В темноте

Всего несколько дней до Нового года. Прекрасная пора, разве не так? Вся эта атмосфера торжества, снег, устеливший собой всё вокруг, суета за подготовкой и предвкушение какого-то чуда. Неважно, ребёнок или взрослый, отмечает кто-то или нет — всех одинаково затрагивает тот момент, когда наступает полночь, бьют куранты, а затем они замолкают, и это знак, что начинается новый отсчёт. От таких мыслей возникало приятное ощущение, и Германия любил думать обо всём этом, дразня себя надеждой, что в этот раз его отец отвлечётся от своей работы, и они проведут праздник вместе, как когда-то. Это был бы для него лучший подарок, другого и не надо, однако всякий раз подобные размышления заканчивались тем, что нагоняли на него лишь тоску, ведь его надежда не оправдывалась уже несколько лет подряд. Но сам триколор, не зная, откуда в нём столько стремления, упёрто продолжал верить, и, соблюдая традиции, занимался украшением дома, всё ожидая, что его желание сбудется. Так у Германии намечалась очередная попытка, и пусть она была давно не первой, эта всё же отличалась от остальных, а особенна она была тем, что являлась последней. Парню не хотелось бы с этим примеряться, но учитывая столько неудач, уж не говоря, что подобные поводы возникают нечасто, он задумался о том, есть ли вообще какой-то смысл это продолжать. Это далось ему довольно нелегко, но он точно принял решение, что если всё снова повторится и его проигнорируют, то больше не станет тратить свои силы. Толку? Вот если Рейх придёт, увидит, что даже за день до Нового года дом так и не стал украшен, то, вполне возможно, обратит внимание на то, что делает что-то не так. Такой план казался триколору более эффективным, однако он всей душой желал торжества и потому решил дать отцу последний шанс заметить то, как он старается, ведь в первую очередь он делал это не для себя, а для него и для того, чтобы они вновь сблизились. Ну, а тем временем до грядущего праздника осталась ровно неделя, и это именно тот день, когда он обычно доставал из пыльной подсобки коробку с гирляндами и прочими украшениями. Да, это тот самый день, а радости в нём всё меньше... На территории Германии, точнее, если следовать сегодняшним документам, Третьего Рейха, в принципе, подобные праздники имели немалое значение, а особенно Рождество. Это были самые яркие зимние дни. Люди здесь умели их отмечать и не забывали о традициях. Это уже давно стало чем-то действительно общепринятым и родным, но в самой семье Германии по какой-то злосчастной иронии так не получалось, и, как уже стало привычно, парень занимался подготовкой дома самостоятельно. Он хотел начать с самого утра, тем более, что Рейх всегда уходил на работу рано, но сегодня тот пошёл туда аж после обеда, что несколько удивило немца, хоть в этом и не было чего-то чрезмерно необычного. Как такового графика у его отца не существовало, и тот сам определял, когда и где ему нужно появиться. Вообще, Рейх был очень ответственным. Настолько, что дома появлялся, считай, только переночевать и лишь изредка устраивал себе выходные, которые на самом деле не успевали избавить его от усталости. В связи с такой задержкой до обеда, триколору пришлось немного отложить свои планы. Он хоть и украшал дом в одно и то же число, но всегда делал это, не предупреждая, так сказать, в тайне, чтобы это был такой своеобразный сюрприз и он смог порадовать отца ещё чем-то, кроме как своим поведением. Когда же, после не отличившегося разговорами утра, Рейх ушёл и, казалось, что можно доставать украшения, Германия был кое-как занят, хотя, по большей части, ему просто стало лень, но он пообещал, что сделает это позже и, когда настал вечер, он честно приступил к делу. Сейчас без десяти восемь. За окнами, стёкла которых красовались каймой из морозных узоров, царствовали темнота и холод, выходить туда не возникало никакого желания, однако, к счастью, в самом доме было достаточно тепло, а главное — всё уже почти готово. Германия до сих пор дома один и потому более менее может чувствовать себя спокойно, не боясь, что не успеет закончить до прихода отца. Он был в этом уверен, ведь уходя, тот сказал, что задержится на работе где-то до восьми, плюс, учитывая время на дорогу, что занимает около часа. Волнения вовсе не возникало. Стоило лишь грамотно распорядиться своим временем, и в принципе триколор сумел это сделать, при том, что в этот раз в его списке появились новые пункты. Помимо подсветки и всяких мелочей, создающих особую праздничную атмосферу, Германия вдруг захотел видеть что-то новое: он любил все эти вещи, но спустя года возникло желание как-то разнообразить обстановку. Само собой, купить что-нибудь у него не было возможности, и пришлось думать над тем, можно ли это исправить собственными силами. Он знал, что некоторые люди делают венки из веток всякой хвои и, поскольку украшать ёлку они точно не будут, тоже решил попробовать, для чего нарвал неподалёку от дома еловых веток, ещё до того как на улице успело потемнеть. Подобным рукоделием он занимался впервые, но, обходя стороной некоторые недостатки, как ему казалось, справился он довольно-таки неплохо, хотя из-за иголок пришлось изрядно помучиться. В любом случае это помогло ему отвлечься, и для его декорации нашлось хорошее место. Помимо такого самодельного венка, многие комнаты были украшены мишурой, всякими традиционными вещицами, а кругом поблёскивали ёлочные игрушки, вешать которые приходилось разве что на тот венок, крючки, ручки шкафчиков и просто разложить их по дому. Он делал это с особой внимательностью и бережностью, вплоть до подбора цветов, ведь это было для него важно. Он замечательно помнит, как покупал с отцом некоторые из этих игрушек. Германии ещё с детства нравилось что-то вроде коллекционировать их, но этим вечером он вдруг задумался о том, много ли было в этом смысла, если Рейх игнорирует праздник и всё, что с ним связано? Исходя из таких мыслей, ему и вовсе хотелось сложить всё обратно, сидеть с той коробкой и просто вспоминать лучшие времена, однако он не мог просто взять и оставить свою затею. Он знает, что на самом деле это очень приятно, когда, обыденно возвращаясь домой, внезапно видишь, как всё изменилось и засверкало, но ещё больше его грело понимание того, что если бы Рейх действительно был к этому безразличен и не считался с его желаниями, то не покупал бы эти украшения вообще. Странно, что Рейх реагировал на праздники так своеобразно. Даже Империя чтил эти традиции, и он наверняка должен был бы заинтересовать сына в этом, но получилось, что тяга к этому передалась через поколение. С созданием атмосферы торжества Германия справился на все пять баллов, несомненно в этом ему помог набранный опыт и, может быть, даже Империя оценил бы это (был бы он жив). ГИ не стало ещё до его появления, и парень знал о нём лишь из историй, но в некотором он считал, что они похожи, хотя по большей мере не смог бы угодить его интересам, точно как в случае с отцом, что нередко становилось причиной ссор между ними и что он хотел бы прекратить. Теперь дом был красив. Красив, как и все предыдущие разы. Да. Несмотря на идеально проделанную работу, триколор всё равно сомневался во всей этой идеи, хотя, стоит заметить, неуверенность стала свойственной чертой его характера. В целом, Германия порядочный парень, хорошо учится, старается во всём, помогает отцу, чем может, и часто идёт ему на уступки, лишь бы не вызвать лишний раз агрессию. Сейчас ему семнадцать, казалось бы, сложный возраст, но каких-то явных признаков этого у него не замечалось: он был максимально покладист и совершенно не сомневался, что это могло бы послужить поводом для насмешек со стороны других, но бояться этого у него не было причин, ведь по сути такой стороны даже не существовало. Их жизнь была довольно скрытной, а круг друзей и союзников очень мал, потому, что бы он не делал — это оставалось тайным. Правда, сказать, что Германия не изменился, тоже нельзя: всё-таки перемены с ним происходили, порой они его беспокоили, и это можно было увидеть, но он так пытался держать над собой контроль и не выдавать тех новшеств, что по-прежнему оставался для своего жестокого отца всё тем же послушным мальчиком, и сам нацист хотел верить, что знает о нём всё, что только можно, в то время, как сам постоянно от всех о чём-то умалчивал. Триколор то и дело проявлял необычайную аккуратность, однако за своей деятельностью, казалось, Рейх и этого не замечал. Он хорошо обращал внимание лишь на то, когда что-то вдруг становилось не так. Как и любой другой, бывало Германия допускал ошибки. Они были разной степени, но ариец одинаково сурово требовал немедленного исправления и это в случае без наказаний, от которых надолго оставались не самые приятные воспоминания, а их было немало. Проходя период от мальчика к парню, триколор во многом заметно менялся и становился лишь спокойнее, и чем дальше это продолжалось, тем всё лучше изучал предпочтения своего отца, благодаря чему давал ему гораздо меньше поводов злиться. Представить себе что-то страшнее Рейха в гневе было для него, пожалуй, непосильной задачей, но ведь тот не всегда был таким, иначе, продолжал бы он так слепо любить его, несмотря на всё? Они были разными, однако между ними явно присутствовала привязанность, от которой ни один из них не смог бы отречься, даже если бы на то появилось желание или причина. Германия старался понимать отца. Тот приходил уставшим, со своими проблемами. Отношения Рейха с другими странами были довольно напряжённые, и это сильно отражалось на нём самом, его настроении, и мешать ему в такие моменты очень не хотелось, но нет такой семьи, где не возникало бы трудностей и, несмотря на отталкивающие моменты, Германия всё равно чувствовал, как нуждается в нём и их взаимоотношении. Тот вечно отдавался своей работе на полную. Порой он пропадал в разъездах где-то на несколько дней, во время чего триколору только и оставалось, что ждать его в надежде, что с ним всё в порядке, ну, а когда тот возвращался, видел его вымотанным и раздражённым. Хотя иногда он был в более хорошем настроении, и парень признаться рад, что обожал такие мгновения. Он наивно мечтал о том, чтобы так было почаще. Ему не хватало отца, а