясь назад, я уже не могу вспомнить лица многих детей, с кем делил маленькую комнату на восемь человек — лица, из которых складывался наш мир. Я забыл имя мальчика, что всегда тихо и не требуя ничего взамен, отдавал мне свою порцию пудинга, чтобы я не чувствовал голода. Он был худым, с большими руками и коротко стриженными волосами, чуть светлее моих. Каждый вторник у нас был день пудинга. Затерялась в памяти девочка с аккуратными косичками, перевязанными синими лентами, что читала нам сказки перед сном — её голос, словно теплое одеяло, обнимал нас в ночной тишине. Но в памяти моей нет места плохим воспоминаниям. Нет обид. Не было злости — только слабое, но устойчивое тепло этих моментов, светлое пятно в темном коридоре прошлого, которое согревало меня, когда становилось особенно трудно.       Распорядок был нашим якорем:       7:00 — подъём: воспитательницы хлопали в ладоши, ритмично, как метроном, а самые маленькие зажмуривались, прячась под одеялами. Я тоже иногда закрывал глаза, ощущая, как мягкая ткань покрывала меня словно последний островок безопасности, хотя этот маленький трюк работал недолго — вскоре приходилось вставать. На моём худом теле одежда из синтетической ткани приюта была почти чужой, как бы говоря «Ты не дома. Ты — в системе», но другой и не было. Я застегивал пуговицы на рубашке, которые казались слишком большими для моих тонких рук, и тихо сдерживал зевок — ведь начинался новый день.       7:30 — завтрак: овсянка, от которой воротило нос, но есть хотелось так, что даже она казалась деликатесом. И дешевое какао из термоса. Я молча заглатывал ложку за ложкой, стараясь не показать, как трудно мне это давалось. Кто-то украдкой морщился, кто-то хихикал, вспоминая, как еще вчера кто-то из детей пытался тайком сделать из каши комочек и швырнуть в воспитателя.       8:30 — уроки: скрип мела по доске. Мы сидели за узкими, потёртыми партами, а за последней — туда пытались спрятаться самые непослушные, отдаваясь шепоткам и играм взглядов. Я помню, как ловил на себе порой косые взгляды старших детей — их хитрые улыбки и едва заметные подколки, на которые я не всегда мог ответить. Знания казались далекими и абстрактными, а я пытался впитать хоть что-то, чтобы однажды выйти из этого приюта другим.       13:00 — обед: жидкий суп с морковкой, что плавала в тарелке, как одинокий кораблик. Морковь-одинокий мореплаватель», как окрестил её однажды Рен, и с тех пор имя прилипло. — Эй, капитан Морковь, — шептал он, тыча в неё ложкой, — ты достигла берега? Или тебя ждёт судьба «Титаника»? — Утонет, — буркнул кто-то. — Как и мои надежды на мясо.       14:00 — тихий час: я всегда притворялся спящим, наблюдая сквозь ресницы, как солнечные зайчики танцуют на потолке.       16:00 — чтение: старая книга со обслюнявленными страницами, переходящая из рук в руки.       19:00 — ужин: тёплое молоко с пенкой, которое я ненавидел, но пил, потому что «расти нужно».       20:30 — отбой: шёпот в темноте, пока воспитательница не крикнет: «Тишина!»       Но были особые дни — дни, когда в приют приходили они. Пары. Всегда нарядные, словно с обложек глянцевых журналов, с неестественно широкими улыбками и глазами, которые сканировали нас, словно на аукционе. — Какие милые детки! — женщина в розовом жакете приседала перед малышами, с такой грацией, будто боялась испачкать брюки. Её духи смешивались с запахом дезинфекции, создавая тошнотворный коктейль. Она нежно погладила по головам первые ряды детей — быстро, будто стирая пыль с полки. — Мы бы хотели… ну, знаете… солнечного ребёнка, — мужчина поправлял очки, его пальцы нервно барабанили по колену. Его взгляд перебегал от одного к другому, выбирая, точно отыскивая товар на прилавке. Каждому касанию, каждому взгляду сопутствовало скрытое «что-то» — словно он искал идеальный образец.       Я сидел в углу, сжимая колени, и наблюдал, как они выбирают: девочку с кудряшками, её сразу забрали, потому что она была как «ангел». Ее увезли на машине, похожей на белый торт. Мальчика-хохотушку, его удочерили через неделю. Близнецов, Момо и Рину, но их разлучили, потому что «двое — это слишком». «Будто мы на собачьей выставке», — думал я, глядя, как пятилетняя Судзуми натянуто улыбается потенциальным родителям, а её пальцы судорожно мнут подол платья.       Однажды ко мне подошла пара.       Женщина с лицом, как у фарфоровой куклы, наклонилась: — А тебя как зовут, мальчик? — Хару, — ответил я, не поднимая глаз. — Ой, какой серьёзный! — её голос звучал фальшиво, как треснувший колокольчик. — Он… не больной?       Воспитательница покачала головой: — Нет, просто… сложный характер.       Слово «сложный» повисло в воздухе, как красный флаг. Женщина сразу потеряла интерес. Я не расстроился. Лучше быть никем, чем нежеланным. Когда-нибудь — я сам выберу, кто меня заберёт.       Признаю — в глубине души я порой завидовал.       