Дочь льда и сын огня

      На мшистом валуне, окутанном морозным сиянием, восседала фигура, от которой у Хару перехватило дыхание. Это была девушка — но словно сотканная из самого духа зимы. Её красота обжигала, заставляя сердце бешено колотиться в груди.       Её белый плащ переливался, как снег в полнолуние, а длинные рукава скрывали изящные пальцы, сложенные на коленях.       Ладонь юноши непроизвольно прижалась к груди Губы приоткрылись, выпуская прерывистое белое облачко. Волосы встали дыбом от странного статического заряда.       В груди возникло ощущение падающего сердца. Пустота в голове, будто все мысли смыло ледяным потоком. — Кто… что ты? — прошептал он беззвучно, чувствуя, как слова замерзают на губах.       Снежинки застыли в воздухе, образовав хрустальный занавес. Звуки леса полностью исчезли, осталась лишь гулкая тишина. Даже холод перестал ощущаться — было лишь странное покалывание кожи. — Красивая… — это единственное слово, застрявшее в его пересохшем горле, как жалкий осколок разбитого зеркала, пытающийся отразить солнце. Хару почувствовал, как что-то горячее и незнакомое разливается по жилам, заставляя забыть о ледяном воздухе, о спящем за спиной старике, о годах каторжной жизни. Впервые за долгие годы мир будто сделал вдох — и в этой внезапной тишине между ударами сердца прокралась безумная мысль: «А что если… это хороший знак»       Он ловил себя на том, что пялится, как заворожённый ребёнок на рождественские огни, но отвести взгляд было выше его сил. Девушка оставалась неподвижной — ни вздоха, ни шевеления, будто вырезанная из самого льда, что теперь покрывал поляну. И от этого становилось ещё страннее: неужели она не чувствовала его взгляда, жгущего её плащ? Не слышала, как его сердце колотится, словно пытаясь вырваться из клетки рёбер — громко, нелепо, предательски?       Ладони вспотели, заставив его судорожно засовывать их в рваные карманы. Внезапное осознание собственного вида ударило с новой силой: грязная, пропотевшая майка, штаны с дырами на коленях, босые ноги, покрытые шрамами и грязью. Он выглядел как последний нищий перед королевской особой, и это осознание заставило его инстинктивно сгорбиться, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. «Чёрт, да она даже не смотрит в мою сторону…» — пронеслось в голове, и от этой мысли стало одновременно больно и смешно. Какая разница, как он выглядит? Она явно не из тех, кто замечает рабов. Но почему тогда не уходит? Почему сидит здесь, в этом внезапном зимнем круге, будто ждёт… его?       Холодный ветерок внезапно донёс до него лёгкий аромат — что-то среднее между морозным утром и цветами, которых здесь быть не могло. Хару непроизвольно сделал шаг вперёд, тут же остановив себя. Что он делает? Это же безумие. Но ноги будто сами несли его к этому камню, к этой застывшей фигуре, к этому странному моменту, вырванному из нормального течения времени.       Синие. Такие синие, что даже небо в ясный день могло бы позавидовать этому насыщенному оттенку. Длинные, будто сотканные из шёлка, её волосы ниспадали по спине, собранные в низкий хвост чёрной лентой, которая контрастировала с этим ледяным великолепием, как ночь с полярным сиянием. Хару завороженно наблюдал, как солнечные лучи играют в этих синих прядях, превращая их в живой водопад, где каждая струя переливалась от глубокого сапфирового у основания до почти прозрачного бирюзового на кончиках.       Но самое завораживающее были снежинки. Эти изящные белые узоры, будто вышитые по синему полотну самой зимой. Они мерцали при малейшем движении, словно настоящие кристаллы льда, вплетённые в её волосы. Кончик хвоста, доходящий до поясницы, слегка колыхался в такт какому-то неведомому ветерку, хотя воздух вокруг был совершенно неподвижен.       Хару почувствовал, как его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впиваясь в ладони. Это было болезненно, но боль казалась такой далёкой по сравнению с тем, что происходило перед ним. Его собственные белые пряди, грязные и свалявшиеся от пота, внезапно показались ему жалкими, недостойными даже случайного взгляда этой… богини? Духа? Кем бы она ни была.       Летающие вокруг неё белые лепестки добавляли образу что-то неземное, ангельское. Они кружились в странном ритме, будто подчиняясь невидимой музыке, иногда касаясь её волос, но никогда не застревая, никогда не нарушая этого совершенства. Один лепесток, подхваченный внезапным дуновением, подлетел к Хару и приземлился ему на ладонь. Он замер, боясь дышать, наблюдая, как тот медленно тает, оставляя после себя лишь каплю росы и странное покалывание в пальцах.       В горле стоял ком, а сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди и подлететь поближе к этому чуду. Впервые за долгие годы Хару почувствовал себя не рабом, не изгоем, а просто… человеком. Человеком, стоящим перед чем-то настолько прекрасным, что это переворачивало все его представления о мире.       Лёгкий, словно звон хрустального колокольчика, смешок разорвал застывший воздух. Этот звук заставил Хару вздрогнуть всем телом, будто его коснулись раскалённым железом. Девушка медленно повернулась, и мир вокруг перевернулся с ног на голову.       В тот миг, когда их взгляды встретились, Хару почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его щёки вспыхнули румянцем, таким ярким, что казалось — они вот-вот задымятся. Сердце сначала замерло, будто попав в ледяные тиски, а затем забилось с такой бешеной силой, что звон в ушах заглушил все другие звуки. В расширенных зрачках Хару, синих как глубина зимнего неба, отразилось её лицо — бледное, почти прозрачное, обрамлённое прядями тех самых волшебных синих волос.       Но больше всего его поразили её глаза. Фиалковые. Не просто фиолетовые — живые, глубокие, переливающиеся всеми оттенками от нежного сиреневого до насыщенного аметистового. Они светились изнутри, словно в них были заключены целые галактики. И самое ужасное — в них читалась такая тёплая, такая искренняя нежность, что Хару тут же забыл, как дышать.       Её губы приоткрылись в мягкой улыбке, и это стало последней каплей. Никто — ни добрая воспитательница в приюте, ни редкие доброжелатели — никогда не смотрели на него с таким… обожанием. Да, именно так. Как будто она знала его всю его жизнь. Как будто он был для неё целым миром.       Хару судорожно сглотнул ком, внезапно выросший в горле. Его пальцы непроизвольно вцепились в собственную грязную майку, пытаясь хоть как-то прийти в себя. Он открыл рот, собираясь что-то сказать — что именно, он и сам не знал — но в этот момент ледяной ужас, острый как нож, пронзил его с головы до ног.       