во время праздников, когда близкие обычно собираются вместе, то и вовсе испытывал боль. Нельзя сказать, что их отношения плохие: Рейх всегда не отличался общительностью, и всё же было видно, что он заботится о Германии, и не потому что это его долг, а потому что он хочет этого, и пусть его заслуженно обвиняют в жестокости, у него есть чувства — а вот это как раз и является самой неразведанной тайной. К кому какие чувства испытывает Рейх не знал никто, кроме него самого. Даже Германия не до конца знал, что твориться в его голове, да что там говорить, по правде тот и сам не всегда мог в этом разобраться. На первый взгляд, можно было бы придти к единому мнению о том, что самое главное для него это его деятельность, планы на будущее, что относились фактически ко всему миру. Это действительно было для него важно, но именно, как цель и её приоритетность не влияла на отношение к сыну, которым он дорожил несмотря на то, что тот честно признавался ему, что не сможет продолжить его дело и насильно этого не изменить. Рейх это понимал и естественно злился из-за таких заявлений, однако он питал себя надеждой, что со временем это пройдёт, и триколор всё-таки поменяет своё мнение, что на самом деле вполне могло произойти. С каждым годом он всё меньше уделял ему своё внимание и становился более груб, но считай все его мысли занимал лишь он. Старания парня никогда не были им игнорированы, он замечал всё до мелочей: его поступки, переживания, его опасения сделать что-то не так, и Рейх сам виноват, что выработал у него этот страх, а в придачу ко всему требовал учиться на отлично и держал его под своим постоянным контролем. Соблюдая почти все его указания, Германия старался создать из себя идеальный образ, но его неудачи всё равно рушили это, возвращая к действительности и словно говоря: «Ты такой. Тебя ничего не изменит». За это Рейх запросто мог его наругать, и это не удивительно, ведь это было в разы проще за то, чтобы искренне выразиться и показать себя с другой стороны и, конечно же, он не говорил об этом напрямую, хотел, чтобы всё шло чётко по его, как он думал, безупречным планам, но он любил Германию таким, какой он есть, и чем больше тот взрослел, тем страннее становилось это чувство. Рейх любил его по-родному, как сына, и это было правильно, но… Чем Рейх отличается — так это нестандартностью мышления, и вот в этом заключалась, так называемая, проблема. То, что для других было неприемлемо, для него казалось, ну хотя бы допустимым, а тем более, когда это делается для достижения определённой цели. Это можно заметить практически в любых проявлениях его деятельности. Но то, как ему хотелось бы показать свои чувства сыну, выглядело бы, мягко говоря, необычно, и это, наверное, единственное чего он опасался, ведь он боялся, что Германия воспримет всё иначе. Был бы это кто-то другой, то и переживать особо-то не пришлось, но это был самый родной ему человек, и их отношения строились сплошь на доверии. Именно поэтому никто так до сих пор и не знал, что же твориться в этой безумной на всякие идеи голове. Создавая холодный, равнодушный образ, Рейх ждал, когда Германия или он сам станет к этому готов и, что действительно могло выдать его стремление — это его категоричное недовольство, когда тот просился погулять с друзьями, ведь он страх как не хотел его отпускать. Он ревнует, и он не отрицает этот факт. Как минимум, Рейх — собственник, и этого уже достаточно, чтобы объяснить его поведение: если он считает, что что-то по праву принадлежит ему, то вцепится в это всеми зубами и когтями, лишь бы никто не забрал. Однако, не выдерживая искреннего непонимания сына и сжаливаясь над ним, иногда, он всё-таки отпускал его, но, что, наверное, самое удивительное — через какое-то время, Германия вовсе оставил тех своих «друзей» и соответственно отпрашиваться ему больше не было куда. Нацист особо об этом не спрашивал, но, как он понял, если тот по ним даже не тосковал, значит терять там было нечего, и на то были свои причины. Зато он с тех пор мог быть хоть немного спокоен. Триколор не выглядел угнетённым, и это был бы для Рейха замечательный шанс показать своё настоящее небезразличие к нему, то насколько близкими друг к другу хотел бы их видеть, но смелости так и не хватало. Мужчина продолжал обо всём умалчивать, а парню только и оставалось ходить со стороны в сторону, пытаясь понять почему тот, казалось, отдаляется от него, и каждый чёртов год тратил силы на старания, хоть как-то это исправить, пользуясь праздниками и тем, что их отмечают семьёй, а значит вместе. Вот так за два часа работы, беганины по дому со стулом, на который он становился, чтобы суметь достать повыше, триколор довёл дело до конца. Теперь, как и положено, дом был украшен, ну, а его мысли полны моментов из прошлого и надежд о будущем. По правде, Германия не жалеет, что этот год подходит к своему концу: ему-то и вспомнить о нём нечего. Единственное, что по-прежнему не оставляло его в покое, это его отец, ведь многие вопросы были всё ещё не отвечены, и главной загадкой среди них являлось то, как же тот реагирует на все эти торжества на самом деле. Германия действительно очень хотел бы знать его настоящее мнение на этот счёт и что он делал всё это не зря, но пока что Рейха нет, подготовка завершена и… — Осталась одна гирлянда, — размышлял вслух парень, сидя в гостиной. Сюда ушло больше всего украшений. Всё это заметно его утомило, но осталась всего одна вещь и после всего, что он успел сделать, это казалось абсолютным пустяком. Наслаждаясь недолгим отдыхом на диване, Германия глядел по сторонам, думая над тем, куда бы повесить ту гирлянду, которая пока что просто лежала на его коленях. Часть её длинного спутанного провода, что был щедро усеян мелкими лампочками, небрежно спустилась куда-то к полу и запросто могла бы связать собой его ноги. Парень сидел, думал себе о чём-то. Всё вокруг было так нарядно, что смотреть — одно удовольствие, особенно зная, что это благодаря собственным стараниям. Сложно даже представить, что он делает это в последний раз. На самом деле, Германия очень сомневался, что сможет удержаться от своей привязанности к традициям и отказаться от этих вошедших в привычку действий. Он не мог быть уверен, что далее позволит игрушкам просто так пылиться в коробке во время праздника, но и не исключал обратного. Подобные размышления лишь сильнее загоняли в дилемму. Случиться может всякое и в общем-то гадать бессмысленно. Поживут — увидят, конечно, если ничего не изменится конкретно сегодня, а сейчас главный вопрос разве что о том, куда повесить оставшуюся гирлянду. Не хотелось бы прятать её обратно, к тому же, в прошлые разы он ведь куда то её цеплял, значит, где-то точно есть место, о котором он просто забыл. Парень случайно глянул на часы. Увидев расположение стрелок, он вдруг понял, что нужно поспешить. До прихода отца оставался ещё целый час, но он посчитал, что лучше доделать это как можно скорее, а потом уже отдыхать сколько вздумается, ну, точнее пока Рейх не даст ему какое-то задание или что-то в этом роде. Есть шанс, что по своему возвращению тот скажет какую-нибудь фразу с невзрачным намёком на то, что скоро снова праздник, но своего мнения об этом он точно не выдаст. «Может, самому спросить?», — подумал триколор, отодвинув ногой стоящую рядом коробку. Не хотелось бы остаться с ничем, и раз уж он принялся менять свою жизнь, то стоит, наконец, начать действовать для достижения своей цели. Он даже не знал, хорошая это идея или плохая. Ему просто надоела эта загадочность, ожидание ответов. Он ждёт их и сейчас, однако время идёт, и рассиживаться на диване некогда, потому, собрав с колен запутанный жмут проводов и тяжело вздохнув, он всё-таки встал. Сложно представить, что всего-то одна гирлянда неожиданно стала ему такой помехой. — Ну и куда тебя деть? Или положить обратно… Германия снова оглянулся по сторонам. Он, как привычно, испытывал одновременно и радость, и что-то менее приятное из-за мыслей, что Рейх снова промолчит, чему он абсолютно не удивится. Не замечая тянувшийся вслед за собой «хвост» из проводов — часть, которая не вмещалась у него в руках, парень направился к центру комнаты, а затем и вовсе вышел к небольшому коридорчику, что выходил прямиком в прихожую, объединял ещё некоторые комнаты и размещал в себе лестницу на второй этаж. Оглядевшись, Германия понял, что подходящего места там тоже нет, и он подумал, почему бы ему не заглянуть в остальные комнаты первого этажа. Это было место их общего с отцом пользования, потому именно его и украшали. Личные комнаты никто не трогал, разве, что если какая-то игрушка или мишура заваляется, триколор мог взять её себе в комнату, но это не приносило ему столько радости. Гирлянда — это, конечно, прекрасная вещь, но не в его комнате: такой вариант был бы ещё хуже, чем мелкие украшения, ведь она бы попросту нагоняла ему печаль и мысль о том, что эта вещь, как и сами Новый год, Рождество, нужны в этом доме только ему одному. Ну, всё, что он собирался украсить он уже украсил, правда, были места, где Рейх просил его ничего не трогать, и соответственно там никаких украшений не было. Это были такие места и комнаты, где находились, так сказать, хрупкие вещи, и множество из них были ещё со времён Империи. От него-то они и достались Рейху. Там были различные дорогие памяти мелочи и тому подобное: от непримечательных орденов, каких-то писем и прочего, до больших часов, оружия всяких видов, наверняка дорогостоящих статуэток, целого шкафа и ещё много чего, что, наверное, и за день не пересчитать. Естественно. Ведь ГИ здесь когда-то жил. Точнее, когда Рейх был возраста Германии и ранее, они жили в другом доме, хотя иногда бывали и здесь, но после смерти Империи, Рейх перебрался сюда и забрал с собой лишь некоторое. Он хранил эти вещи достаточно бережно, не так прям, чтобы сильно за них переживал, но всё-таки мешаться рядом с ними без серьёзной на то причины не позволял, потому парень не был ознакомлен даже с половиной списка того, что там есть, однако такие предметы встречались считай по всему дому. Обдумав всё это, Германия понял, что найти место будет гораздо сложнее, чем он думал и, возможно, гирлянду и правда стоит просто