Это была горькая зависть, как послевкусие слишком крепкого чая. Когда очередного ребёнка — обычно маленького, улыбчивого, «удобного» — уводили за руку к новым родителям, мои пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Но уже через мгновение я заставлял себя расслабиться, выдыхал, и на губах появлялась слабая улыбка. «Они заслуживают этого», — твердил я себе, наблюдая, как счастливо сияют глаза Судзуми-чан, когда её новоиспечённая мама поправляла ей бантик. Она заслуживала розовое пальто и фотографии на лестнице, и «мама, смотри!» по утрам. «Каждый здесь достоин семьи», — думал я, в то время как Рюноске-кун, заикаясь от волнения, рассказывал своему будущему отцу о динозаврах. В частности, о своем любимом тираннозавре.       Но больше всего запомнился день, когда забрали Ами. Пятилетняя девочка с пухлыми щёчками и вечно растрёпанными косичками — всеобщая любимица. Когда её уводили, она размахивала нам рукой, а её новый жёлтый рюкзак прыгал за спиной, как солнечный зайчик. — Возвращайтесь все! — крикнула она на прощание, и в её голосе не было ни капли сомнения, что мы действительно встретимся. В этом приюте, который столько лет нам был первым домом.       Я прикусил губу, ощущая, как в горле встаёт ком, но… — Удачи, Ами-тян! — выкрикнул первым, заставляя голос звучать бодро.       После таких дней мы собирались в общей комнате — тесной, с облезлыми обоями, но ставшей для нас убежищем.       У нас был свой ритуал. Мы вытаскивали старый бордовый ковёр с вытертыми узорами и пятном от пролитого когда-то компота. Порой мы играли с ним, представляя, что это ковер-самолет. Грелись вплотную друг к другу, плечо к плечу, колено к колену, как пингвины в снежную бурю. Заваривали чай, дешёвый, пакетированный, цвета ржавой воды, но для нас — эликсир тепла.       Я всегда сидел, поджав ноги, закутавшись в слишком большой серый свитер с дырой на локте — подарок прошлогодней волонтёрши, а мои волосы, ирония судьбы — самый «холодный» цвет, а я вечно дрожал, как осиновый лист, падали на лоб. — Хару-кун, ты опять превращаешься в снеговика! — смеялась Кейко, накидывая на меня край своего пледа с утками. — Уже почти готов: глаза есть, нос есть… осталось только угольки вставить!       Единственный источник света — крохотная лампа с оранжевым абажуром — отбрасывала дрожащие тени на стены. В её свете мы казались призраками: бледные, с тёмными кругами под глазами, но… живые. — Сегодня… было холодно, — бормотал я, пряча покрасневший нос в складках свитера. — Тебе всегда холодно, — подкалывал Такуми, но тут же пододвигал свою кружку, чтобы я мог согреть ладони.       В эти моменты, когда пар от чая застилал глаза, а смех ребят звучал глухо, будто издалека, я думал: «Может, и правда… мы уже семья?»       Но потом взгляд падал на пустую заправленную кровать Ами, и что-то внутри сжималось, напоминая: «Но не навсегда».       Наша воспитательница, мадам Илона, казалась нам доброй волшебницей из тех самых сказок, что она читала.       У не было морщинистое лицо, похожее на печёное яблоко, с тёплыми карими глазами, которые смеялись на секунду раньше губ. Она носила всегда один и тот же серый вязаный платок с вытянутыми петлями и торчащими нитками, который беспрестанно поправляла костлявыми пальцами       Перед чтением снимала очки, старомодные, в металлической оправе, протирала их подолом платья и задумчиво щурилась, будто вспоминая что-то важное. В те вечера, когда холод скрипел за стёклами, а наша крохотная лампа едва отвоевывала пространство у тьмы, мы облепляли её кресло, как пчелы улья. Кто-то устраивался у ног. Кто-то — на подлокотнике. Самый маленький, Тоси, залезал прямо к ней на колени. — Ну-ка, тишина в зале! — шутливо ворчала она, разворачивая книгу с потрёпанными страницами. — А кто шумит — того на корм жабам!       Но я давно заметил странности: Книга часто оказывалась вверх ногами. На страницах не было текста — только пятна от чая и детские каракули. Её голос колебался, будто она импровизировала на ходу. — …И тогда принцесса не стала целовать жабу! — мадам Илона поднимала палец, а её глаза хитро блестели. — Она построила ей домик у пруда и каждый день приносила бутерброды с мухами! — Эээ?! — хором вскрикивали мы, а Тоси даже падал на спину от смеха.       В полумраке её лицо казалось древней маской. Тени подчёркивали глубину морщин. Отблески огня танцевали в её глазах. Голос то опускался до шёпота, заставляя нас замирать, то взлетал в искромётном смехе. «Она не читает… она дарит нам целые миры», — думал я, кутаясь в свой свитер и наблюдая, как белые пряди моих волос сливаются с бледным светом лампы.       Однажды я осмелился спросить: — Мадам Илона… а почему в вашей книге нет букв?       Она замерла, затем прикрыла страницу ладонью, а её губы дрогнули в едва уловимой улыбке: — Потому что, Хару, самые важные истории пишутся здесь, — она ткнула мне в лоб, — и здесь, — положила руку на сердце.       В тот вечер сказка была особенно длинной, а когда мы разошлись по койкам, я поклялся запомнить каждое слово.       Но теперь, спустя годы, помню только тепло её рук и как платок пахнет мятой и старыми книгами.       