Внезапно он осознал — её улыбка не менялась. Совсем. Ни малейшего движения мускулов, ни моргания, ни намёка на дыхание. Только эти фиалковые глаза, смотрящие сквозь него, будто он был… стеклянным. И тогда до него дошло — перед ним стояло нечто, лишь принимающее облик девушки. Нечто древнее и чужое, играющее с ним, как кошка с мышкой. «Мать моя…», — пронеслось в голове Хару, его синие глаза медленно сужались, пока не превратились в тонкие щелочки. Внезапное осознание ударило как обухом: «Да ведь это… она…». По спине пробежали ледяные мурашки, не имеющие ничего общего с окружающим холодом. «Юки-Онна…»       Это имя всплыло из глубин памяти — страшные сказки, которые рассказывали в приюте долгими зимними вечерами. Теперь он понимал, почему воздух так резко стал ледяным, почему снег появился среди лета. Её неестественная красота, эти пронизывающие фиалковые глаза, застывшая улыбка — всё складывалось в жуткую картину. «Вот я слепой дурак…», — мысленно выругал себя Хару, чувствуя, как страх сковывает конечности тяжелее любых кандалов. Его пальцы непроизвольно впились в собственные плечи, оставляя синяки на бледной коже. — «Очаровала своей красой… как мотылька на огонь…».       Тело предательски не слушалось — ноги будто вросли в покрытую инеем землю. Зубы стучали уже не от холода, а от чистого, животного ужаса. В горле пересохло, язык прилип к нёбу, словно в самом деле примерз. «Бежать… надо бежать… но как?», — панически металась мысль, пока глаза невольно скользнули к спящему Исао. Старик беззащитен… Оставить его? Невозможно. Но и унести на себе не получится. «Что она забыла в этих краях? Чего хочет от нас? От меня?», — вопросы кружились в голове, как снежный вихрь. Вдруг вспомнились рассказы старой Мины — Юки-Онна приходит за душами… или за детьми…       Хару почувствовал, как по спине стекает ледяной пот. Ему всего пятнадцать… технически ещё ребёнок. А её взгляд… тот самый, полный ложной нежности… теперь казался хищным, оценивающим.       Внезапно её губы шевельнулись, и Хару понял — сейчас зазвучит тот самый смертоносный шёпот, от которого замерзает кровь в жилах. Его рука судорожно потянулась к кристаллам в тележке — вдруг поможет? — но пальцы лишь обожгло ледяным холодом.       В приюте, среди серых будней и однообразных стен, лишь одно событие заставляло детские сердца биться чаще — появление странников. Хару, тогда еще маленький, с белоснежными волосами, вечно растрёпанными от беготни, всегда первым замечал их у ворот. Его синие глаза загорались любопытством, когда он, прижавшись к оконному стеклу, различал вдали приближающиеся фигуры с дорожными посохами и потрёпанными рюкзаками.       Воспитательницы сразу оживлялись, суетясь на кухне — надо было накормить гостей, ведь каждый путник мог оказаться добрым духом или заколдованным принцем, как гласили те же сказки. Дети толпились в коридоре, перешёптываясь, пока не раздавался долгожданный зов: «Все в общий зал! Гости будут рассказывать истории!»              Хару, худенький и бледный, всегда пробирался в первый ряд, поджав под себя босые ноги. Его пальцы вцеплялись в потертые штанины, когда перед ними раскрывались потрёпанные дорожные книги или доставались диковинные безделушки из дальних краёв.       Особенно он любил старика-рыбака с морщинистым, как высохшая груша, лицом. Тот, попыхивая трубкой, рассказывал о прибрежных городах, где в переулках между обычными домами прятались лавки алхимиков, а под мостами спали речные духи. Хару замирал, когда речь заходила о морских ведьмах, чьи голоса могли затмить даже шторм.       А однажды пришла женщина в синем платье — бывшая охотница на нечисть. Её руки, покрытые татуировками-оберегами, перебирали карты с изображением магических существ. Именно тогда Хару впервые услышал о Юки-Онне. Женщина предупреждающе подняла палец: «Если увидите девушку с синими волосами среди снега — бегите, не оглядываясь. Её красота — последнее, что вы запомните».       Самыми жуткими, самыми завораживающими были рассказы о существах, с которыми странникам приходилось сталкиваться лицом к лицу. В эти моменты даже самые непоседливые малыши затихали, а Хару непроизвольно подтягивал колени к груди, обхватывая их тонкими руками. Глаза детей, широко раскрытые от страха и любопытства, отражали дрожащий свет камина, пока рассказчик разворачивал перед ними свиток с изображениями нечисти.       Особенно запомнился один вечер, когда к ним заглянул странствующий монах с лицом, изборожденным шрамами. Его потрепанная ряса пахла ладаном и кровью, а в голосе звучала неподдельная усталость, когда он говорил: — Демоны… они не просто убивают. Они оскверняют саму душу. — Его костлявые пальцы с желтыми ногтями развернули страницу, где чернилами был изображен рогатый силуэт с пустыми глазницами. — Это Аканаме — питается грязью и нечистотами, но не брезгует и человеческой плотью. Видите эти крючковатые пальцы? Одного прикосновения достаточно, чтобы плоть начала гнить заживо.       Хару, тогда еще десятилетний, почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Его собственные пальцы вцепились в подол рубашки, оставляя мокрые пятна от вспотевших ладоней. Рядом девочка Мико тихо всхлипнула, пряча лицо в коленях.       Монах продолжал, методично перелистывая страницы: — Кодоку-муси — демон яда. Маленький, размером с паука, но его укус превращает кровь в кислоту. А вот Гурон — может принимать облик человека, но вы узнаете его по глазам — они не отражают свет.       В приюте становилось так тихо, что было слышно, как трещат поленья в камине. Даже воспитательницы перестали шептаться, бледнея с каждой новой историей. Хару ловил себя на том, что задерживает дыхание, когда монах описывал способы защиты — соль, железо, определенные молитвы. — Но самое страшное, — монах понизил голос, заставляя детей невольно наклониться вперед, — это то, что демонов практически невозможно убить. Можно лишь изгнать, и то ненадолго. Они — сама тьма, порождение человеческих грехов и страданий. И они всегда голодны.       В тот вечер Хару долго не мог уснуть, ворочаясь на жесткой койке. Каждый шорох, каждый скрип доносился до него с пугающей четкостью.       Юки-Онна — ледяные духи, воплощение самой сути зимней стихии, демоны, чье существование неразрывно связано с пронизывающим холодом и ослепительной белизной снега. В народе их прозвали Снежными Женщинами, но это поэтичное имя скрывало смертельную опасность.       Среди всех сверхъестественных существ они занимали особое место. Если одних монстров — косматых оборотней, склизких капп или горбатых тэнгу — можно было распознать сразу по отталкивающей внешности, то Юки-Онна принадлежали к тем редким существам, про которых старики шепотом предупреждали: «Внешность — ловушка для глупцов».       Их облик был обманчиво прекрасен — высокие, почти воздушные фигуры, будто выточенные из хрусталя резцом самого искусного мастера. Длинные, часто синие или белоснежные волосы струились по спинам, переплетаясь с падающим снегом. Кожа — фарфорово-бледная, полупрозрачная, настолько холодная, что не покрывалась румянцем даже в лютый мороз. В лунном свете их силуэты мерцали, как мираж, заставляя путников сомневаться — видят ли они реальное существо или всего лишь игру света на снегу.       Чаще всего с ними сталкивались в горах — в узких перевалах, на заснеженных тропах, где ветер выл, как голодный волк. Они появлялись внезапно: во время метели, когда снег слепил глаза, или в безмолвные ночи при полной луне, когда мир замирал, скованный морозом.       Их методы убийства были столь же прекрасны, сколь и ужасны. Юки-Онна не рвали жертв когтями, не кусали острыми зубами — они просто… приближались. Их ледяное дыхание окутывало человека, постепенно замедляя кровь в жилах, превращая плоть в хрустальную статую. Некоторые легенды гласили, что перед смертью жертва видела самые прекрасные сны, а замерзшее лицо навсегда застывало с блаженной улыбкой.       