положить в коробку. Но по той же самой причине он вдруг ощутил желание заглянуть в ту комнату, где хранилась большая часть всего раритета. Он уже бывал там и не раз, но лишь в присутствии Рейха или когда тот сам поручал ему что-то там сделать, во время чего у него не было времени разглядывать всё, что там находилось, хотя это было ему достаточно интересно. Что ж, если сейчас Рейх только собирается домой, то теперь он может себе это позволить. Он ведь просто посмотрит. Что в этом такого? Давно уже он хотел это сделать. И Германии понравилась эта затея. Спешно глянув на часы, парень не стал чего-то ждать и сразу же направился к той самой комнате. Почему-то он даже не подумал оставить гирлянду и пошёл прямо с ней, хотя её часть всё также тянулась вслед за ним по полу, и он это слышал. Добравшись двери, триколор без всяких сомнений открыл её и включил свет. В люстру была вкручена лишь одна лампочка. Она была слишком слаба, чтобы дать небольшому помещению достаточное освещение, но тусклость не стала особой проблемой и, сглотнув в предвкушении, Германия вошёл внутрь. Любопытный взгляд блуждал по стенам, полкам, всем вещам, он не пропускал ничего. Казалось, он здесь впервые и оказался скорее в каком-то небольшом музейчике, а не в части собственного дома, но на самом деле комната выглядела, как типичный кабинет. Особенно это ему напоминало кабинет какого нибудь учёного, любителя путешествовать и коллекционировать раздобытое. Подобные ассоциации могли возникнуть у него из-за того, что он часто читал литературу, в которой цеплялись такие темы, но он ни на секунду не забывал, что всё это вещи их семьи, и это не хлам, а целый архив. Правда почти все истории, которые здесь имелись, Германии не были известны, а ещё они припали пылью… Немного. К такому заключению парень пришёл, когда ради интереса провёл ладонью по одной из полок какого-то стеллажа. Стряхнув с пальцев пыль, триколор всё же оставил гирлянду на стоящем неподалёку кресле и вернулся к столь вызывающим его интерес предметам. Старый телефон, ведомости, коробки и такие себе шкатулки, в которых, явно что-то хранилось — это то, что встретилось ему на пути всего за пару шагов. Хотел бы он знать, что там внутри, почитать записки и попробовать нажать на всякие кнопки, чтобы насладиться тем, как они щёлкают. Но ведь Германия обещал себе, что не станет ничего трогать, хотя, с другой стороны, он мучил себя пониманием, что Рейх об этом всё равно не узнает. Из уже осмотренных вещей парень всё же не стал ничего трогать, да и не хотел тратить столь полезное время на чтение или изучение чего-то одного. Он хотел увидеть всё, ну или по крайней мере большую часть. Книги, граммофон, какие-то шпаги — Боже — да здесь стояло даже чучело сокола, если уж не говорить о прибитой к стене голове оленя. Это действительно напоминало подсобку какого-то музея, и это вызывало у Германии дичайший интерес. Увлечённый всем, что его окружает, триколор продолжил свой путь, оказавшись уже возле письменного стола, вблизи которого располагалось окно, и пусть парень держался от него на расстоянии, ощущал, как оттуда тянет холодом. Кстати в отличии от других комнат, здесь в целом было ощутимо прохладнее, ведь сюда отопление не распределялось так же хорошо, как в остальные части дома. Одной из самых больших старых вещей здесь — были часы с маятником, правда они нерабочие. Их ещё называют «Часовой шкаф». Они точно принадлежали Империи и как для одного, так и для другого время уже давно остановилось. Рейх говорил, что поломка в механизме не сложная и это легко исправить, но за ремонт так и не брался. Он не видел в этом смысла, однако выбрасывать часы не собирался. Оглядев ещё некоторые из вещей и аккуратно коснувшись, где мог себе это позволить, Германия добрался к последнему шкафу, точнее последним он был по стороне вдоль одной стены — тот путь, который он прошёл, но ведь была ещё одна сторона, там стол как раз-таки и располагался. На нём тоже что-то было, но вдруг триколора заинтересовало кое-что более выделяющееся на сером пыльном фоне среди остальных предметов. Заметив боковым зрением блеск, при том не металлический, а от стекла, Германия поднял взгляд к одной из верхних полок шкафа, что находился за тем самым столом. Он не ошибся, это было что-то стеклянное, какой-то стеклянный шар. Глаза парня ошеломлённо открылись чуть шире, как только он понял, что это снежный шар — считай одна из самых главных Рождественских окрас. Парень не знал, почему ему было сложно поверить, что это действительно он, но ему очень хотелось в этом убедиться. Германию туда словно потащило какой-то невидимой силой и, напрочь позабыв о стеснении и всех своих обещаниях, тут же начал выискивать, на что можно было бы встать, чтобы достать туда, ведь полка была высоко. Он в принципе мог до неё дотянуться, но рисковать не хотел. Логично, что, где есть стол, там есть и стул, потому долго поиски не длились. Перетянув стул к нужному месту, парень взобрался на него и стал прямо напротив своей цели. Из-за тусклого освещения, глаза быстро уставали, стараясь отличить между собой всякие мелкие детали и оттенки, но увидев шар, проблема забылась сама собой, и Германия разглядывал свою находку, не осмеливаясь взять её в руки. Да, он был прав. Это и впрямь снежный шар. Стекло выглядело тоньше в отличии от тех, что продаются сейчас, хотя из-за жидкости, что его наполняла, определить это было сложно, однако и в целом было видно, что он много чем отличался. Нет сомнений, эта вещь так же принадлежала Империи. Внутри было пару миниатюрных ёлочек, домик и само собой «снег». Они выглядели так мило, что просто не могли не выделяться среди скучных мелочей, стоящих рядом на той же полке. Германия вдруг задумался о том, почему же, зная, что у них есть шар, Рейх ни разу не выносил его за пределы этой комнаты. Это ведь украшение и, ну не настолько же он прям хрупкий, чтобы не выставлять его напоказ. На то он и сделан, чтобы во время праздника быть на виду. Сколько Германия таскал отца по магазинам, а оказалось, что всё это время столь прекрасная вещь пылилась у них дома. Этого парень понять не мог, и с этого самого момента его мнение насчёт соблюдения правил совершенно изменилось. Окинув комнату взволнованным взглядом, парень вновь посмотрел на шар, а после с особой аккуратностью обхватил его подставку своими прохладными ладонями. Несмотря на тонкость стекла, чувствовалось, что вещь эта имеет немалый вес. Германия развернулся с ним к тусклой люстре и рассмотрел домик получше. Чудная вещица. Парню сразу пришлась она по душе. Вряд ли бы Рейх одобрил, чтобы он что-то отсюда вынес, но это ведь не что-то слишком ценное или бессмысленное, что не могло бы пригодиться. Скоро праздники, а от того, что шар будет здесь, пользы больше не станет, потому у Германии появилась идея, о которой он раньше и думать не мог, не то что просить о таком собственного отца. В общем, он загорелся неимоверным желанием поставить этот шар куда-нибудь на видное место, дополнить им обстановку. Германия даже не побоялся, что Рейх начнёт его расспрашивать насчёт того, что он сюда пробрался. Тот и сам знает, как для него важны эти традиции, потому парень решил, что тот его поймёт и всё-таки разрешит оставить шар. С этими мыслями, триколор спустился со стула, крепко удерживая и прижимая взятое к телу. Он действительно вёл себя с шаром, как с самой настоящей целостностью. Конечно, он испытывал ответственность и понимание, что это принадлежало его предшественникам, но по большей части его осторожность была обусловлена именно запретами Рейха, учитывая которые, это вообще выглядело, как какое-то страшное правонарушение. Но он ведь это не для себя, это на общее благо. Успокоив себя наличием аргументов, Германия вернул стул на место и, радуясь, словно ребёнок новогоднему подарку, мигом направился к двери точно зная, где для шара лучшее место. Его уже совершенно не волновали вещи, которые он ещё не посмотрел. Он был будто заколдован. А ведь если бы Рейх раньше ему показал эту вещь или подарил что-то подобное, то такой сильной реакции не было бы. Да, сейчас Германия, как и постоянно, вёл себя тихо и сдержанно, но всё же его не покидало чувство, якобы что-то во всём этом не так. Хотя, возможно, это всего лишь из-за того, что он впервые за долгое время нарушал указания отца. Помнится, во время предыдущего нарушения ему пришлось не сладко, а когда-то он получил плохую оценку, так это вообще страшно вспоминать. Одной только его грубой хватки за предплечье достаточно, чтобы суметь оставить синяк, и парень всё ещё не забыл тот свой опыт. Болело долго. Вообще Германия любил Рейха, но порой очень даже боялся его. Испытывая такие смешанные чувства, парень чуть не забыл на кресле принесённую им гирлянду. Лишь став перед открытой дверью, он ощутил, что чего-то не хватает, не мешается на руках и под ними. Было бы намного легче, если бы гирлянда была аккуратно сложена, однако это по-прежнему оставался полуразмотанный клубок проводов и, хоть найденный шар легко умещался на одной ладони, Германия не хотел подвергать его «опасности» и считал, что за держание обеими руками лучшей и безопасной переноски в другую комнату для него не сыскать. Но ведь и ходить туда-сюда не хотелось. Вернувшись к креслу и поставив шар на тумбочку, в голову быстро пришла очевидная и довольно простая идея. Гирлянда длинная и её запросто можно расположить у себя где-нибудь на шее, плечах, на тех же руках, просто намотать её где-то возле локтей, а можно использовать все варианты одновременно. И даже когда Германия на самом деле применил оба варианта с руками и шеей, некоторая часть провода всё равно спадала к низу, мешаясь около колен. Парень не стал придавать этому сильного значения, и потому с затаившимся в глубине души восторгом, поспешил на выход. Бережно прикрыв дверь, как та и была до его прихода, триколор направился в гостиную. Одной из причин того, почему он сносит большинство украшений именно туда, служило то, что не зависимо от того, в каком состоянии Рейх приходил домой, до того как добраться до кровати или кабинета, зачастую он подолгу сидел именно там, особенно в зимнюю пору. Гирлянда приносила кое-какое неудобство, однако Германия успешно