Но всё изменилось в тот день, когда мне исполнилось двенадцать. День, который начался как обычный. Не было свечей. Не было торта. Не было даже слов «с днём рождения».       Утро — липкая овсянка в столовой. День — трещина на потолке, которую я разглядывал вместо урока. Вечер — мадам Илона сидела в кресле и чинила мне свитер, ворча, что я вечно цепляюсь за гвозди.       А потом… они ворвались. Дверь приюта вылетела с грохотом, от которого задрожали стёкла в окнах, будто ее снесло тараном. Тени в форме людей — высокие, в чёрных плащах с капюшонами, скрывающими лица. Скрип сапог по полу, звяканье чего-то металлического на поясах.       Мадам Илона бросилась вперед, её серый платок сполз на плечи, обнажив седые, растрёпанные волосы: — Стойте! Вы кто?! Что вам нужно от детей?! — её голос дрожал, но руки раскинулись, как крылья старой птицы, прикрывающей птенцов.       Один из незнакомцев отшвырнул её в сторону одним движением. Звук — тупой, мягкий — её тело ударилось о стену. — Бабку в сторонку, — прорычал он, и в его голосе не было ничего человеческого.       Впервые в жизни меня охватила такая ярость. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони Сердце — колотилось, как пойманная птица.       Я не думал. Я кинулся между детьми и этими… чудовищами: — Прекратите! Вы не имеете права! — мой голос сорвался на визг, но я не сдавался.       Тогда он вышел вперёд. Мой будущий работодатель. Рост — два метра, если не больше. Плечи — шире дверного проёма. Лицо — шрам от виска до подбородка, глаза — как пули, холодные и блестящие.       Я не отвёл взгляда. Даже когда он наклонился, и его пахнущее мясом и табаком дыхание обожгло мне лицо: — О, смелый чертёнок, — он засмеялся, и звук был похож на скрежет железа. — Я не позволю вам… — я замолчал, когда его рука, размером с мою голову, схватила меня за шиворот. — Ты мне нравишься, — прошипел он, и в его глазах что-то вспыхнуло.       Последнее, что я помню… его кулак — огромный, чёрный на фоне света. Удар в живот и последовавший за этим взрыв боли, тьма на краях зрения. Земля ударилась о лицо. Крик мадам Илоны — «Хару!»       Проснулся я уже в новом «доме». Холодном. Тёмном. Пахнущем кровью и отчаянием.       Как оказалось позже, мы стали живым товаром для вышестоящих.       Нас окружали серые стены барака, покрытые царапинами, именами тех, кто был здесь до нас, датами, и ржавыми пятнами. Запах — смесь пота, дезинфекции и чего-то металлического Постоянный гул работающих где-то механизмов, не дающий уснуть.       Я так и не понял, по какому критерию нас отбирали. Я — полный ноль: Сила? Мои худые руки дрожали даже после подъема ведра с водой. Выносливость? После десяти приседаний в голове стучал молоток. Ум? Я едва мог сложить два числа без ошибки. Магия? Мои ладони оставались холодными и пустыми, когда другие пытались вызывать искры и прочее в том же духе, пытаясь понять, у кого есть предрасположенность к магии и какой.       Мое единственное «преимущество», если ее таковой можно считать — внешность. Хрупкое телосложение, ребра просвечивали под бледной кожей. Длинные волосы цвета кости, часто попадавшие в рот, так как подстричься возможности не было. Лицо с мягкими чертами, за что меня постоянно путали с девочкой. — Эй, девчонка, иди сюда! — кричали охранники, а я стискивал зубы, но поправлять, что я вообще-то мальчик, уже не было сил.       Судьба моих ровесников зависела от возраста. Младшие, до 10 лет, остались в приюте. Старшие, после 12, исчезали в глубинах комплекса. Наш «золотой» возраст, 10-12 лет, оказался идеальным сырьём. Вечерами, когда фонари начинали мигать, мы шептались: — Может, нас для экспериментов? — дрожал самый маленький из нас, обхватывая колени руками. — Или на органы? — хихикал кто-то истерически, а потом заходился в кашле.       Я молчал, глядя на решетку окна, за которой меркло небо. «Если бы не этот день… если бы я просто подождал…»       Я представлял себе альтернативную реальность. В 14 — ушел бы из приюта. В 16 — нашел бы подработку. В 20 — возможно, встретил бы того самого человека, который, якобы, есть у каждого второго в нашем мире… А теперь… этот ад. Но судьба одна сплошная ирония: Именно здесь я нашел ту самую любовь. Стал отцом. Обрел семью, хоть и собранную из осколков. Без этого кошмара не было бы всего того света, что ждал впереди.       Но тогда… тогда я просто сидел на холодном полу, обхватив колени, и смотрел, как мои белые пряди, кажущиеся такими чистыми в этом грязном месте, падают на голые колени. Это было только начало. Пролог перед настоящей драмой.       Так началась моя новая жизнь — жизнь раба в каменных глубинах. Первые дни на руднике были такими: Холодные рассветы, когда нас будили пинками. Тонкие руки, царапающие камень вместо мягкого хлеба приюта. Серые робы, насквозь пропитанные потом и пылью.       В двенадцать лет я был хуже щенка — слабый, дрожащий, вечно спотыкающийся о собственные ноги. — Эй, девчонка! — кричали старшие, пихая в руки кирку тяжелее меня самого. — Если не отработаешь норму, останешься без ужина!       