Но самое страшное было в их глазах. Фиалковые, синие или совсем бесцветные — они излучали такую глубину холода и древнего безразличия, что даже самый храбрый воин мог окаменеть от ужаса. В этом взгляде не было ни злобы, ни ненависти — лишь вечное зимнее спокойствие и легкое любопытство, с каким ребенок наблюдает за тающим снежинками на ладони.       В голове молниеносно прокручивались известные ему легенды, истории выживших и региональные вариации данного существа.       «Снежная невеста» (префектура Ниигата)       Однажды зимней ночью молодой дровосек по имени Такэо наткнулся на прекрасную женщину в белом кимоно, стоящую посреди заснеженного леса. Её синие волосы были украшены ледяными цветами, а кожа светилась, как лунный свет. Она молча протянула ему чашу с сакэ. Такэо, очарованный, выпил — и тут же почувствовал, как холод проникает в его жилы. К утру его нашли замерзшим, с улыбкой на лице и ледяным цветком в руке.       «Похищение в горах Хаккода» (Аомори)       Группа путешественников заблудилась в метель. Один из них, юноша по имени Хироши, отстал от товарищей и встретил девушку с глазами цвета зимнего неба. Она повела его за собой, обещая укрытие. Когда спутники нашли его, он стоял в ледяной пещере, обнимая статую изо льда — свою же замерзшую тень.       «Ледяная колыбельная» (Хоккайдо)       Рыбак Акира утверждал, что в бурю видел, как Юки-Онна качала на руках младенца, завернутого в снежные покровы. Когда он попытался приблизиться, женщина исчезла, оставив лишь ледяной осколок в форме слезы. С тех пор в той бухте никто не рыбачил — вода там никогда не замерзала, даже в самые лютые морозы.       Самурай с обожжённым сердцем (префектура Ямагата)       Самурай Рюносуке столкнулся с Юки-Онной на заснеженном мосту. Она коснулась его груди, но его амулет с солнечным камнем раскалился докрасна, обжигая ей руку. Дух вскрикнул и исчез, но Рюносуке до конца жизни носил на груди шрам в виде ладони. Говорят, в полнолуние он чувствовал холод, даже умирая в жаркой бане.       Митико и её талисман (Сикоку)       Митико, девочка-сирота, встретила Юки-Онну у горячего источника. Та предложила ей «вечный сон», но Митико бросила в неё горсть соли (по совету странствующего монаха). Дух отступил, но с тех пор каждую зиму у дверей Митико находили ледяные фигурки — то ли угрозу, то ли подарок.       Путник, который не обернулся (Кюсю)       Юки-Онна преследовала путника три дня, но он помнил наказ: «Не смотри ей в глаза». Он дошёл до деревни, но когда на пороге обернулся — увидел лишь свою заледеневшую тень. С тех пор он жил, но отбрасывал только прозрачное, как лёд, отражение.       Тохоку: Синие или серебристые волосы, платья из снежной кружевной ткани. Часто появляются с ледяными веерами.       Хоккайдо: Высокие, почти прозрачные, с длинными ногтями, похожими на сосульки. Говорят, их голоса звучат, как треск льда.       Кансай: Носят маски изо льда, скрывающие лица. Под маской — пустота или второе, демоническое лицо.       Окинава (редко): Морские Юки-Онны — с жемчужными волосами и плавниками вместо ног. Замораживают жертв в прибрежных пещерах.       Всех объединяет неестественная красота, отсутствие дыхания и способность растворяться в метели.       Его синие глаза, широко раскрытые, отражали бледный лик Юки-Онны — настолько прекрасный, что это вызывало физическую боль где-то глубоко в груди. «Так вот как умирают…» — пронеслось в голове, пока его разум цеплялся за последние крупицы здравомыслия.       Пальцы непроизвольно впились в обледеневшую землю, вырывая клочья мерзлой травы. Дыхание превратилось в прерывистые белые клубы, каждый выдох давался с трудом — будто ледяные пальцы уже сжимали его горло. Где-то на краю сознания теплилась мысль: «Беги! Двигайся!» Но тело не слушалось, завороженное этим сверкающим, как зимнее утро, существом. Юки-Онна слегка наклонила голову, и её синие волосы, украшенные ледяными кристаллами, мягко колыхнулись. В этом движении была странная, неестественная грация — словно перед ним двигалась не живая девушка, а кукла, подвешенная на невидимых нитях. Её губы приоткрылись, и Хару увидел, как из них вырвалось облачко пара — только не тёплого, как у людей, а холодного, синеватого, оставляющего на траве иней. «Так они и заманивают…» — вспомнились ему рассказы у костра. Демоны-оборотни, принимающие облик беспомощных красавиц. Эта могла бы притвориться заблудившейся девушкой, дрожащей от холода, могла попросить помощи… И ни один мужчина не устоял бы. Но здесь, в этом проклятом месте, она даже не пыталась скрывать свою природу — зачем, когда её жертва и так уже в ловушке?       Где-то вдали, будто сквозь толщу воды, доносился храп Исао. Старик продолжал спать, не подозревая, что его напарник уже на краю гибели. «Хотя бы он выживет…» — подумал Хару с горькой иронией. Его собственное тело медленно немело, пальцы теряли чувствительность, а в висках стучало: «Это конец. Конец. Конец…»       Старожилы шептались, что дыхание Юки-Онны — это сама суть зимней погибели. Один лишь её ледяной выдох мог разметать тяжёлые дубовые ставни, словно они были бумажными, позволив ей проскользнуть в тёплые жилища, где невинные жертвы мирно почивали под шерстяными одеялами. Хару помнил, как старая нянька в приюте, чьи морщинистые руки дрожали над вязанием, рассказывала, что находили таких несчастных — их лица застывали в вечном удивлении, а на ресницах сверкали крошечные кристаллики льда, будто они плакали перед смертью.       В те времена, когда Хару был ещё ребёнком, нападения нечисти не были чем-то из ряда вон выходящим. В деревнях по осени проводили обряды очищения, а странствующие монахи продавали защитные амулеты за миску похлёбки. — Особенно активны они в крещенские морозы, — бормотал старый сторож, поправляя рваные варежки, — когда даже воробьи замерзают на лету. Его жёлтые глаза бегали по сторонам, будто он и сам ожидал увидеть в сумерках бледный силуэт.       В приюте Юки-Онна вскоре стала занимать почётное место в пантеоне детских страшилок. — Если не будешь слушаться, ледяная мать заберёт тебя, — шипела старшая девочка, её пальцы с синяками от холода внезапно сжимали плечо малыша. Хару, тогда ещё совсем крошка с белыми, как у самой снежной демоницы, волосами, забивался под одеяло, представляя, как за окном медленно кружится прекрасная женщина.       Особенно страшно становилось в январе, когда метели выли, как голодные волки. Воспитательницы строго-настрого запрещали выходить во двор после заката. — Она любит красивых детей, — шептались малыши, бросая взгляды на Хару, — особенно беловолосых.       И действительно — то и дело находили заиндевевший трупик, его лицо сохраняло детскую округлость, а пальчики сжимали пригоршню снега, словно в последний момент ребёнок пытался слепить снежного ангела.       Эти демоницы были утончёнными гурманами в своём роде. В отличие от простых упырей, что довольствовались плотью, Юки-Онна высасывали саму душу, оставляя лишь ледяную оболочку. — Они как вампиры, — объяснял странствующий монах, показывая детям амулет с солнечным символом, — только вместо крови пьют человеческое тепло. — Его жёлтый клык сверкнул, когда он ухмыльнулся. — А кто из вас самый тёплый? А?       