добрался к нужной комнате. Казалось, ещё хоть пару вещей здесь и с украшениями точно будет перебор, однако шара это не касалось. Парень подумал, что камин — это идеальное место для такой вещи, тем более что это видное место. Забыв даже об усталости, триколор пошёл прямиком к нему, как вдруг заметил на своём пути одну из ёлочных игрушек, что лежала возле ножки дивана, недалеко от пустой коробки. Видимо она закатилась туда, ещё когда он только достал все эти вещи. Такое вполне могло случиться, и Германия нисколько не удивился, но всё же решил, что сначала должен убрать то украшение и лишь потом полностью отдаться проблеме выбора места для своей необычной находки. Триколор вздохнул и глянул куда-то в сторону, выискивая куда бы ему временно поставить шар. С него, кстати, не мешало бы стереть пыль, но это потом. Ближе всего к нему находился небольшой столик, и Германия, не помедлив, поставил взятое на него. Почему-то в этот момент он засомневался ещё сильнее. Всё вроде бы было нормально, не предвещало беды, но как только поверхности подставки и столика соприкоснулись, и он убрал руки, его начало мучить чувство, будто он явно совершает ошибку. Он ещё не понимал, какую именно, но в сознании постоянно повторялась мысль о том, что, может, стоило бы вернуть шар. Ни с того ни с сего, столик впервые начал казаться ему каким-то шатким и ненадёжным. Германия даже специально попытался якобы подтолкнуть его и, как ожидалось, стол вполне держался на месте, а раскачивания были минимальными, практически незаметными. Он доказал себе, что его опасения здесь ни к чему, но всё равно не мог обрести покой, да ещё и внутри из-за этого начало словно тяжелеть. Парень решил просто не обращать внимания и продолжить задуманное, а чтобы хоть чуть-чуть стать более уверенным, отодвинул шар подальше от края. Гирлянда создавала трудности, но он продолжал нести её на себе. Это было немного странно, но в чём-то ему даже нравилось, однако, когда он подошёл и наклонился, чтобы поднять затерявшееся украшение, не малая часть провода, что держался где-то около шеи спала к низу. Не став его подбирать обратно, Германия встал и, глянув на тот самый камин, подумал о том, что обе найденные вещи вполне можно туда применить. Парень сразу же вернулся к столику, вложил ёлочную игрушку в нагрудный карман своей рубашки и, как считал должным, взял шар обеими руками. Его движения стали заметно чётче — без той обеспокоенности, что посетила его, когда он только впервые взял его, казалось, словно всё привычно, а эту вещь он забрал исключительно с разрешения отца и теперь вполне имел право ею распоряжаться. Германия всё так же не обращал внимания на провода, болтающиеся у него перед ногами, и отбрасывал тот факт, что после наклона их стало только больше. Он не считал, что это может на что-то повлиять. А зря. На радостях, он начал идти немного быстрее, но это выглядело крайне неосторожно и безрассудно с его стороны. Всё было довольно безобидно, однако стоило ему сделать ещё всего несколько шагов, когда дойти осталось почти ничего, гирлянда сама укротила его новоиспечённую смелость, став для его ног цепкой преградой. Оказавшись уже возле камина, Германия вдруг ни с того ни с сего споткнулся, а после одна из его ног и вовсе запуталась в проводе. Внутри всё резко сжалось, переживая в первую очередь за шар, который он инстинктивно прижал к телу, как можно, крепче. Он даже не успел о чём-то подумать или воскликнуть. К собственному изумлению, мигом среагировав, он сумел возобновить точки опоры и избежать падение или какой-либо другой печальный сценарий, что мог сейчас произойти, но всё обошлось. Германия выдохнул с облегчением и выровнялся в спине. Словно камень с души. Давно он не испытывал такого секундного стресса. Можно ли было считать этот инцидент за предупреждение? Явный показатель того, что Рейх прав и нельзя нарушать его указания. Германия об этом не знал. По большому счёту он об этом даже особо не думал. Главной мыслью сейчас было то, что с шаром всё хорошо, он цел и в безопасности. Хотя насчёт второго, есть сомнения. «Больше такого не повторится», — подумал парень, обозлившись на гирлянду, что до сих пор продолжала удерживать его ногу в своём плену. Кое-как дохромав оставшиеся пару шагов и всё же добравшись до камина, верх которого был предварительно украшен мишурой, Германия поставил шар где-то сбоку, но это было ненадолго, ведь он собирался разместить его по центру, а для начала для этого требовалось освободить место от украшений, которые он уже туда положил. Он всегда оставлял там какие-нибудь мелочи, однако учитывая то, что сейчас произошло, с этим также пришлось подождать. Прежде всего он хотел поскорее избавиться от предательницы-гирлянды, которая так коварно подвергла его и шар опасности. Вот снимет, а уже потом можно делать всё остальное. С этими мыслями Германия взялся за край камина и, став на одну ногу, принялся распутывать другую, которая и оказалась в ловушке проводов. Узлов там по сути не было, всё вполне просто и разобраться с этой задачей заняло бы всего полминуты, а то и меньше, но эти петли… Не удивительно, что парень перецепился через одну из них. Это такая вещь, что кого угодно поймает. Германия сильно не спешил, потому его темпы заметно отличались от тех, с которыми он вполне справился бы за те самые полминуты. Насчёт времени он чувствовал себя вполне спокойно, а вот что касается этих проводов, то здесь всё стало наоборот и, когда-то давно полюбившаяся гирлянда, вдруг стала для него ненавистным врагом. Казалось бы, чтобы освободиться из неё не требуется много усилий, но она начала по-настоящему выводить его из себя, и стояние на одной ноге только усиливало этот эффект. Старания Германии к тому, чтобы освободиться были успешны, но не с первых попыток. За время процесса он всё больше наклонялся, но легче от этого не становилось. В это время он находился к шару спиной и был настолько зациклен на своей проблеме, что совершенно не замечал, что его ладонь располагалась прямо возле него и, если он резко сдвинет конечность, может произойти кое-что очень не приятное. Но он об этом даже не догадывался. Пока одна рука парня крепко вцепилась в край камина, удерживая тело в равновесии, вторая продолжала снимать петли тонких проводов, и вскоре он всё-таки смог с этим справиться. Только теперь он хорошо осознал, что гирлянду нужно было снять сразу, а не носиться с ней, при этом зная, как это рискованно. Германия засомневался, что позволил бы себе такую дурость в обычных обстоятельствах, но как всегда смахнул это на свою находку, мол, из-за неё и вызванной ею радости, он забывает об элементарных вещах, а точнее игнорирует их, полагаясь, что всё у него получиться без «лишних» действий. Что ж, это был для него небольшой урок, но ведь главное, что всё хорошо. Наверное, можно успокоиться. Наконец, триколор смог стать на обе ноги и выпрямить спину, однако теперь его желание избавиться от гирлянды вспыхнуло настолько сильно, что требовало немедленных действий. Движения Германии стали какими-то спешными и неосторожными, словно от его скорости зависит что-то очень важное или ему нужно быстро выбраться, чтобы куда-то успеть. Именно так он пытался стянуть часть провода, что была намотана возле его локтей. С ней он справился достаточно быстро, можно сказать замечательно, но вот провод остался лишь на его шее и плечах — казалось, плёвое дело. Подумаешь, просто взять, снять с себя и всё готово. С таким оптимистичным настроем, триколор убрал с запястья оставшийся провод и, намереваясь продолжить, резко поднял обе руки к шее. Лишь на секунду он почувствовал во время этого, как ударился об что-то правым локтём, и он бы вовсе не обратил на это внимания, если бы в следующее мгновение не услышал, как на пол позади него что-то звучно упало, и самым жутким в этом был звук разбившегося стекла. Где-то в груди всё сильно сжалось. Германия даже не мог себе представить может ли быть что-то хуже этого момента. Было слишком очевидно, какая именно вещь упала, но он глупо обнадёживал себя, что это не так. Он не хотел знать, что там, но не мог игнорировать и быстро обернулся, опустив к полу тревожный взгляд. Это он во всём виноват, только он, от нарушенных правил до нелепой неаккуратности, которая привела к нечто ужасному. — Мне конец… — отчаянно произнёс тихий, дрожащий голос. Видя множество осколков и то, как по половицам медленно растекалась вода, разнося собой мелкие частички, исполнявшие роль снега, внутри Германии что-то словно пошатнулось, а после замерло, очутившись вовсе не на своём месте. Кажется, парень забыл, как дышать. Пребывая в таком состоянии к нему сразу пришла лишь одна мысль — найти какую нибудь тряпку, чтобы убрать ею лужу, тем более, что она продолжала растекаться, приближаясь тем самым к ковру, и триколор тут же сорвался с места, побежав на поиски, попросту отбросив гирлянду на диван, когда пробегал мимо него. Парень так занервничал, что было сложно не заметить, как он стал плохо ориентироваться в собственном доме. Им двигало не чёткое понимание того, что он должен делать, а страх и скорее физическая память, потому что головой он сейчас соображал мало. Сбитый с толку Германия забежал куда-то на кухню, после вернулся в коридор, там возле прихожей он всё же что-то нашёл и мигом поспешил обратно в гостиную. Прям-таки упав на колени перед тем, что ещё минутой ранее было шаром, его тут же бросило в более ощутимую дрожь, а вместе с ней жар. Он пытался не поддаваться панике, но разве тут можно хоть как-то сдержаться, а особенно зная, что Рейх может с ним сделать? От одних только мыслей всё тело начинало болеть. Тем временем, жидкость уже добралась до ковра и его край пропитался ею, из-за чего там образовалось заметное влажное пятно и это нужно было, как можно скорее, остановить. — Зачем я вообще его трогал? — наконец, спросил он себя, однако, как показало следующее действие, это нисколько не значило, что он начал нормально соображать. Продолжая проявлять охватившую его неосмысленность, Германия мигом повадился отодвигать осколки просто проводя по полу рукой и, если в первый раз ему ещё повезло, на второй же он неожиданно айкнул и отдёрнул руку. Так он избавился лишь от крупных