Мои ладони кровоточили уже к полудню, а белые волосы стали серыми от пыли. Три года ада превратили меня в другого человека: Руки покрылись грубыми мозолями. Плечи окрепли, хоть и оставались узкими. Взгляд стал острым, как у горной лисицы.       В пятнадцать меня перевели в пещеры. Тут мне открылась адская красота подземного мира. Стены, мерцающие тысячами кристаллов. Воздух, густой от магической энергии. Тишина, прерываемая только звоном кирок и вскриками раненых.       Мы добывали магические кристаллы, каждый — уникальный: Исцеляющие — обычно тёплые и пульсирующие голубым светом. — Смотри, не держи долго! — предупреждал старый шахтёр. — Затягивают в сон, из которого не проснуться!       Элементальные — искрящиеся разными цветами, в зависимости от стихии:       Огненные — обжигали даже через перчатки. Водные — стекали по пальцам, как жидкое серебро. Обереги чёрные, поглощающие свет вокруг. — Их нельзя бить! — орал надсмотрщик. — Взорвутся от одного удара!       Были тут, конечно, и свои опасности. Обвалы, один которых уже раздавил мальчишку на прошлой неделе. Кристальные иллюзии, что заманивали в тупики. И конечно же, местные голодные духи с рудника, как же без них.       Однажды я нашёл редкий кристалл — фиолетовый, искрящийся. — Отдай! — зашипел сосед, хватая за руку.       Но я прижал его к груди, чуя, как энергия проникает в кости. В тот вечер я впервые не чувствовал боли. Увы, его у меня все же забрали, но на какое-то время мне стало немного легче.       Шахта представляла собой мрачное чрево горы — бесконечный подземный коридор, уходящий в непроглядную тьму. Стены, покрытые блестящими прожилками кристаллов, мерцали тусклыми отблесками, создавая призрачное освещение.       Воздух здесь густой, пропитанный пылью и едким запахом серы. Звуки — монотонный стук кирок, прерываемый кашлем и вскриками боли. Пол — влажный от подземных вод, местами покрытый скользкой плесенью.       Рабочие стояли вдоль стен. Старый шахтер лет пятидесяти, одетый в рваную робу, перевязанную веревкой на талии. Он ковырял стену дрожащими руками, бормоча себе под нос: «Еще день… еще один кристалл… может сегодня дадут пайку…»       Подросток лет четырнадцати с исхудалым лицом и впалыми щеками. Он со всей силы бил киркой, сжимая зубы от усилия. В его глазах смесь ярости и отчаяния.       Девочка лет десяти. На ней слишком большая рубаха, волочащаяся по полу. Она осторожно собирала падающие под ноги осколки голыми руками. Ее глаза пустые и без надежды.       Те, кто был бос, двигались как по льду — медленно, осторожно ощупывая путь пальцами ног. Кристаллы иногда взрывались при ударе, осыпая рабочих осколками. Надсмотрщики ходили с фонарями, ослепляя тех, кто замедлял работу. — Эй, старик, шевелись! — крикнул охранник, пиная пожилого шахтера. — Я… я стараюсь… — прохрипел тот, вытирая кровь со лба. — Мне плевать! Если не выполнишь норму, останешься без воды!       В углах шахты виднелись фигуры тех, кто не выдержал — их не убирали, просто оттаскивали в сторону, освобождая место. Некоторые кристаллы пульсировали, будто живые, создавая жутковатую игру света. Вода, капающая с потолка, иногда застывала в странные формы.       Среди серой массы изможденных рабочих Хару выделялся, как одинокий лунный луч в подземном царстве тьмы. Его белоснежные волосы, собранные в небрежный хвост, казались неестественно чистыми в этом пропитанном пылью аду. Несколько прядей, выбившихся из связки, прилипли ко лбу, покрытому мелкой испариной. Лицо — бледное, с острыми, но утонченными чертами. Глаза — темно-синие, обрамленные густыми ресницами. Телосложение — худощавое, с выступающими ключицами и хрупкими запястьями.       Одет в майку, когда-то белую, теперь пожелтевшую от пота. Штаны — с дырами на коленях, болтающиеся на узких бедрах. Ноги — босые, покрытые тонкими царапинами и синяками.       Работая, он прикусывал нижнюю губу, оставляя на ней белые следы от зубов. Волосы постоянно мешали, и он раздражительно отбрасывал их назад дрожащей рукой. Его движения были резкими, но точными — будто испуганный зверек, пытающийся казаться опасным. — Эй, принцесса! — кричали ему другие мальчишки, умудрившиеся сохранить в себе какую-никакую жизнь и развлекавшие себя тем, что прикалывались над теми, кто, по их мнению, был слабее, тем самым зарабатывая очки в глазах надсмотрщиков. . — Тебе бы в замке сидеть, а не в грязи ковыряться!       Старшие рабочие косились на него с сожалением — такой хрупкий и юный, а уже в аду «Опять эти взгляды… будто я экспонат в музее. Да, я не такой, как все. Но эта «красота» только мешает. Лучше бы я был обычным…»       Его кожа не загорала, оставаясь фарфорово-бледной, что контрастировало с загорелыми телами других рабочих.       Даже в грязи он неосознанно старался сохранить остатки достоинства — выпрямлял спину, когда надсмотрщики приближались. Его внешность вызывала раздражение у охранников — они специально давали ему самую грязную работу.