Мысли проносились в голове Хару с бешеной скоростью, образуя хаотичный вихрь из страха, отчаяния и странного очарования. Его тело, предательски неподвижное, казалось намертво вмёрзло в покрытую инеем землю — пальцы ног онемели, колени подкашивались, а руки дрожали мелкой дрожью, беспомощно свисая вдоль тела. «Двигайся! Хоть палец, хоть веко!» — яростно приказывал он себе, но мышцы не слушались, завороженные этой ледяной красотой.       Её улыбка была столь же прекрасна, сколь и неестественна — губы растягивались ровно, без единой морщинки у глаз, будто маска из тончайшего фарфора. А эти глаза… лиловые, глубокие как зимнее небо перед бураном, они отражали его собственное бледное лицо с выражением животного ужаса. В их глубине мерцало что-то манящее, словно обещающее покой после долгих страданий. «Как же я глуп…» — пронеслось в голове Хару, когда он осознал, что уже почти поддаётся этому гипнотическому взгляду.       Где-то в глубине сознания всплыли обрывки знаний: «Маг огня мог бы… Солнечный кристалл… Молитва к богам рассвета…»       Но он был всего лишь рабом-шахтёром — грязным, измождённым, с пустыми карманами и руками, знающими лишь тяжесть кирки. Его единственное «богатство» — белые волосы, делающие его похожим на саму смерть, что сейчас стояла перед ним. Для него слова «Юки-Онна» и «смерть» действительно означали одно и то же. Ни побега, ни спасения, ни последнего геройского жеста — только медленное окоченение под взглядом этой прекрасной ледяной статуи.       Ледяная маска совершенства вдруг дрогнула. Исчезла та жутковато-идеальная улыбка, сменяясь выражением, от которого у Хару перехватило дыхание — это было… беспокойство? Его синие глаза расширились, когда он наблюдал, как тонкие брови духа чуть приподнялись, а губы сжались в едва заметной гримасе. В фиалковых глазах, ещё секунду назад холодных и бездонных, теперь плескалось что-то удивительно человеческое — тревога, растерянность, даже капля вины. «Она… переживает?» — мысль казалась абсурдной. Его пальцы, до этого вцепившиеся в подол майки, слегка разжались. Лёд в жилах вдруг оттаял на мгновение, сменившись странным теплом. Юки-Онна опустила голову, и её синие пряди упали на лицо, скрывая выражение, но Хару уже успел заметить — уголки её губ дрогнули, а в глазах появилась влажность, совсем как у обычной девушки перед слезами.       Внезапное чувство вины кольнуло Хару острее любого мороза. Он машинально вытянул руку, сам не понимая зачем — утешить? Извиниться? Но тут же одёрнул себя: «Она же собиралась меня убить!»       Однако вид её сгорбленных плеч, дрожащих, или это ему показалось, пальцев, неловко теребящих край плаща, вызывал противоестественное желание… защитить её. «Что за чёрт…» — Хару почувствовал, как его собственное выражение лица меняется. Страх ещё витал где-то на периферии сознания, но теперь его оттесняло нарастающее недоумение. В легендах никогда не упоминалось, чтобы ледяные духи испытывали угрызения совести. Они были олицетворением безжалостной зимы — красивыми, но бездушными, как сосульки.       А эта… эта смотрела на него теперь почти умоляюще, будто прося прощения за свой же собственный ужасающий облик. Её рука поднялась в нерешительном жесте — не когтистая лапа убийцы, а тонкие пальцы с изящными ногтями, дрожащие в воздухе, будто боясь прикоснуться. «Ты… ты не хочешь меня убивать? А что если… не все они монстры?» — Пальцы Хару непроизвольно сжались, ощущая под ногтями шероховатость своей рваной рубахи. — «Может, они стали такими… потому что все их так называют? Потому что все боятся, ненавидят, пытаются уничтожить?»       Перед его внутренним взором внезапно возник образ приказчика — того самого, что сегодня утром с довольной ухмылкой наблюдал, как старик Исао корчится от боли. Хару машинально коснулся затылка, где уже формировался болезненный бугор после того, как его швырнули на камни. Кожа на кончиках пальцев все еще горела странным покалыванием — след прикосновения к окровавленной спине старика, к этим жутким рубцам от плети… «Кто здесь настоящий монстр?» — горькая мысль пронзила сознание острее любого ледяного ветра. Его губы дрогнули в почти невесомой, но горькой усмешке. Люди могли издеваться над слабыми, наслаждаться чужими страданиями — и при этом считать себя «нормальными». — «А эти… существа… они хотя бы не притворялись добрыми перед тем, как убить. Что делает монстра монстром? Острые когти? Ледяное дыхание? Или, может, те, кто с лёгкостью поднимает руку на слабого, кто видит в чужих страданиях развлечение?.. В приюте нас учили: демоны — воплощение зла. Но разве приказчик, бьющий стариков, не демон в человеческой коже? А я? Разве не становился монстром, мечтая в отчаянии о смерти обидчиков? Она стоит передо мной — дух зимы, созданный убивать. Но в её глазах… та же боль, что и у нас, людей. Может, зло — это не сущность, а выбор? Каждый день, каждое мгновение — возможность стать либо палачом, либо тем, кто протянет руку, даже зная, что её могут отсечь… Если даже ледяной дух способен на раскаяние — что тогда делает нас, людей, по-настоящему чудовищами?»       Мысленный поток Хару внезапно оборвался, когда Юки-Онна плавно поднялась с камня. Её движение напоминало танец снежинки на ветру — лёгкое, почти невесомое. Белый плащ колыхнулся, словно живой, обнажив на мгновение тонкие лодыжки, обутые в нечто среднее между сандалиями и ледяными кристаллами.       Неожиданно она совершила прыжок, от которого у Хару перехватило дыхание — высокий, грациозный, будто подчиняющийся иным законам физики. Её синие волосы распустились веером, сверкая в воздухе, как рассыпанные сапфиры, прежде чем она опустилась на снежную ветвь старой сосны. Дерево даже не дрогнуло, будто приняв в свои объятия часть самой зимы.       Хару непроизвольно подался вперёд, забыв об осторожности. Его босые ноги вросли в снег, но он уже не чувствовал холода — только странное, щемящее предвкушение.       Юки-Онна сложила руки перед грудью в изящном жесте, напоминающем молитву. Её длинные ресницы, покрытые инеем, опустились, закрывая фиалковые глаза. И тогда — она запела.       Первый звук поразил Хару сильнее любого ледяного прикосновения. Её голос был подобен звону замерзающего ручья — чистый, высокий, пронизывающий до самых костей. Мелодия вилась между деревьями, заставляя снежинки танцевать в такт.       И тогда произошло чудо. Снег на ветвях зашевелился, сформировав крошечные фигурки — сотни миниатюрных человечков с глазами-бусинками и ручками из сосновых иголок. Они закивали, запрыгали, и… запели в ответ. Их хор напоминал шёпот метели — нежный, многоголосый, завораживающий.       Хару почувствовал, как по его щекам катятся слёзы. Они замерзали, прежде чем достигнуть подбородка, оставляя ледяные дорожки. В этом мгновении он вдруг понял — перед ним не просто убийца. Это было нечто большее. Дух зимы во всей её противоречивой красоте — смертоносной и созидающей одновременно.       