кусков стекла, самые мелкие частицы, что неудивительно, остались в воде, но по крайней мере ни один из них не встрял ему в ладонь. Бедняга вовсе не думал о последствиях и уж тем более не заботился в этот момент о себе, и после того, как почувствовал, что прошёлся кожей по чему-то острому, не стал даже смотреть, ведь взамен этому, не теряя ни секунды, применил другую руку для того, чтобы положить тряпку на пол и начать избавляться от лужи и влаги, набравшейся в край ковра. Временно оставив кусок ткани, чтобы тот сам всё впитал, ну или хотя бы какую-то часть того, что вылилось, Германия решил поднять, как ему казалось, единичную уцелевшую часть, которой являлась подставка и те самые сделанные на ней домик с ёлочками, что теперь подпирали её собой. Половина шара, которая приняла на себя удар, разлетелась практически вдребезги, остальная половина пала на деревянные доски более крупными осколками. Дела его были непоправимо плохи, но сравнительно с ним, подставке повезло значительно больше. Кстати, в паре мест на её крае стекло отбилось не до конца и теперь оно торчало оттуда, вполне имея возможность поранить собой. Смотря на это, парень пытался надеяться на то, что хотя бы что-то осталось неповреждённым. Подставка внушала подобные мысли, ведь была сделана из более крепкого материала, однако, подняв её, оказалось, что и там не обошлось без потерь. Всякая надежда окончательно покинула триколора, оставив его на растерзание совести и безжалостной, поглощающей его печали, что больно, словно кислота, разъедали его изнутри. Одна из ёлочек раскололась пополам, и её часть осталась лежать на полу. Подняв тот кусок, парень ощутил, что называют, боль от потери, ведь ему правда нравилась эта вещь. Он сложил ёлочку, скрепить её, надежда всё ещё была, однако просто так она держаться не собиралась, да и трещина слишком заметна. Германия не понимал, как так вообще могло произойти. Он разломал всё, что только мог: шар, то, что было внутри, даже край подставки немного надкололся, и это считай, как только он его принёс. Со страхом он размышлял, какая же цена будет определена его поступку, каков его приговор. Так или иначе скрыть от Рейха произошедшее не выйдет, это бессмысленно и может всё только ухудшить, но просто взять и признаться Германия тем более не мог. Он не знает, что Рейх сделает с ним на этот раз, но это одинаково заставляло его испытывать панику. Видимо, если этому было суждено случиться, он в любом случае не смог бы этого избежать. Но этого можно было не допустить. Этого не было бы, если бы он не полез, куда нельзя и более того — сделал то, что запрещалось. Германия почувствовал, что готов поддаться на слёзы, но, сдерживая себя, безнадёжно произнёс: — Он убьёт меня. Так это или нет, точно он знал одно — нужно убрать беспорядок, к тому же время идёт, и об этом так же не стоит забывать. Отставив уцелевшую часть и кусок ёлочки где-то в стороне, парень вернулся к тряпке, что почти вся уже была мокрой и насобирала на себя искусственный снег, который на самом деле было очень сложно убрать. Один из её краёв всё ещё оставался сухим и он решил прижать его к ковру, избавляясь от влаги и оттуда. Бедняга каждую секунду винил себя за всё это, казалось, он не простил бы себя, а если даже он не готов себя простить, то насколько ужасно с ним поведётся разъярённый отец? Подобные мысли лезли в его голову сами собой, и особо сильно это усугубляло знание того, что Рейх должен вернуться уже совсем скоро, из-за чего ему становилось то холодно, то снова жарко. Германия всячески старается быть замечательным сыном. Вечно отличался аккуратностью и тихим, покорным поведением. Под контролем Рейха просто не могло быть иначе, ведь перечить ему было невозможно. Триколор даже не помнит, чтобы он вообще в своей жизни когда-то и что-то ронял, а тем более разбивал, а тут — на тебе — полный комплект и нарушенные правила бонусом, уж не говоря о ценности этой вещи, как память или что-то раритетное. О да, теперь Рейх точно заметит своего любимейшего сына и его «старания», и вряд ли всё это обойдётся всего лишь словами. Сомнений нет, этим вечером абсолютно всё внимание Рейха будет приковано только к нему и, дай Бог, чтобы его особая нацистская агрессия в качестве наказания не продлилась до завтрашнего утра, а то и затянулась где-то на два или три дня, как когда-то уже было. Порой Рейх чрезмерно увлекался своей ролью родителя, при этом считая, что его ребёнок не в праве допускать даже самой малой ошибки, и ведь это проблема не только их семьи. Набранный за жизнь опыт, заставлял Германию испытывать сильнейший стресс, и это до сих пор не позволяло ему принимать нормальные решения, а немного побаливающие царапины на ладони, которые возникли, когда он сдвинул ею осколки, лишь служили тому доказательством. Парень чувствовал, что с рукой что-то не так, однако не считал это важным. Ощущение времени было совершенно потеряно, и он быстро глянул на находящиеся неподалёку настенные часы, но как только он это сделал, пожалел обо всём, чём только мог. Осталось полчаса, но разве это время? Возможно. Однако не в его случае. С ума сойти можно от того, насколько каждая утекающая в безвозвратность минута уничтожала его веру на спасение. Парень и сам не знал, что было бы для него лучше: если бы у него появилось ещё время или чтобы всё закончилось, как можно скорее, хотя он одинаково уже не мог ничего изменить. Остановившись на половине дела, он бросил мокрую тряпку, тут же приступив к другой работе и начав в спешке собирать крупные осколки. Самую малость уняв дрожь, Германия уже было смирился с мыслью, что спустя долгое время своего замечательного поведения, ему вновь придётся ощутить нечто очень неприятное как морально, так и физически. Пребывая в столь подавленном состоянии, триколор поднял первый осколок и, положив его на другую ладонь, где легко придерживал пальцами, чтобы тот не упал, тянулся за вторым. В груди всё продолжало больно давить, но кое-как он смог привыкнуть к этому. И хоть на вид Германия мог выглядеть сдержанным и вполне принимающим свою вину, он был нестабилен и чувствовал, что в любой момент мог просто сорваться и поддаться настоящим эмоциям, что раздирали ему душу, всячески пытаясь выбраться наружу. Парень был жутко растерян, но он очень старался для того, чтобы не терять контроль, и у него наверняка бы получалось делать это дольше, если бы в следующий момент не произошло, наверное, самое ужасное, что только могло сейчас с ним произойти — из прихожей вдруг раздались щелчки дверного замка, и Германию в ту же секунду аж передёрнуло от неожиданности и ужаса, что охватил его в свои холодные объятия. Помимо мгновенно прошедшего по коже мороза, что «любезно» вернул ему лёгкую дрожь, парень вовсе не заметил, что из-за испуга его рука рефлекторно сжалась сама собой, тем самым стиснув осколок и впив его острые края в кожу и без того раненой ладони. Лишь ощутив резкий укол боли, Германия инстинктивно отбросил осколок обратно, однако сделал он это скорее не из-за самой боли, а из-за того самого страха к отцу. «Но ведь ещё рано!» — воскликнул бы он вслух, но оставил эти слова в мыслях, обойдясь единственным, тихим «Нет» и тревожно забегав взглядом по сторонам. Германия совершенно не знал, что ему делать, а от этого молчания становилось не по себе. В это же время дверь в прихожей открылась, Рейх зашёл внутрь и уже скоро послышалось, как замок вновь щёлкнул, оповещая триколора о том, что выход закрыт и его отец здесь, хочет он этого или нет. Сказать, что Германия чувствовал себя обречённым — ничего не сказать, однако хуже в разы ему стало, когда вместе с шорохом вещей раздалось довольно привычное: — Я дома, — по голосу было слышно, что Рейх сегодня вернулся более менее спокойным и, как всегда, уставшим. Его работа отнимала много энергии, а взамен вознаграждала головной болью, которая часто заставляла его злиться по всяким пустякам, что Германия хорошо знал и всегда старался не давать для того причин. К счастью, боль задерживалась ненадолго, но сейчас это никак не помогло бы. Сняв пальто и разобравшись с обувью, Рейх поднял взгляд и лишь тогда заметил, что всё кругом снова стало нарядным. А ведь он и правда забыл, что уже скоро настанет Новый год, Рождество. Однако он не забыл, что такое случается с ним практически каждый год: он приходит, а всё уже готово. Такие сюрпризы вызывали у него желание улыбнуться, пусть он и сохранял привычную холодность. Это действительно было приятно, несмотря на то, что, если бы он был одинок, то совершенно не занимался бы такой тратой времени, как наряжение дома. Он не видел в этом смысла, ещё когда его отец был при жизни. Тот также был готов бросить все свои дела только для того, чтобы успеть с подготовлениями, и праздник прошёл во всех традициях. Рейх проявлял к такому безразличие, но он чувствовал, что ради собственного сына был готов идти на уступки. Возможно, это было ему нужно, чтобы они с Германией не отдалялись друг от друга, но парень постоянно украшал всё до его прихода. Триколор давно уже перестал быть тем предсказуемым, честным и открытым ребёнком, которым когда-то он его знал, и это создавало определённые трудности. От украшений и мимолётно нахлынувших мыслей о прошлом, его заставило отвлечься само молчание. Не то, чтобы Германия всегда и сразу отзывался, зачастую такого как раз-таки не было, да и сам Рейх не говорил о своём приходе с самого порога, однако в тишине, которую он получил в ответ, было что-то странное, даже подозрительное, и это невольно вернуло его к серьёзному настрою. Он желал знать, куда же запропастился его сынок. Рейху оставалось только пойти на разведку и гадать, что к чему, но вряд ли он сможет предугадать то, что случилось на самом деле. Сложно сказать, как он на это отреагирует, но Германия и не хотел этого выяснять. Паника захватила беднягу в свой плен. Кажется, лишь за одну секунду он успел всё повторно обдумать и рассмотреть такие варианты, как по-быстрому всё убрать и скрыть доказательства своего преступления или вообще взять и честно всё рассказать, а после прильнуть к груди Рейха, вымаливая его прощения. Смотря на сотворённый беспорядок, триколор не понимал, что ему делать. Времени всё меньше, он растерян, он