***

      Глубокий вечер в шахтерском бараке. Тусклый свет масляных ламп отбрасывает дрожащие тени на стены. Хару сидит в углу, пытаясь починить свою рваную майку. Внезапно дверь с грохотом распахивается.       Вошел Гарт — рослый охранник с лицом, изуродованным шрамом. Мимо него осторожно прошли старый Ларс — седой шахтер лет шестидесяти. И Мико — девчушка двенадцати лет, соседка Хару по бараку.       Гарт ввалился в барак, его сапоги громко стучат по полу. Взгляд тупо скользит по обитателям, останавливаясь на Хару. — О-о, наша местная принцесса не спит! — рычит он, подходя слишком близко. Его дыхание пахнет дешевым самогоном и гнилыми зубами.       Хару медленно поднимает голову. Его лицо — ледяная маска, только слегка подрагивает мышца на скуле. — Чего изволите, Гарт-сан? — голос ровный, но в темно-синих глазах вспыхивает крошечная искра.       Гарт схватил его за волосы, вытянув лицо на свет. — Может, специально для тебя устроим бал? — кривится он, показывая желтые зубы. — В грязной рубахе и с вонючими ногами? Ха-ха!       В бараке повисает тишина. «Опять за свое… Бедный мальчик…» — Мико сжимает свои худенькие ручонки, глаза наполняются слезами. «Черт бы побрал этого ублюдка… Но что я могу?» — молодой шахтер кусает губу, отворачиваясь. «Он терпит… Как же он терпит…» — женщина в углу закрывает лицо руками.       Старый Ларс кашляет в кулак: — Оставь парня, Гарт. Он и так пашет как вол.       Гарт бросает Хару, тот тихо втягивает воздух, но не издаёт ни звука. — Вол? — смеётся охранник. — Да это же фарфоровая кукла!       Он уходит, хлопнув дверью.       Снова наступила тишина.       Старый Ларс подползает к Хару: — Не обращай внимания, дитя. Такие как ты… у судьбы на вас особый счет.       Хару отводит взгляд, его пальцы слегка дрожат на коленях. — Спасибо, Ларс-сан. Но я просто мальчик из приюта. Ничего особенного.       Он встал, отряхнул штаны и ушел в тень. «Принцесса… кукла… Да будь я проклят. Если бы они знали, как я ненавижу эти слова. Как хочется разбить это зеркало своего лица. Но… нет. Я не дам им этого удовольствия.»

***

      Хару работал в двойном темпе, его белые волосы слипались от пота, образуя мокрые пряди на лбу. Рядом, прислонившись к стене, старик Исао тяжело дышал, его дрожащие руки едва удерживали кирку. Кисти рук Хару покрыты кровавыми мозолями, но движения оставались чёткими. Лицо Исао землистого оттенка, с глубокими морщинами, напоминающими трещины в высохшей глине. Одежда старика — роба на несколько размеров больше, болтающаяся на иссохшем теле. — Исао-дзи… — шёпотом обратился Хару, не прекращая работы. — Присядьте. Я вашу норму отработаю.       Старик закашлялся, прикрывая рот костлявой ладонью: — Мальчик… ты и свою-то еле… — голос прерывался хрипом.       Хару резко взмахнул киркой, вырубая из стены мерцающий кристалл: — Молчите. Нас услышат.       И он оказался прав, ведь опасность уже была рядом.       В конце тоннеля мелькал свет фонаря. Стук тяжёлых сапог приближался. Плетка в руках приказчика подергивалась, как живая змея. Девятихвостка, украшенная ржавыми шипами.       Телосложение у этого приказчика было коренастое, как у медведя. Лицо покрыто шрамами от оспы. Усы густые, желтые от табака. Глаза — маленькие, свиные, бегающие. Звали его Гродан. «Ещё пять минут… пусть отдохнёт хоть немного. Если этот ублюдок заметит… ну и чёрт с ним.» — Думал Хару, ускоряя темп.       Исао смотрел на Хару влажными глазами, его губы шептали беззвучное «спасибо». Пальцы сжимали амулет с потрескавшимся символом — единственную ценность, что у него осталась.       Шаги становились громче. Тень приказчика вытягивалась по стене. Хару еще больше ускорился, его дыхание стало чаще.       Из собак собака. Именно он заставил нас работать не наверху, как всегда было и где народ всегда кучей, а в шахте. Набрал себе охраны и ходит довольный. Сам рыкало-зыкало впереди, а за ним братцы-хватцы, готовые в случае чего приструнить особо наглых, да храбрых.       С ним также пришла охрана. Трое верзил с тупыми лицами. Все в кожаных доспехах с вшитыми осколками кристаллов. На поясах — заточки из обломков кирок.       Старик Исао резко выпрямился, его глаза расширились от паники, костлявые пальцы судорожно сжали кирку, спина неестественно выгнулась, пытаясь скрыть слабость. — Не… не беспокойся, дитя мое, — прохрипел он, натянуто улыбаясь Хару. Его улыбка была дрожащая, с потрескавшимися губами, обнажающая почерневшие от болезни зубы.       Стоило ему сделать первый удар киркой, как орудие выскользнуло из слабых рук. старик рухнул на колени. Раздался жуткий приступ кашля — хриплый, с кровавыми пузырями на губах.       