Да. Именно такой была моя первая встреча с ней. Мне и раньше доводилось слышать о родственных душах, или, как их еще называют, соулмейтах. Кто-то нашел друг друга еще в приюте и даже покинул его рука об руку. Кто-то дал обещание держать связи однажды встретиться, после начав новую жизнь. Но не я. Жители приюта были для меня товарищами по несчастью, братьями-сестрами, но не теми, с кем бы я ощутил подобную связь. Узнают эти родственные души по-разному. У кого-то это особые символы и приметы. Кто-то чувствует то же, что и его будущий «друг», «возлюбленный», будь то боль или даже раны. У кого-то это отражается на внешности. А еще есть так называемые нити судьбы.       В приюте, среди серых стен и таких же серых будней, часто говорили о родственных душах - соулмейтах. Он видел, как некоторые дети находили друг друга - две одинокие половинки, вдруг сложившиеся в целое. Помнил пару, покинувшую приют вместе, держась за руки так крепко, будто боялись, что их разлучат. "Но не я..." - горькая усмешка скривила его губы. Для него другие сироты были товарищами по несчастью, временным утешением в холодные ночи, когда хотелось прижаться к чьему-то тёплому боку. Но никогда - тем, от чьего присутствия перехватывало дыхание, от чьей улыбки теплело внутри, даже в самый лютый мороз.       Он наблюдал, как снежные человечки танцуют под её песню, и думал о том, как люди находят своих соулмейтов. Кто-то - по особым приметам: одинаковым родинкам, странным символам, появляющимся на коже в полнолуние. Другие - через боль, внезапно ощущая чужие раны на собственном теле. Хару однажды видел девочку, которая вдруг закричала и схватилась за бок - ровно в тот момент, когда её друг упал на вилы в сарае.       А ещё были те, чья внешность менялась при встрече с родственной душой - волосы приобретали новый оттенок, в глазах появлялись искры. Старая Мина шептала о "нитях судьбы" - невидимых глазу, но таких прочных, что даже смерть не могла их разорвать. "Но как я мог предположить..." - его взгляд скользнул по синим волосам Юки-Онны, по её бледным пальцам, ведущим невидимый оркестр снежных созданий, - "...что моя родственная душа окажется духом зимы?"       В груди что-то ёкнуло, когда один из снежных человечков спрыгнул с ветки и, подпрыгивая, приблизился к его босым ногам. Крошечная ледяная ручка дотронулась до его большого пальца, и Хару почувствовал не холод, а странное тепло - как первое весеннее солнце на проталине.       Основная красная — связывающая тебя с твоей второй половинкой. Говорят, что идут они от сердца к сердцу. Есть и другие, от рук, глаз, означающие друзей, семью и даже врагов. По ним же можно определить отношения между теми или иными людьми. Но видеть их способен далеко не каждый, так что приходится ориентироваться на свои чувства и голос сердца. Меня в тот момент одолевали как эти самые сигналы встречи с родственной душой, так и страх, ведь кто же знал, что ею окажется… она. Чуть позже я узнал, что она действительно не хотела меня напугать и совершенно не ожидала такой реакции, так что решила успокоить столь необычным, но все же запомнившимся мне навсегда, образом. Есть еще слухи о том, что поют они своим жертвам, дабы те успокоились и не пытались убежать, а стояли и слушали песню, пока будут замерзать насмерть. Но не в этом случае. Так я понял, что далеко не вся нечисть такая, какой кажется на первый взгляд. Удивительно, что пацан вроде меня смог стать для кого-то родственной душой, особенно для нее. — Ты что же, Хару-кун, на девичью красу даром глаза пялишь? — её голос звенел, как лёд на весеннем ручье, в нём слышались и насмешка, и какое-то странное тепло. Юки-Онна склонила голову набок, и синие пряди упали ей на плечи, переливаясь в свете заходящего солнца. — Я слышала, за такое некоторые деньги берут. Повезло тебе, что мне они не нужны.       Её улыбка внезапно стала почти человеческой — лукавой, чуть кокетливой, с едва заметной ямочкой на левой щеке. В тот же миг её фигура рассыпалась на тысячи белых лепестков и снежинок, закружившихся в причудливом танце. Хару невольно зажмурился, чувствуя, как ледяные кристаллики щекочут его лицо, но не причиняют боли — лишь лёгкое покалывание, словно сотни крошечных звёздочек касаются кожи.       Когда он открыл глаза, она уже сидела на своём камне, по-девичьи свесив ноги и похлопывая ладонью по поверхности рядом. — Иди сюда. Поговорим маленько, — в её голосе появились новые нотки — что-то среднее между приказом и мольбой.       Хару почувствовал, как в груди защемило. Страх ещё витал где-то на периферии сознания, но теперь его теснило другое чувство — мужское самолюбие. Он выпрямил спину, и тут же пожалел, когда рваная майка зацепилась за незажившие следы плетей, провёл рукой по белым волосам, пытаясь придать им хоть какое-то подобие порядка. "Чёрт, ну и положение..." — мысленно выругался он, ощущая, как предательски дрожат колени. — "Она же вроде как девчонка. Даже если... ну, снежная. А я, как последний трус, трясусь".       Он сделал шаг вперёд, стараясь идти как можно увереннее, но босые ноги предательски скользили по подтаявшему теперь снегу. "Хотя бы не упасть..." — мелькнула мысль, когда он уже почти достиг камня. Вдруг он почувствовал лёгкий холодок на запястье — один из снежных человечков поддерживал его, словно понимая, как важно сейчас сохранить лицо.       Крошечные ледяные человечки бережно подхватили Хару под локти, их миниатюрные ручки удивительно тёплые на ощупь, словно солнечные лучи, застывшие в снежинках. Они аккуратно усадили его на камень, при этом самый смешной из них - с веточкой вместо сабли - даже отряхнул ладонью его рваные штаны. — Спасибо за приглашение... — начал Хару, стараясь придать голосу твёрдость, но слова вышли предательски сдавленными. — ...но мне придётся отказать. Некогда разговаривать. Мы уже, считай, проспали...       Он попытался сделать строгое лицо, но чувствовал, как по щекам расползается предательский румянец, жаркий вопреки окружающему холоду. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на другом конце долины. Особенно когда её синие волосы слегка колыхнулись от ветерка, осыпая его плечи ледяной пыльцой. — Если в скором времени не вернёмся... — голос сорвался на фальцет, и он поспешно сглотнул, — ...с нас обоих шкуру живьём спустят.       Внутри всё сжималось от осознания абсурдности ситуации: он, раб-шахтёр в рванье, отказывает духу зимы, чей голос звучал для него чище колокольного звона, чья красота затмевала всё, что он видел за свои шестнадцать лет. Даже лучшие воспоминания из приюта - первые подснежники, праздничные фонарики - меркли перед этим видением.       Юки-Онна наблюдала за его попытками сохранить достоинство, и вдруг её фиалковые глаза сузились от весёлого озорства. Она прикрыла рот изящной ладонью, но сдержанный смешок всё равно вырвался - звонкий, как льдинка, упавшая в хрустальный кубок. — О-хо-хо, — её смех перелился серебристыми перекатами, — да ты, я смотрю, не только храбрец, но и комедиант! "Шкуру спустят", говорит, когда перед ним сидит та, кто может эту шкуру... ммм... охладить одним лишь взглядом.       Она игриво подмигнула, и в этот момент Хару вдруг осознал страшную правду - он уже не боялся. Нет, это было что-то другое... что-то от чего в груди щемило, а в пальцах пробегали странные мурашки, совсем не от холода. — Будет тебе наигрыш вести. Иди, говорю. Дело есть. Обещаю, это ненадолго.       