слышит приближающиеся шаги отца, и в итоге над ним побеждает страх: он решил спрятать, но не осколки и прочее — он собирался спрятаться сам. — Германия, — позвал того нацист, уже идя по коридору и немного потирая свои холодноватые ладони, и он бы шёл так дальше, всё приближаясь к гостиной, но его собственные действия толкнули его на мысль, что руки легко может согреть горячая вода, тем более, что их всё равно не мешало бы вымыть. Подумав об этом, он тут же завернул на кухню, и это стало самым настоящим шансом для Германии, чтобы сбежать. Стоя у мойки, Рейх всё думал и пытался понять, почему же в доме так тихо, неужели его дорогой сын от чего-то настолько сильно устал, что теперь мирно спит в своей комнате и никого не слышит. Это было самой безобидной мыслью, по мнению арийца, пока в этот же момент сам Германия, оставив на полу всё как есть, спешил в ванную, причём бесшумно, как только мог. Каждое мгновение парень боялся, что его заметят до того, как он успеет, однако он успешно добрался до нужного места и, просто-таки влетев внутрь, замкнул дверь, что дало ему незаменимое ощущение безопасности, пусть оно было лишь частичным. Небольшую комнатку поглотила темнота, и где-то там, в ней, триколор в полной мере ощутил, как на него давит тишина и витающее в ней напряжение. Сама по себе дверь не скрипела, и это являлось её замечательным преимуществом сейчас, однако любой замок при своём движении издаёт щелчёк или что-то в этом роде, а особенно, если на аккуратность не хватает нервов, и главным желанием является сделать всё побыстрее, как это происходило с Германией. Парень пытался избежать звука, но какая-то его часть всё же вырвалась наружу, и Рейх уловил это. Он запросто мог бы догадаться, что это значит, но, засомневавшись, посчитал, что ему просто показалось. Смотря куда-то в пустоту, Германия продолжал стоять у закрытой двери, пока его зрение постепенно привыкало к почти полному отсутствию света здесь. Это являлось одной из немногих комнат их дома, где был установлен внутренний замок. Личная комната парня также лишена замка, да и находится она значительно дальше, ему бы пришлось подниматься на второй этаж. Во многих аспектах ванная была самым выгодным местом для того, чтобы спрятаться, и поэтому Германия забежал именно сюда. Он так спешил и заботился о своей незаметности, что забыл включить свет, хотя это было в его привычке. И ведь теперь он этого не изменит: выключатель-то находился снаружи. Но он не сильно беспокоился этой новостью. Он не испытывал необходимости в освещении, но темнота нагоняла на него безнадёгу. Триколору абсолютно не нравилась эта игра в прятки, а тем более зная, как она бессмысленна. Он сам же загнал себя в тупик, но у него не было другого выбора. Ему никак не избежать отца, и он лишь временно обеспечил себя хоть какой-то защитой. Германия нервничал уже не так сильно, однако с каждой новой секундой у случившего проявлялись другие последствия. По-прежнему трудно дыша, парень сделал шаг назад, и этого уже хватило, чтобы он что-то вроде потерял равновесие, и его слегка качнуло в сторону, где находился умывальник, об который он смог опереться и немного вернуть себе стойкость. Из-за необъяснимой слабости и дрожи ему было трудно держаться на своих двоих, его даже слегка пошатывало. Сложно представить, что такое с ним происходит из-за собственного страха, который так буквально сбивал его с ног и делал легкодоступной жертвой, ведь ещё попробуй убеги в таком состоянии — завалишься на полпути. Это напоминало, будто он находится в каком-то опьянении. Германия не знал этого точно, но почему-то он сказал бы, что в наркотическом, и оно абсолютно не являлось добровольным — скорее так, словно на нём что-то протестировали, и теперь он имел честь испытать всю «прелесть» своего непослушания. Это очень странные мысли, но триколор понимал, что они возникают лишь потому, что ему сейчас не очень хорошо. У некоторых бывают такие моменты, что от сильного стресса даже начинает немного подташнивать, и, кажется, что именно это Германия сейчас и мог прочувствовать на себе лично, но что самое интересное: все эти физические моменты — лишь побочный эффект, а их настоящая причина — беспрерывные убеждения парня о том, что его ждёт что-то страшное, и он сам в этом виновен. Приятного в этом было мало, а точнее совершенно ничего. Добитый собственными опасениями, триколор оставил раковину и, отойдя к ванне, что далось ему не особо легко, пусть для этого понадобилась всего пара мелких шагов, с тяжёлым вздохом, сел на её край. Стоило это сделать, он снова почувствовал, как начала побаливать одна из его ладоней, и не трудно догадаться почему. Германия поднял руку, направлял её на свет, он старался там что-то разглядеть, но что неудивительно, его попытка оказалась безуспешной. Он так ничего и не увидел, однако даже без этого понимал, что немного порезался. Привыкнув к темноте он, конечно, стал видеть гораздо лучше, но всякие мелкие детали оставались недосягаемы его зрению, и он точно мог распознать свои раны только благодаря собственным ощущениям. На самом деле здесь не было прям-таки кромешной тьмы. Освещение давало разве что такое себе небольшое окно, располагающееся от верхнего края двери и до потолка, которое было заложено мутным стеклом, что не позволяло чётко разглядеть находящегося за ним. Теперь же оно стало для парня единственной возможностью видеть себя и окружающие его предметы в их малозаметных очертаниях и отблесках. Окно пропускало сюда немного света ламп и прочей подсветки, которые сплошь обдавали дом своим уютом по ту сторону двери тёмного и холодного убежища Германии, что уже начинал мысленно молить о том, чтобы всё каким-то чудом обошлось. Как и хотелось, сумев вернуть своим рукам нормальную температуру, Рейх взял полотенце и, вытирая ладони, спокойно продолжил поиск. Делая неторопливые шаги и пребывая в нечастом для него состоянии безмятежности, он снова вышел в коридор, попутно оглядывая доступные его взору двери и прочие проходы, в том числе пройдясь взглядом по ступенькам, ведущим на второй этаж. Где-то отдалённо промелькнула мысль зайти сначала именно в комнату Германии, однако его тут же, словно что-то поманило в гостиную. Он никак не мог обосновать своё желание туда заглянуть, кроме как для того, чтобы посмотреть на то, как всё здесь украшено, и он нисколько не сопротивлялся этой тяге. Дойти туда было делом почти что пары шагов. Мужчина быстро добрался до нужного места, однако, как только он оказался на пороге, среди, всех тех окрас и ярких огней, он сразу же заметил что-то на полу. Кругом было неимоверное количество всяких мелких деталей, их переливчатые цвета просто не могли не бросаться в глаза, но ариец, словно наперёд зная куда нужно смотреть, мигом заметил поблёскивающие на полу осколки. Рейх слегка замер. Он даже прекратил вытирать руки, а на его лице тут же проступило выражение крайнего изумления. Обнаружить такое было странно, ведь рядом с тем местом никогда не стояло чего-либо стеклянного или тому подобного, однако что было самым удивительным для него в данный момент — это то, что осколки казались ему очень знакомыми. В лёгком недоумении нацист оглянулся, будто надеясь, что его сын где-то рядом, на что указывало его чутьё, но, конечно же, никого не найдя, он снова позвал его, однако на этот раз громче и с слышным в интонации желанием получить ответы на возникшие вопросы. На его зов не поступило никакой реакции, и тогда из начальной стадии удивления он мгновенно начал переходить к какой-то злобе, что стало более очевидно, когда то ли у себя, то ли у пустоты он спросил: — Оглох, что ли? Заметно нахмурившись и лишившись былой безмятежности в своей походке, Рейх направился к месту происшествия. С каждым новым шагом он приближался к осколкам и другим оставленным вещам, всё чётче видя их и не понимая, почему Германия этого не убрал, однако именно тогда, когда он разглядел подставку и понял, что это части шара, того самого шара, как вопросов, так и злобы стало гораздо больше. Продолжая держать в руках полотенце, Рейх подошёл к камину. На мгновение он остановился, рассматривая на краю ковра пятно от уже впитавшейся в него жидкости и сам мокрый след на полу, но совсем скоро присел и, отодвинув лежавшую вблизи тряпку, аккуратно взял один из осколков. Ему стало очевидно, что Германия всё-таки пытался это убрать. По крайней мере, теперь-то он знал, почему тот не отзывается. — Не оглох… — вздохнул он, не теряя своей серьёзности. Осмотрев после и саму подбитую подставку, ёлочку, что раскололась, мужчина поднялся и поставил её на столик, положив рядом полотенце. Разбитая вещь из комнаты, откуда запрещается что-либо выносить. Это была довольно веская причина испортить ему настроение, и он уже и не сомневался в том, что Германия попросту прячется от него. Раньше тот такого не делал, но всё бывает впервые, а вот нарушать простейшие правила и так злить своего папочку ему не стоило. Тут же и стало ясно, что тишина казалась столь подозрительной, потому что была вызвана страхом, и это было правильно: парню было, чего бояться. Оставив свою непредвиденную находку и придерживаясь идеи о том, что он обязательно заставит Германию убрать этот беспорядок, а то и больше, Рейх вышел из гостиной, нацелив свой взгляд так, словно он зверь на охоте, что был готов разорвать свою жертву, как только та ему попадётся. Мысленно называя сына не самым приятным словом, нацист сразу же подумал о втором этаже, ведь само собой он в первую очередь собирался проверить его комнату. Это выглядело довольно логично, и потому он, не помедлив, сошёл с места, идя к лестнице и пытаясь предугадать собственные действия, попутно приближаясь к ванной, что находилась по левую сторону и где в тоже самое время в полном отчаянии сидел сам триколор. Однако стоило Рейху оказаться уже вблизи той самой двери, будто по стечению какой-то чёрной полосы, которая резко накрыла собой жизнь парня, в темноте Германия снова что-то случайно зацепил, какой-то флакон или вроде того. Эта вещь разбиться не могла, но шуму она наделала изрядно, и бедняге осталось только закрыть глаза, проклиная себя же о том, что он втянулся во все эти проблемы. Такой звук точно не мог показаться или