Хару среагировал мгновенно. Он бросился вперед, опередив охрану. Его белые волосы мелькнули как молния. Он нежно, но уверенно похлопал старика по спине. — Дышите… только дышите, Исао-дзичан… — в его глазах страх и решимость.       Бровь Гродана дернулась в садистском интересе. Плеть замерла в воздухе, готовясь к удару. Губы растянулись в предвкушающей ухмылке. — О-о, наш принц нашел себе старую игрушку! «Нет… только не его… пожалуйста!» — Мико прикрыла рот руками. «Черт… если он тронет мальчишку…» — бывший солдат сжал кулаки. «Господи, забери меня вместо них…» — бывшая старая швея зашептала молитву, перебирая пальцами воображаемые четки.       Ох и лютой был. Хлебом не корми — дай из кого-нибудь дух плетью выбить, да над человеком поглумиться. Одним словом — изверг.       Тень приказчика упала на них, поглотив скудный свет кристаллов. Хару молниеносно вскочил между стариком и опасностью. Раскинул руки в защитной позе. Левую — вперед, ладонью к приказчику. Правую в сторону Исао. Темно-синие глаза горели ледяным пламенем. — Вы не тронете его! — голос звенел сталью.       Бровь Гродана поползла вверх в гротескном удивлении. Губы растянулись, обнажая желтые зубы. Он молча толкнул Хару ладонью в грудь и размахнулся плетью, чьи шипы блеснули в тусклом свете. Свист рассек спертый воздух.       Хару шлепнулся на камни, белые волосы рассыпались по грязи. Первый удар разорвал ветхую рубаху старика. Второй оставил две алые полосы на иссохшей спине. Третий — заставил Исао застонать, но он стиснул зубы. Другие рабочие застыли неподвижно, прекрасно зная цену вмешательства.       Парнишка впился пальцами в землю, его ногти крошились о камни, оставляя кровавые полосы. Белые волосы слиплись от пота и пыли, закрывая яростный взгляд. Губы дрожали, обнажая стиснутые до хруста зубы. При попытке Хару подняться мышцы напряглись, как тетива лука, спина выгнулась дугой, дыхание стало рваным и горячим.       Внезапно грубые руки схватили его сзади. Пальцы как капканы впились в худые плечи. Запах дешевого табака и пота — это был Кайто, самый сильный из молодых шахтеров. — Не дури, парень! Они тебя закопают вместе со стариком! — шептал он в ухо.       Хару попытался рвануть вперед. Его крики приглушала ладонь Кайто: — Отпусти! Он же… он же… — слова тонули в удушье. Глаза дикие, налитые кровью. Зрачки в них сузились до точек. В уголках собрались слезы ярости.       Старая Мина отвернулась, сжимая в руках пронесенный тайком оберег. Ровесники Хару прикрыли младших, дабы те не смотрели в сторону наказания. Бывший солдат закусил губу до крови, его рука непроизвольно потянулась к скрытой заточке. Слюна с кровью текла по подбородку. Вены на висках пульсировали синим. Пальцы ног скрючились. «Проклятые… все проклятые! Как они могут… Почему никто… Нет, я должен… Я… Ааааа!» — его тело продолжало биться в руках Кайто, как пойманная рыба на берегу. Окружающие посылали мысленные фразы своими взглядами: «Живи, дитя… живи ради мести». «Твоя очередь еще придет». «Прости… мы не можем…»       Приказчик замер на мгновение, его грудная клетка тяжело вздымалась. С плети в его руке падали алые капли.       Его губы растянуты в удовлетворённой ухмылке, глаза блестели неестественным блеском, ноздри раздувались, вдыхая запах крови. — На сегодня хватит, — прохрипел он, облизывая пересохшие губы. Его взгляд скользнул по собравшейся толпе, выискивая следующую жертву.       В первые секунды тело оставалось скованным от ужаса, глаза расширились, зрачки дрожали, дыхание перехватило.       Затем он рванулся вперед, спотыкаясь о собственные ноги, вытянув руки в сторону старика.       Пальцы Хару встретили липкую влажность крови, тепло чужой жизни просачивалось сквозь ткань, запах меди ударил в нос.       При подъеме мышцы напряглись до дрожи, спина прогнулась под тяжестью. — Держитесь, Исао-дзичан… вот так…       Его лицо серое, как пепел, губы синие, дрожащие, лаза мутные, но благодарные. Ноги подкашиваются, рука обвисает на плече Хару. — Прости… сынок… за… беспокойство… «Вот бы этого ублюдка приказчика завалило в забое… Камнями. По самые его гнилые зубы», — пульсировало в висках Хару, пока он осторожно вел старика к стене. Его пальцы непроизвольно сжимались, оставляя кровавые полумесяцы на ладонях. — «Почему? Нас двадцать против троих. У нас кирки, камни… Да хоть голыми руками! Мы же могли бы… Но нет. Все как стадо баранов. Трусы. Я и сам трус.»       Хару опустился на колени, подстелив свою майку. Его движения были точными, но дрожали от не ушедшей до конца ярости. — Тише, Исао-дзичан… вот так…       Рубаха снималась со стоном — ткань прилипла к ранам. Кайто молча снял свою рубаху, единственную чистую. — На, старик… тебе нужнее, — буркнул он, отводя взгляд.       