Голос Юки-онны прозвучал мягко, но с той самой ноткой загадочности, от которой по спине Хару пробежали мурашки. Он замер, невольно задержав взгляд на её лице — на этих фиалковых глазах, чуть прищуренных от лёгкой усмешки, на бледных губах, приоткрывшихся в полуулыбке. Её холодное дыхание коснулось его кожи, и парень почувствовал, как по телу разливается странное тепло, будто от стыда или… чего-то ещё, чего он не мог понять.       Делать нечего — пришлось послушаться. Да и не то чтобы он хотел сопротивляться. Внезапно мысль о том, чтобы убежать, показалась Хару глупой. Если бы не работа, он бы с радостью остался — просто так, без причины. — Х-хорошо… — пробормотал он, смущённо отводя взгляд. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, будто пытаясь удержать это новое, странное чувство где-то внутри.       Юки-онна наблюдала за ним с тем же спокойным выражением, но в её взгляде мелькнуло что-то тёплое — будто она видела его смятение и находила это забавным.       И тут она протянула руку. Ладонь вверх.       Хару замер.       Между её тонкими пальцами вспыхнуло голубое сияние — мягкое, как зимний рассвет. Оно закружилось, сгустилось, и… в её руке расцвела крошечная ледяная роза. Хрустальные лепестки переливались, словно наполненные внутренним светом, а тонкий морозный пар струился между них, окутывая её пальцы дымкой. — Возьми.       Голос её звучал тише, почти шёпотом, но Хару услышал каждое слово так отчётливо, будто оно проникло прямо в голову.       Он медленно, будто в трансе, протянул руку. Его пальцы дрожали — от холода? От волнения? От того, что он никогда в жизни не получал подарков?       В момент, когда он взял цветок, их пальцы случайно соприкоснулись.       Лёд.       Резкий холод пронзил кожу, и Хару чуть не дёрнулся, но… не отдернул руку. Это не было больно. Наоборот — странное, почти гипнотическое ощущение, будто лёгкий мороз пробежал по венам, оставив после себя мурашки и лёгкое головокружение. — Х-холодно… — вырвалось у него, но в голосе не было ни страха, ни недовольства.       Юки-онна рассмеялась — звук, похожий на звон ледяных колокольчиков. — А ты стойкий, Хару-кун. Его лицо моментально вспыхнуло. Пар из ушей? Почти. Капля на затылке? Однозначно. Он потупился, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. "Почему она… так со мной?.."       А где-то за спиной, под старым деревом, мирно похрапывал Исао, совершенно не подозревая, что его напарник вот-вот растает от одного только взгляда этой загадочной незнакомки. «Это… первый подарок в моей жизни».       Мысль ударила с неожиданной силой, заставив сердце сжаться. В приюте никто никогда ничего не дарил — не потому, что были злыми, а потому, что у них самих не было лишнего. Игрушки передавались из рук в руки, одежда — по мере роста, сладости — только по праздникам, да и то по крошечному кусочку на всех. «Няня Мика иногда гладила меня по голове, если я хорошо справлялся с уборкой. Старшие мальчишки делились хлебом, если видели, что я не наелся… Но чтобы вот так — просто так, без причины…»       Ледяная роза в его ладони казалась хрупкой, почти невесомой, но в то же время — невероятно ценной. Хару боялся пошевелиться, словно от одного неловкого движения она могла рассыпаться, исчезнуть, превратиться в воспоминание, которое потом будет греть и колоть одновременно. «Почему она… мне?»       Он украдкой взглянул на Юки-онну. Её фиалковые глаза смотрели на него с тихим ожиданием, будто она знала, что происходит у него внутри. Знала и… понимала? «Если бы я попытался объяснить это Исао, он бы только хмыкнул и сказал: "Дурак, это же просто льдинка". Но…»       Но для него это было куда больше.       Холод от прикосновения её пальцев всё ещё жил в его коже, но теперь он казался не чужим, а… своим. Как будто часть её таинственного, снежного мира на секунду коснулась его — и оставила след. «Я… хочу сохранить это. Даже если она исчезнет, даже если всё это окажется сном…»       Он сжал розу чуть крепче, чувствуя, как лёд слегка подтаивает от тепла его ладони. «Я запомню». "Кажется, я начинаю к этому привыкать",— пронеслось в сознании Хару, и он тут же резко замотал головой, будто пытаясь отогнать саму мысль. От этого внезапного движения белые пряди, выбившиеся из хвоста, упали ему на лицо, но даже они не могли скрыть яркий румянец, заливший щеки до самых кончиков ушей. - "Ч-что за глупости..." — мысленно выругался он сам на себя, чувствуя, как сердце бешено колотится под потертой майкой.       Юки-онна наблюдала за его реакцией, прикрыв рот изящной ладонью, но плечи ее предательски подрагивали от сдерживаемого смеха. Фиалковые глаза искрились весельем, а в уголках губ пряталась лукавая улыбка. — Прости, — ее голос звучал мелодично, словно перезвон ледяных колокольчиков, — просто ты слишком милый, Хару-кун.       Он буквально ощутил, как в груди екнуло — не просто застучало сильнее, а сделало что-то странное, будто кувыркнулось через голову. "Неужели это... тот самый эффект стрелы Купидона, о котором шептались девчонки в приюте?" — мелькнула абсурдная мысль, от которой лицо вспыхнуло еще ярче.       Ледяная роза в его руках, вопреки ожиданиям, не таяла. Ее хрустальные лепестки переливались голубоватым светом, будто впитав в себя частичку зимнего неба. Пальцы Хару неловко сжимали хрупкий стебель — он совершенно не знал, что делать с этим неожиданным даром.       Заметив его замешательство, Юки-онна мягко забрала цветок из его дрожащих рук. Ее холодные пальцы на мгновение коснулись его кожи, и Хару почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Дай-ка сюда, — прошептала она, вставая на цыпочки, чтобы аккуратно вплести ледяной цветок в его белые пряди у виска.       Он замер, боясь пошевелиться, чувствуя, как ее дыхание — холодное, с легким ароматом свежего снега — касается его щеки. В этот момент Хару заметил крошечные узоры инея на ее ресницах и едва уловимую дымку морозного пара, окружавшую ее лицо, словно живое облачко. — Вот, теперь прекрасно, — отступив на шаг, она сложила ладони перед грудью и довольно прикрыла глаза, будто любуясь своей работой. Ее длинные синие волосы, перехваченные лентой со снежинками, мягко колыхнулись от движения.       Хару машинально потянулся к цветку в своих волосах, но остановился, боясь повредить хрупкое творение. — С... Спасибо, — выдавил он наконец, чувствуя, как язык будто прилип к небу. Голос звучал хрипло и неуверенно, совсем не так, как ему хотелось бы.       Хару замер на мгновение, ощущая странную нереальность происходящего. Ледяной цветок в волосах по-прежнему излучал легкий холодок, напоминая о своем существовании. "Это... точно реально?" — пронеслось в его голове. - "Может, я все же заснул у шахты, а все это — просто сон? Или галлюцинация от перегрева? Или... может, я вообще где-то потерял сознание, и сейчас мой мозг рисует эту фантазию, чтобы спастись от кошмара?"       Он украдкой ущипнул себя за запястье — достаточно сильно, чтобы оставить красноватый след на бледной коже. Боль была вполне реальной. Но разве это что-то доказывало? Ведь во сне тоже иногда чувствуешь боль...       