быть случайным, и Рейх резко остановился, поняв, что надобности подниматься на второй этаж уже нет, после чего задним ходом вернулся к двери. Германия знал, что его отец был в этот момент рядом, но деваться некуда и, продолжая сидеть на краю ванны, затмевая свой разум тем неприятным опьянением, он поставил упавшее на место, как вдруг в дверь раздался несильный, но резкий удар, из-за которого он вздрогнул, а его дыхание остановилось, застряв где-то внутри. — Ну, Германия. Я жду объяснений, — тут же начал Рейх, вызывая у парня панику одним лишь своим тоном. Триколор молчал, не зная, как подобрать слова, и чувствуя, что его глаза невольно снова набираются влагой. Он бы и вовсе ничего не говорил, но это ухудшило бы его положение и он был вынужден доказать Рейху, что действительно находится здесь, насколько бы трудно это не было. — Ты сам видел… — Я видел последствия, а мне бы хотелось знать причину. — Это… Это из-за гирлянды. Просто я… Германии было сложно говорить и тот его перебил: — Из-за гирлянды? То есть гирлянда взяла и заставила тебя пойти, лазить, где вздумается, и брать вещи, да? — Нет… — голос прозвучал тихо, но Рейх услышал его и, не позволяя расслабиться ни на миг, сразу продолжил ругать сына, принося этим только боль. — Начнём с того, что ты взял. Разве я не говорил тебе ничего не трогать в той комнате, м?! — кажется, с этими словами, его злоба лишь усиливалась. Парень снова замолк, но нациста это никак не устраивало и, крайне выразительно сдерживая себя от ещё большей агрессии, он произнёс: — Германия, я жду ответа. — Говорил… — еле выдавил из себя триколор, уже чувствуя, как его ноги пробирает лёгкая дрожь. Рейх продолжил своё. Вдруг парень заметил, что в нагрудном кармане рубашки ему что-то мешает, да и сама ткань была сильно оттопырена. Германия тут же опустил к нему взгляд, сунув туда пальцы, и уже через мгновение достал ту самую поднятую с пола ёлочную игрушку, о которой, за всем случившемся, и вовсе забыл. Всё также выслушивая где-то на фоне поучительную, трепящую нервы лекцию от своего разъярённого отца, немец держал украшение в исцарапанных ладонях и немного проворачивал его из стороны в сторону, безрадостно посматривая в темноте на то, как оно улавливало на себя малейшее попадание света сюда и слабо показывало ему свой красноватый отблеск. Рейх тем временем уже отчитывал его за то, как говорится, откуда у него руки растут. Пока что удачно сдерживая слёзы, триколор вздохнул, испытывая слегка болезненное чувство, будто внутри него всё скованно, и он положил игрушку на край умывальника, после чего вернулся в предыдущее положение, лишь бы не видеть сейчас каких-либо упоминаний об этом чёртовом Рождестве и Новом годе вообще. Вряд ли, после сегодняшнего, ему захочется праздновать ещё. -…Я вообще не понимаю, как так можно было умудриться! Мало того, что голова не сработала, так ещё и руки! Ну скажи, с чего ты вздумал туда полезть? Возможно, после этого вопроса, нацист и дальше продолжал бы свой громкий монолог, однако Германия не выдержал этого и сказал в своё оправдание: — Я хотел украсить дом… — к немногому сожалению, он заявил это несколько тихо, и его слова были слышны не совсем разборчиво, из-за чего Рейху пришлось его переспросить. — Что? — Я просто хотел как лучше. Каждый год я стараюсь, но ты не обращаешь внимания, и я думал, что могу… Я не специально… правда. Нацист сложил руки и неодобрительно глянул на закрытую дверь. — Это не оправдывает того, что ты взял тот шар. Взял, а потом разбил! — Но ведь это случайно. — Германия. Мои слова для тебя что-то значат? Ты понимаешь, что такое «нельзя» или у тебя вдруг с этим возникли какие-то проблемы? Парень не знал, что ответить, а сам Рейх по-прежнему стоял на своём. Конечно, он был зол и причина тому не одна: помимо прочего, его выводило из себя такое общение через дверь, и он даже испытывал тягу к тому, чтобы применить силу, однако при всём этом почему-то не чувствовал, что, если бы Германия сейчас к нему вышел, то на самом деле смог бы ему сильно навредить и тот по большому счёту отделался бы самой уборкой. — Я с тобой вообще-то разговариваю. «А если у меня нет ответа! Я знаю правила! Я всё это знаю…», — хотел бы сказать триколор, но продолжал сидеть с закрытым ртом, уставясь своим опечаленным взглядом куда-то в пол. От такой тишины Рейху стало даже как-то не по себе, и он несколько обеспокоился, из-за чего его разгорячившаяся злоба немного остыла. — Германия. Казалось, что ответом снова послужит тишина, однако через пару секунд нацист всё-таки услышал голос сына. — Я не знаю, что на меня нашло… — с болью в груди произносил парень, но Рейху полегчало, когда тот дал о себе знать. Вот только проблема в том, что они не видят друг друга и то, как переносят все эти слова. — Открой дверь. — Мне страшно. Рейх вздохнул и увёл взгляд к лестнице, коридору, после и вовсе к двери гостиной. Он вновь обратил внимание на все эти украшения, увидел насколько всё нарядно, и в такой уютной атмосфере нисколько не хотелось повышать тон или привергаться к каким-либо действиям. Сам того не заметив, мужчина прислонился спиной к стене и немного запрокинул голову. Чувствовалось, что напряжение спадает как-то само собой. Он всё ещё был неспокоен из-за произошедшего, но даже в его голосе слышалось, что той чрезмерной агрессии уже нет. — Я не буду ругаться. — Откуда мне знать… — тихо сказал тот сам себе, чего Рейх не услышал. Видимо у него сегодня был более удачный день, если он смог успокоиться так быстро. Тем не менее он оставался серьёзен, и очередное молчание сына заставляло его снова и снова накручивать себе мысль о разбившемся шаре, о том, сколько лет эта вещь спокойно себе была в их семье, и тут её история оборвалась, раскинувшись по полу осколками. Подобные мысли легко могли бы снова затмить его и, если Германия будет тянуть время и дальше, то не исключено, что он станет именно таким, каким тот его боится. Ариец не до конца понимал, зачем ему это, но сейчас он старался предотвратить то состояние, как никогда. — Ты понимаешь, что ты всё равно никуда не денешься от сюда? От того, что ты там сидишь, твоё положение лучше не станет, поверь, — он смотрел куда-то в потолок и ждал ответа, однако того так и не появилось. — Не делай себе хуже. Но это тоже не подействовало, а его терпение заканчивалось. Рейх уже хотел было дать ему последний шанс одуматься и спокойно заговорить с ним самым обычным тоном, спокойно сказать что-то вроде: «Не глупи. Будь послушным, ты ведь такой и есть», но тут вдруг действительно послышались щелчки замка. Большего чуда для нациста сейчас и не придумать. В каком-то неверии он мигом оторвал взгляд от потолка и, отстранившись от стены, стал напротив двери, ожидая того момента, когда она откроется и, по правде говоря, не зная, что ему делать после этого. Когда же это произошло, выбирать ему особо не приходилось. Предугадать сейчас хоть что-то было практически невозможно. Немного приоткрыв дверь (кстати она двигалась во внутреннюю сторону, то есть в саму ванную комнату), Германия боязливо выглянул, а его жалкий образ дополняла раненая ладонь, которую теперь он заметно подгибал, ведь мелкие порезы не переставали болеть. Он сильно опасался того, что Рейх всё же может сделать какое-либо резкое движение по отношению к нему, такое было бы не удивительно, а вот то, что тот явно не собирался совершать чего-то подобного — как раз-таки и было непривычно. Триколор смотрел на отца мокрым, виноватым взглядом, ожидая его следующих слов или действий, какими бы они ни были, и тот не заставил долго ждать. Надменно глядя на сына, нацист без излишней грубости открыл дверь шире, тем самым пустив в комнатку гораздо больше света, и бесцеремонно, как подобает владельцу этого дома, впрочем как и самого Германии, неспешно направился внутрь. По обычному развитию событий, которые парень всё ещё мог себе до этого представить, Рейх должен был бы любым способом заставить его выйти отсюда, чтобы продолжить выяснять что к чему в более нормальной обстановке, однако, когда тот пошёл к нему, все его предположения перечеркнулись напрочь, и он был вынужден оставить дверь, не имея и малейшего понятия о том, что его ждёт дальше. Что было не менее удивительно — Рейх тоже не включил свет, хотя всё работает замечательно и в этом нет сомнений. Практически не уводя от отца взгляда, неуверенными шагами Германия шёл назад, пока вдруг не упёрся всё ещё дрожащими ногами в холодный край ванны, из-за которого чуть не споткнулся. Комната эта была довольно маленькой, и особо здесь не представлялось возможности разминуться. Сбежать отсюда у парня не было никаких шансов, но нужно ли ему это? Он видел, как его отец недоволен, и в оставленной им темноте это выглядело ещё более устрашающе. Глядя на его затемнённый, против света за спиной, облик, его взгляд с высока, что по-прежнему ждал объяснений, триколор молчал, пытаясь хотя бы немного успокоить себя, но, в отличии от тех мыслей, что посетили его за секунды до бегства из гостиной, сейчас он боялся хоть как-то приблизиться к Рейху, обнять его и всячески выпрашивать пощады, в надежде, что тот не станет насильно оттаскивать его от себя. Всё это почему-то казалось странным и, несмотря на опасения, мужчина явно не собирался нападать. По крайней мере такого мнения был сам Германия, и он очень не хотел бы, чтобы это оказалось неправдой. Ноги его почти не держали. Из-за слабости ему хотелось бы снова присесть, но он считал, что Рейх такого не одобрит, и сейчас он обязан смирно стоять перед ним. Однако он и этого не смог. — Прости… — всё же произнёс триколор, попутно опускаясь на край ванны, а после опуская и сам взгляд. Для него это было, как очередная надежда, попытка к тому, чтобы усмирить отца, но тот лишь сдержанно, словно с ярой ненавистью к своему самому настоящему врагу, в полуголос сказал: — Какого чёрта, ты посмел нарушить элементарную мою просьбу? Германии казалось, что он находится на допросе. Он снова ощутил, как заболело где-то в груди. В глазах уже почти не было слёз, однако его состояния это считай никак не улучшало. — Долго собираешься так сидеть? — это прозвучало уже более спокойно. — Я ведь уже говорил… — На это ты мне не отвечал. Так почему ты