Мико принесла голубоватый кристалл. Руки дрожали, но твердо прижимали камень к ранам. Кристалл замигал, вытягивая боль в светящиеся нити. — Д-держитесь… почти… готово…       Хару сжался в углу, обхватив колени. Волосы закрыли лицо как занавес. Глаза блестели в темноте — два синих уголька. «Точно так же… В приюте… Когда Тоси упал с крыши… Все бросились помогать… Та же куча тряпок вместо бинтов… Те же руки…»       Вокруг засуетились и другие шахтеры. Старая Мина принесла воду — свою дневную норму. Бывший солдат разорвал рубаху на бинты. Даже маленький Юки отдал свою краюху хлеба. «И все же эти моменты… они как кандалы на моей душе», — думал Хару, сжимая кирку до побеления костяшек. Его белые ресницы дрожали, отражая блики кристаллов в полумраке шахты. — «Ненавижу эту яму. Но где я буду спать завтра, если сбегу? Что буду есть? Кто… кто вообще заметит мое исчезновение?»       Он прикусил губы до крови, ощутив на языке вкус соленого металла. Плечи напряжены, будто несут невидимую тяжесть. Ногти впились в ладони.       Я ненавидел эту жизнь, но она давала ему кров, еду и питье. Стань я свободным, мигом лишусь всего этого. Да и куда после пойду? У меня не было ни семьи, ни друзей, ни дома. Один на всем белом свете. Никому не нужный, безродный сирота. Но что поделаешь. Оставалось лишь сжать зубы и молча терпеть, ожидая чуда или чего-то в этом роде. Ждать, к слову, пришлось мне недолго.       На фоне вновь послышался свист кнута, резкий, как удар ножа. Чей-то приглушенный стон, словно из-за давления на горло. Хриплый смех охранников. Хару зажмурился на секунду, его дыхание замерло, потом вырвалось прерывисто. Спина выпрямилась неестественно ровно, в позе солдата. «Снова… Опять… И я… Я просто стою. Чёрт! Чёрт! ЧЁРТ!»

***

      Когда тележка наполнилась кристаллами до краев, мне и дедушке велели отвезти их в определенное место. Это задание было для нас своего рода отдыхом, ведь мы наконец-то могли выйти из шахты на свет божий, подышать свежим воздухом, поговорить и нормально позаботиться о полученных ранее ранах. То была середина лета. Жарко — страсть. Так что в лесу хорошо. Пташки поют-радуются, от земли воспарение, дух легкий. Вот нас и разморило. Мы дошли до нужного места, высыпали из тележки кристаллы, после легли на траву под рябиной, решив немного вздремнуть.       Когда тележка, доверху наполненная мерцающими кристаллами, наконец заскрипела от тяжести, охранник махнул рукой в сторону выхода: — Тащите это на склад. Да не задерживайтесь! — его голос прозвучал как освобождение.       Глаза старика и юноши щурились от непривычного света. Кожа покрылась мурашками от прикосновения ветерка. Легкие жадно втягивали воздух, чистый, без пыли и страха.       Ноги утопали в мягком мху лесной тропы. Их окружили запахи хвои, земляники, теплой коры. В воздухе звучал пересвист птиц и шорох листвы.       Исао опирался на тележку, но улыбался. Его морщины разгладились на мгновение, глаза светились, как у ребенка, рубаха прилипла к старым ранам, но он не стонал. — Слышишь, дитя? Соловей… — его палец дрожал, указывая вверх.       Белые пряди Хару путались в ветвях. Руки расслабились впервые за месяцы. «Как же… красиво… забыл… забыл как это…»       Склад представлял собой стены из серого камня, откуда пахло металлом и пылью. Уши наполнились звоном кристаллов, ссыпаемых в ящики. — Отдохни, дед… — прошептал Хару напарнику.       Жара обволакивала, как одеяло, даже мухи жужжали лениво. — Разбудишь, когда время придет? — прошептал старик Исао, его голос, хриплый от недавнего кашля, дрожал как осенний лист. Его иссохшие пальцы с синеватыми ногтями непроизвольно сжали край грязной майки Хару. Хару молча кивнул, его белые пряди упали на лоб, когда он поднял руку, демонстрируя поднятый большой палец — жест, который они выработали за месяцы совместной работы. «Как всегда», — промелькнуло у него в голове, но вслух он лишь тихо добавил: — Спите спокойно, Исао-дзичан. Я на страже.       Откинувшись на траву рядом со стариком, Хару ощутил, как острые травинки покалывают его голую спину сквозь рваную ткань рубахи. Летний зной висел в воздухе густым маревом, заставляя пот стекать по вискам. Он закрыл глаза на мгновение, вдыхая аромат нагретой солнцем земли и горьковатой рябины над головой.       Старик закашлялся снова — глухие, булькающие звуки, от которых Хару's собственное горло сжималось в ответной боли. Исао повернулся на бок, его костлявое тело под старой рубахой Кайто выглядело хрупким, как у птицы. Скоро раздалось прерывистое храпение, смешанное с хрипами.       Хару не мог отвести взгляд от выступающих позвонков под тонкой тканью, от пятен застарелых кровоподтёков на коричневатой коже. Его собственные пальцы впились в траву, вырывая с корнем несколько стеблей. «Если бы у нас была настоящая мазь… Если бы он мог просто отдохнуть неделю…», — мысли кружились, как осы над перезрелой ягодой.       