Не в силах больше терзаться сомнениями, Хару медленно направился к ближайшему ручью. Его босые ноги ощущали каждую травинку, каждый камешек под собой — такая детализация казалась почти неестественной. "Если это сон, то почему все так... осязаемо?"       Юки-онна не стала его останавливать. Она лишь удобнее устроилась на своем каменном "троне", подперев голову изящной ладонью. Ее фиалковые глаза полуприкрылись, приняв мечтательное выражение, а губы растянулись в загадочной улыбке, полной невысказанных мыслей.       Когда она слегка наклонила голову, длинный синий хвост соскользнул с плеча, рассыпавшись темно-лазурным водопадом почти до самой земли. Несколько прядей, перехваченных лентой со снежинками, мягко колыхались на весеннем ветерку, будто живые.       Хару резко плеснул в лицо горстью ледяной воды, зажмурившись от неожиданного холода. Капли стекали по его бледной коже, цепляясь за ресницы, но когда он открыл глаза — в дрожащей глади ручья по-прежнему отражалось его лицо с белыми волосами, в которые был вплетен тот самый хрустальный цветок. Ледяной лепесток, касаясь виска, излучал легкое голубоватое свечение. "Не исчезло..." — сердце учащенно забилось.       Он сжал пальцы в кулак, затем резко ущипнул себя за запястье — так сильно, что на бледной коже тут же проступил красный след. — Ой! — невольно вырвалось у него. Боль была слишком реальной, слишком осязаемой.       Юки-онна при этих звуках слегка вздрогнула. Ее фиалковые глаза расширились, в них мелькнуло что-то похожее на беспокойство, но почти сразу сменившееся пониманием. Она тихо кивнула сама себе, будто подтверждая какую-то догадку. — Хару-кун... — ее голос прозвучал необычно мягко, почти с нежностью, которую он раньше не слышал.       Не дожидаясь ответа, она плавно поднялась с камня. Ее движения были грациозными, словно танец снежинки на ветру. Повернувшись к нему спиной, она пальцами развязала завязки плаща — тяжелая белая ткань бесшумно соскользнула на землю, открыв взору совершенно неожиданный наряд.       Под плащом оказалось черное платье без рукавов, доходящее до лодыжек. Темная ткань контрастировала с ее фарфоровой кожей, а по подолу рассыпались вышитые серебристые снежинки — точь-в-точь как на ленте в ее волосах.       Солнечные лучи, падая на ее обнаженные плечи и руки, заставляли кожу буквально сверкать — не просто блестеть, а излучать внутренний холодный свет, будто под тонким эпидермисом скрывался самый настоящий лед.       Хару застыл, чувствуя, как дыхание перехватывает. Его темно-синие глаза расширились, когда она медленно спустила верхнюю часть платья, обнажая спину. "Это... не может быть сном..." — пронеслось в голове.       На ее безупречно белой коже, начинаясь от шеи и заканчиваясь чуть выше поясницы, расходился замысловатый темно-синий узор. Он напоминал гигантскую снежинку, но при ближайшем рассмотрении оказывался куда сложнее — тысячи переплетающихся линий складывались в древние символы, будто выгравированные самой природой. Узор пульсировал едва заметным голубоватым светом, как будто под кожей текла не кровь, а сама магия зимних духов. — Видишь? — ее голос донесся тихо, но четко. — Это печать моего рода. Ее нельзя подделать... или увидеть во сне, если тебе не позволено.       Хару непроизвольно шагнул ближе, рука сама потянулась к узору, но замерла в сантиметре от кожи. Он чувствовал исходящий от нее холод — не болезненный, а... притягательный. — Ну что, — голос Юки-онны прозвучал игриво, пока она ловко застегивала платье и поднимала с травы белоснежный плащ. Её пальцы на мгновение задержались на ткани, оставляя на ней лёгкие узоры инея. — Теперь признал меня, Хару-кун? — Она накинула плащ на плечи, и в этот момент ветерок подхватил полы одежды, заставив их колыхаться, словно крылья снежной птицы.       Её смех снова зазвенел в воздухе — лёгкий, как перезвон ледяных колокольчиков, но в то же время тёплый и искренний. Фиалковые глаза прищурились от веселья, а на бледных щеках появился едва заметный румянец, будто от мороза. — Ты не пугайся, — добавила она, поправляя прядь синих волос, выбившуюся из хвоста. — Худого тебе не сделаю. Обещаю.       Хару почувствовал, как жар разливается по его лицу. "Опять смеётся надо мной... как над ребёнком!" — пронеслось у него в голове. Грудь сдавило странное чувство — смесь досады, смущения и чего-то ещё, чего он не мог определить. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но эта боль казалась ничтожной по сравнению с тем, что творилось у него внутри. — Кого мне бояться, коль я в горе работаю! — его голос прозвучал резче, чем он планировал, и эхом разнёсся по округе. Даже старик Исао на мгновение перестал похрапывать, будто услышал его сквозь сон. — Уж не тебя точно!       Он широко распахнул глаза, осознав, что только что повысил голос на снежного духа. Но отступать было поздно — слова уже сорвались с губ. В голове мелькнула мысль: "Что со мной? Почему я так реагирую?"       Юки-онна замерла, её улыбка на мгновение стала неподвижной. Но затем её глаза вновь заискрились весельем, а губы дрогнули в ещё более лукавой ухмылке. Она склонила голову набок, и синие пряди мягко упали ей на плечо. — Ого, — прошептала она, прикрыв рот рукой. — Кажется, я задела твоё самолюбие, Хару-кун. А так рада слышать.       Юки-онна слегка наклонила голову, и синие пряди скользнули по её плечу, когда она заговорила снова. Её голос, обычно звонкий и игривый, теперь звучал мягко, но с неожиданной твёрдостью: — А так я рада это слышать, — её губы изогнулись в лёгкой улыбке, но в фиалковых глазах читалась серьёзность. — Мне как раз нужен тот, кто ничего не боится.       Она сделала паузу, изучая его реакцию. "О чём это она?" — мелькнуло у него в голове. — Могу я попросить тебя об одной услуге? — её голос стал тише, почти шёпотом, но каждое слово звучало отчётливо.       Хару неуверенно кивнул, чувствуя, как сердце забилось чаще. — Не бойся, — она протянула руку, как будто собираясь коснуться его плеча, но остановилась в сантиметре от него. — Ничего особо трудного в этом нет.       Она выпрямилась, и вдруг её осанка изменилась — стала царственной, полной достоинства. Даже воздух вокруг, казалось, застыл, наполняясь холодной энергией. — Когда увидишь своего приказчика, подойди к нему и скажи... — её голос зазвучал иначе, с металлическими нотками, будто морозный ветер гудел среди скал. — Постарайся не забыть мои слова, это очень важно.       Она сделала глубокий вдох, и когда заговорила снова, её слова висели в воздухе, словно ледяные кристаллы: — «Я, Юки-Онна, хозяйка этих мест, велю тебе, душному козлу, убираться с этого рудника. Это мой дом, и с каждым днём ты ломаешь его всё больше и больше. Продолжишь в том же духе — и я лишу тебя всего того, ради чего ты это делаешь. Спрячу все сокровища, которые, к слову, тоже принадлежат мне, так глубоко, что никто и никогда их больше не найдёт.»       Её глаза вспыхнули голубым светом на последних словах. В этот момент она выглядела не просто странной девушкой — она была духом, древним и могущественным. — Запомнил, Хару-кун? — её голос снова стал мягким, почти нежным, но в нём чувствовалась стальная уверенность. — Говоришь, никого не боится? Вот и скажи ему, как я велела.       Она повернулась, и её взгляд упал на спящего старика. Выражение её лица мгновенно изменилось — в глазах появилась грусть, а губы сжались в тонкую линию. — А теперь иди, — прошептала она. — Тому бедному дедушке... — её голос дрогнул, — лучше ничего не говори. Измождённый он человек. Незачем его тревожить и во всё это впутывать.       Она провела рукой по воздуху, и лёгкие снежинки закружились вокруг спящего старика, оседая на его потрёпанной одежде. — Я видела, как ему сегодня досталось, — продолжила она, и в её голосе звучала неподдельная забота. — Можешь о нём не беспокоиться. Я ему немного помогу.       Юки-онна мягко опустилась на колени рядом со спящим стариком. Её пальцы, излучающие лёгкое голубоватое сияние, коснулись его морщинистого лба. Мгновение — и по телу Исао пробежала волна мерцающего света, затягивая царапины, разглаживая синяки. Даже глубокие морщины на его лице стали менее заметными, будто годы тяжёлого труда частично стёрлись. "Она... действительно исцеляет его..." — Хару заворожённо наблюдал, как потрёпанная одежда старика буквально "зашивается" сама собой, нитки будто оживали под её магическим прикосновением. На грубой ткани появились тонкие узоры из инея, которые через мгновение растаяли, оставив после себя чистую, почти новую одежду. — Теперь с тобой всё будет в порядке, — прошептала Юки-онна, и её голос звучал так тепло, что Хару невольно удивился. "Почему она так добра к незнакомцу? Разве демоны... такие?"       Она поднялась, хлопнула в ладоши — резкий звук, похожий на треск ломающегося льда, — и в тот же миг её тело начало рассыпаться на тысячи белых лепестков. Они закружились в изящном вихре, подхваченные невидимым ветром, постепенно растворяясь в воздухе.       Хару инстинктивно протянул руку, пытаясь поймать хотя бы один лепесток, но его пальцы сомкнулись на пустоте. Он огляделся — вокруг никого, только тишина и спящий Исао, чьё дыхание теперь было ровным и спокойным. — Юки...онна? — неуверенно позвал он, и его голос дрогнул. В ответ — лишь шелест листьев.       Тогда он услышал его — голос, звучащий одновременно и рядом, и повсюду, как эхо в горах: — Не забудь мои слова, Хару-кун.       Сердце юноши ёкнуло. Он резко обернулся, но вокруг по-прежнему никого не было. Только последние лепестки медленно опускались на траву, тая при касании. — Сделаешь по-моему... — голос продолжал, и в нём вдруг появились игривые нотки, — ...замуж за тебя выйду! "ЗАМУЖ?!" - мысль ударила, как обухом по голове. Хару замер на месте, широко раскрыв глаза. Его бледное лицо мгновенно превратилось в пылающий помидор, а в ушах застучала кровь. - "Это... шутка? Проверка? Или она... серьёзно?!"       Он стоял, беспомощно хлопая ресницами, чувствуя, как смущение накрывает волной. Горячий пар, казалось, вот-вот пойдёт из его ушей, а сердце колотилось так сильно, что, наверное, было слышно даже спящему старику. "Что мне теперь делать?!" — единственная связная мысль крутилась в его голове, в то время как остальное сознание было полностью парализовано.       Хару сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь в пальцах. Вокруг царила тишина - ни дуновения ветерка, ни шелеста листьев. Лишь равномерное дыхание спящего Исао нарушало эту странную, почти звенящую тишину. "Кажется, она действительно ушла..." - подумал он, ощущая странное смешение облегчения и... разочарования.       Осторожно прикоснувшись к плечу старика, Хару слегка потряс его: - Исао-дзи... Просыпайтесь.       Старик заворчал что-то нечленораздельное, но через мгновение его глаза широко раскрылись. Он резко сел, хватая Хару за руку: - Что случилось? Ты в порядке? - его проницательный взгляд сразу отметил необычное выражение лица юноши. - С тобой что-то произошло.       Хару отвел взгляд, его пальцы непроизвольно сжали край рубахи: - Нет, все... все в порядке. Просто... нам пора возвращаться.       Исао медленно кивнул, но в его глазах читалось недоверие. Он потянулся, и вдруг замер, ощупав свою грудь: - Странно... Боли как не бывало. - Его мозолистые пальцы провели по ткани рубахи, которая еще утром была покрыта дырами. - И одежда...       Его взгляд снова устремился к Хару, полный немых вопросов. Но, увидев, как юноша стиснул зубы и отвернулся, старик лишь тяжело вздохнул: - Ладно, сынок. Каждому свои секреты.       Они молча собрали инструменты. Вся дорога обратно прошла в гнетущем молчании. Хару шел, уставившись в землю, его босые ноги механически переступали через корни и камни. "Замуж... Она действительно сказала это? Или мне все привиделось?" - мысли крутились в голове, как бешеный водоворот. Он машинально коснулся ледяного цветка, все еще вплетенного в его волосы - вещественное доказательство того, что все это было наяву. - "И это задание... Как я вообще подойду к приказчику с такими словами?" - желудок сжался в комок при одной этой мысли. Но почему-то мысль о том, чтобы ослушаться Юки-онну, казалась еще страшнее.       Исао время от времени бросал на него беспокойные взгляды, но хранил молчание. Лишь когда они уже приближались к лагерю, он не выдержал: - Что бы там ни было... Береги себя, парень.       Хару лишь кивнул, не находя слов.       Хару остановился у края шахтного карьера, сжимая виски пальцами. В голове бушевала настоящая метель противоречивых мыслей: "И как мне теперь быть? Сказать приказчику в лицо "душной козел" — все равно что сунуть голову в пасть к дракону." - Он машинально провел языком по пересохшим губам, вспоминая зловонное дыхание начальника, пропитанное дешевым табаком и чем-то еще — чем-то гнилостным, будто и правда его душа разлагалась заживо. - "Хотя... душной козел — это еще цветочки по сравнению с тем, что о нем говорят в бараках."       В памяти всплыли шепотки шахтеров о том, как приказчик однажды заживо... Хару резко встряхнул головой, отгоняя страшные мысли.       Он закрыл глаза — и перед внутренним взором снова возник ее образ: синие волосы, развевающиеся как северное сияние, бледные ресницы, припорошенные инеем, и эти фиалковые глаза... "Что-то в них было... знакомое? Как будто я уже видел этот взгляд где-то..." - Он напряг память, но мысль ускользала, как снежинка на ладони. Лишь оставалось странное ощущение — будто тонкие ледяные нити от того взгляда уже опутали его сердце.       Хару судорожно сглотнул, ощущая, как в груди разливается странное тепло. "Черт, да я и правда хочу войти в ее мир. Хочу узнать, как пахнет настоящий снег, а не эта вечная шахтная пыль. Хочу..."       Мысль прервалась, когда он представил реакцию Юки-онны, если он струсит. "Назовет хвастуном? Посмеется? Или..." - В воображении возникла жутковатая картина — он, замерзшая статуя, стоящая в каком-то ледяном чертоге среди других "трофеев".       Но тут же в памяти прозвучал ее голос: "Замуж за тебя выйду!"       Хару вдруг фыркнул, ощущая, как щеки предательски нагреваются. "Невеста... Да уж, звучит куда приятнее, чем ледяной памятник самому себе." - Он резко выпрямился, сжав кулаки так, что побелели костяшки. - "Была не была! Сделаю, как она велела. Если уж мне суждено сегодня погибнуть — пусть хотя бы последнее, что я увижу, будут ее глаза..."