Но к счастью, кристаллы и неумелые, но искренние старания Мико сделали своё дело — раны не гноились, а лишь покрылись розоватыми корочками. И эта рубаха… пальцы Хару автоматически потянулись к собственному рукаву, ощущая грубую, но чистую ткань. Не то чтобы она была новой — просто менее пропотевшей и выстиранной в горном ручье. Для их положения это уже было благом. «Роскошь», — горько усмехнулся он про себя, наблюдая, как муравей ползёт по рукаву Исао. Они были всего лишь живыми инструментами в глазах хозяев шахты — изношенными, заменяемыми. Никто не заботился, в какой одежде они работают, сколько часов спят или чем лечат раны. Лишь бы кристаллы продолжали поступать на склад.       Закинув руки за голову, Хару почувствовал, как напряженные мышцы спины наконец расслабились. Лучи солнца, пробивающиеся сквозь листву рябины, рисовали на его бледном лице теплые узоры. «Всего час… всего один маленький час покоя», — подумал он, наблюдая, как облако медленно плывет по небу, такое же белое и беззаботное, как его собственные волосы в детстве. Его веки стали тяжелыми, дыхание ровным — царство Морфея уже протягивало к нему свои пушистые лапы.       Но вдруг — резкий толчок в бок, заставивший его вздрогнуть всем телом. Холод. Пронизывающий, неестественный, будто кто-то вылил ему за шиворот ведро ледяной воды. Хару резко открыл глаза, и его темно-синие зрачки сузились до размеров булавочных головок. «Снег?..»       Над ним, вместо летнего неба, кружились миллионы сверкающих снежинок, каждая — идеальная, как на новогодних открытках из приюта. Они падали на его лицо, оставляя ледяные поцелуи, которые мгновенно таяли, смешиваясь с каплями холодного пота. Хару резко сел, его руки инстинктивно протянулись вперед, поймав несколько хрупких кристаллов. В ладонях они прожили всего мгновение, оставив после себя лишь капли воды и странное покалывание. «Что за…?»       Затем — лепестки. Белые, почти прозрачные, они опускались медленнее снега, танцуя в воздухе, словно подчиняясь невидимому ритму. Хару обхватил себя за плечи, его пальцы впились в голую кожу, пытаясь согреться. Дыхание превратилось в белые облачка пара, а по спине пробежали мурашки — не только от холода, но и от осознания неестественности происходящего. — Исао-дзичан! — его голос сорвался на хрип. — Вы видите это?..       Но старик продолжал спать, его дыхание ровное, будто ничего необычного не происходило. Хару огляделся: вокруг них, в радиусе нескольких метров, царила зима — трава покрылась инеем, листья рябины сверкали ледяными кристаллами. Но чуть дальше… там по-прежнему было лето — зеленое, душное, наполненное стрекотом кузнечиков. «Магия?.. Но кто… зачем?..»       Его пальцы дрожали, когда он поднял одну из странных снежинок. В отличие от обычных, эта не таяла от тепла пальцев, а лишь слегка поменяла форму, будто живая. В ее сердцевине мерцал крошечный голубой огонек, похожий на… «Кристаллы из шахты?!»       Хару застыл, словно вмороженный в этот внезапный зимний пейзаж. Его взгляд метнулся к Исао — старик продолжал спать, его седые ресницы покрылись инеем, а дыхание оставляло ровные белые облачка в морозном воздухе. «Спит… как будто ничего не происходит…», — промелькнуло в голове у Хару, и это казалось ещё более нереальным, чем снег среди лета.       Трава вокруг превратилась в хрустальное покрывало, каждая травинка, обёрнутая в ледяной кокон, звенела при малейшем дуновении. Ветви рябины склонились под тяжестью снежных шапок, а её ягоды, ещё не успевшие покраснеть, теперь напоминали застывшие рубины в серебряной оправе. Лепестки — белые, почти прозрачные — продолжали свой танец, кружась в странном ритме, будто подчиняясь невидимой музыке.       И тогда его взгляд упал на камень. Вернее, на то, что сидело на нём.       Фигура в белоснежном плаще казалась частью этого внезапного зимнего чуда. Плащ ниспадал мягкими складками, переливаясь, как свежевыпавший снег под лунным светом. Даже не видя лица, Хару ощутил — это женщина. В её позе была странная грация, словно она не сидела на камне, а парила над ним, лишь слегка касаясь поверхности.       Его пальцы непроизвольно впились в обледеневшую землю, когда фигура медленно подняла руки к капюшону. Движения были плавными, словно замедленными — бледные пальцы с длинными ногтями, похожими на ледяные сосульки, ухватились за край ткани.       В тот момент, когда капюшон упал на плечи, мир для Хару остановился.       Его собственные синие глаза расширились до предела, отражая невероятное зрелище. Губы приоткрылись, но дыхание застряло в горле. По спине пробежали мурашки — не от холода, а от чего-то более древнего, более глубокого. «Это… невозможно…»