вообще туда пошёл? — А почему ты ни разу не говорил, что у нас есть шар? Ты ведь знал. И знаешь, моё отношение к Рождеству. Германия полагал, что это загонит Рейха в тупик. Он только и осмелился посмотреть на него ради того, чтобы видеть, как же тот себя оправдает, но, как оказалось, у арийца и на это нашлись объяснения: — Потому, что он там даже не стоял. Я сам не помню, что в той комнате. Я просто недавно заглянул в некоторые ящики и нашёл его. И я бы принёс его, но я ждал определённого дня, а теперь… Что сказать? Молодец, сынок. Тут-то Германия понял, что загнал лишь сам себя. И в действиях, и в словах. Этот вечер явно не его, но что стало самым обидным — Рейх на самом деле собирался принести ему эту вещь. «Что я наделал?..» — Думаешь, я просто так говорю, тебе там ничего не трогать? Пока Германия снова сидел с опущенной головой, нацист пристально смотрел вниз, оглядывая его в свете, исходящего из коридора, пусть в этом ему мешала собственная тень, что ложилась чётко на парня. Тем не менее, мужчина вдруг заметил, что тот как-то странно держит правую ладонь. — Прости… Наверное, он был дорогим… Услышав эти слова, Рейх примирился с ситуацией ещё больше. Он словно тут же избавился от значительной части тяжести, что пыталась тянуть его на дно удушливого гнева — того самого, за которым он обычно сам не видел и не понимал, что творит. Это случилось с ним, можно сказать, невольно, но он был рад полученной лёгкости. Ариец вздохнул, подумав о том, что шар всё равно не восстановить, а его сын и без того им запуган. Запуган так, что и подойти побоялся, чего уж говорить о желанной Рейхом близости с ним. Вдруг нацист тихо выругался у себя в мыслях. Он вспомнил о той своей ненормальной тяге к Германии, за которую обычно себя сильно винил, но сейчас его больше беспокоило именно то, что такое обращение отнимало у триколора доверие к нему, и он это чувствовал. А может это была просто его совесть. В любом случае это доказывало, что она у него всё-таки есть. Ему стало жаль сына и он первым разорвал тишину. — Не порезался? От такой смены темы, парень немного растерялся и вернул к тому взгляд. — Немного совсем… В действительности, Германии не хотелось бы об этом признаваться, но солгать отцу, да ещё и сейчас, выглядело всё равно, что удачно обойти опасный капкан, а после сразу напороться на гвоздь. Врать Рейху — дело слишком рискованное, потому теперь триколору оставалось лишь наблюдать за последствиями своей честности. Уже с более спокойным видом, мужчина наклонился к нему и потянулся за той самой рукой, что выследил ранее. Это заставило парня несколько напрячься, а вместе с тем выровняться в спине и не прятать своё взволнованное лицо. Однако, когда Рейх взял ладонь и поднял поближе, Германия, можно сказать, слегка запаниковал и сразу начал отнекиваться, мол: — Да это мелочи. Там н-ничего страшного. Пап. Такое поведение было вполне объяснимо: он-то и просто не осмеливался двигать ладонью, чего уж говорить о том, чтобы расправить её. Подобное вообще казалось ему сейчас чем-то страшным, ведь это наверняка могло сделать больно, а он этого не хотел. Но разве Рейху что-то скажешь против? Нарочно пропуская мимо внимания слова сына, ариец уверенно развернул его руку к себе и вопреки попыткам убедить его о том, что там всё в порядке, начал её распрямлять. Он делал это аккуратно, но без того страха, что испытывал Германия, потому его движение были сравнительно быстрее, чем те, если бы триколор делал это сам, и вскоре парень всё-таки ощутил резкое, неприятное чувство от натяжки порезов. Из-за этого он малость вздрогнул, однако продолжал сидеть смирно, позволяя Рейху разглядывать его ладонь в слабом освещении и до сих пор не понимая, что тому мешает нажать на выключатель. Заметить что-то было действительно нелегко, но мужчина и не думал о свете. Почти сразу он смог увидеть те самые мелкие порезы, однако случилось это лишь благодаря тому, что на них было немного крови, которая не выступала за края, не стекала, а просто окрасила собой сами повреждения и так дала их найти. Обнаружив такое, нациста вмиг посетила одна мысль и заключалась она в том, что шар мог быть наполнен не водой, а каким-то раствором, а даже если там была и обычная вода, то Германия вытирал её с пола и, попади такая жидкость на свежие раны, хорошего от этого ждать не стоило. Обеспокоившись этим, ариец осторожно провёл пальцем возле одного из тонких порезов, стараясь сильно его не задевать, но и этого хватило, чтобы триколор тут же тихо айкнул, что сделал скорее просто из-за страха. В ответ на это Рейх недовольно вздохнул. Не знал он поможет это или нет, но он посчитал, что перед обработкой ран, руку парня не помешало бы хоть немного промыть, всё-таки эта тряпка и пол, всякое может быть. — Вставай, — неожиданно приказал он, отпустив ладонь. Германия только и успел поднять к нему вопрошающий взгляд, как вдруг Рейх сам же потянулся к нему, чтобы «насильно» поднять с места и подвести к умывальнику. Мужчина не делал этого как-то резко или грубо, и он бы вообще предпочёл такого не творить, но если Германия и просто ему руку давать не хотел, то что уже говорить о том, чтобы уговорить его её вымыть. Это стало бы тратой времени и он сразу перешёл к действиям, а парню только и оставалось быть в недоразумении, не успевая даже подобрать слова. Из-за отсутствия каких-либо объяснений, Германия не понимал, зачем тому понадобилось, чтобы он встал, однако, когда нацист-таки привёл его к нужному месту — мигом догадался что к чему и, что было неудивительно, это заставило его встревожиться. Он по-прежнему не смел возражать отцу, но явно не хотел, чтобы с его ладонью делали что-то еще, и Рейх замечательно знал о том, что будет вынужден сделать всё это сам, потому, не медля, взял его руку, настроил воду и приступил к делу. С какой бы осторожностью он этого не делал, вскоре триколор всё равно начал невольно сжимать пальцы, тихо скулить. Он бы, наверняка, попытался освободить ладонь, но то, как сильно Рейх сжимал его запястье, без труда давало понять, что выбраться у него нет никаких шансов. Даже просто по виду можно было легко определить, насколько всё происходящее вымотало Германию, особенно психологически, но наилучшим доказательством этого послужил тот момент, когда, устав даже как-то реагировать на действия отца, на то, как поток воды болезненно тревожил его порезы, немец уже не побоялся уткнуться тому в плечо, молча продолжая терпеть то, что с ним делали, и смотреть куда-то в пустоту, до сих пор ожидая какого-то подвоха. Ну не верилось ему, что всё может обойтись. Печаль продолжала пленить его разум, но форма Рейха была ему столь приятна, что это позволяло ему хоть немного отвлечься от всех проблем, пока о них не напомнил сам мужчина: — Надеюсь, хотя бы это послужит для тебя уроком. Наконец, Рейх выключил воду и отпустил руку сына. На самом деле ему было не менее приятно от того, что Германия прильнул к нему, но его лицо продолжало выражать некоторое недовольство. Тем временем, вынужденный отстраниться, парень всё-таки решил поднять свой взгляд к зеркалу, что находилось напротив них. Даже слабое освещение не могло скрыть того безрадостного вида, с которым он смотрел на своё отражение. — Сядь, — вновь приказал нацист, сняв с крючка полотенце и дав его триколору, а сам открыл небольшой шкафчик и достал оттуда какой-то антисептик. Германия лазил там не часто и был мало ознакомлен со всем содержимым тех полок, но Рейх, наверное, и в кромешной тьме смог бы запросто найти, что ему нужно, ведь точно знал где, что стоит. Без лишних вопросов, парень сел на край ванны, сразу же принявшись вытирать руку, делая это так аккуратно, как только мог. Пока нацист доставал ещё что-то, он вдруг обнаружил, что к нему вернулась способность спокойно размышлять. Он больше не хотел думать о случившемся, и первая его мысль, как неудивительно, была о том, на что он сейчас смотрел. Его всегда удивляло, почему самые тонкие порезы — самые болезненные, то есть это сложно объяснить, но они самые надоедливые. Их по сути даже не видно, но дискомфорт который они приносят просто словами не передать. Когда Германия закончил, он тоже не стал ничего говорить, однако Рейх, словно и без того знал, что уже пора. Всего через несколько секунд он повернулся к триколору, готовый обработать его раны, и тот был вынужден дать ему свою руку. Оставаясь жертвой ненасытной печали, парень беспечно положил свою ладонь на его, лишь малость беспокоясь о том, что сейчас ему может быть очень неприятно. Слегка наклонившись, Рейх вновь сжал запястье и, держа конечность в нужном ему положении, начал понемногу проводить ваткой, пропитанной антисептиком по порезам. Конечно же, от такого возникло чувство жжения, приходилось терпеть и бороться с желанием спрятать руку, но в целом Германия справлялся. Он посматривал на отца, на то, как тот сосредоточен, он пытался понять, о чём тот может думать сейчас, однако, когда Рейх делал даже незначительные сдвиги всем телом и, казалось, что он собирается выровняться в спине, триколор тут же обращал свой взор куда-то в сторону, ведь всё ещё боялся встретиться с ним взглядом. Такая маленькая комнатка, тишина, почти отсутствие света, а сколько здесь сейчас напряжения. Германии ощущал, будто всё на него давит, и он хотел избавиться от этой тяжести. Уже через мгновение, после его желания, он вдруг почувствовал, как Рейх прижал ватку к самому глубокому повреждению из имеющихся. Тут немец уже не смог сдержаться, и его рука дёрнулась как-то сама собой, но он всё же не подал голос, и этого уже было достаточно, чтобы хоть немного гордиться собой. После этого нацист не стал тревожить его ладонь. Взамен не случившемуся возгласу парень лишь вздохнул. Только теперь он заметил слабый запах спирта. Как оказалось, обработка не занимала много времени. — Сделал проблему из ничего, — вдруг произнёс ариец, словно оповещая о том, что с этим они закончили, а в доказательство тому отстранился и направился обратно к зеркалу, где стояли оставленные им вещи, а на краю раковины по-прежнему лежала и поблёскивала ёлочная игрушка, на которую Рейх сначала даже не обратил внимания. Дальше мужчина молчал. Он спокойно перекладывал в шкафчик то, что взял оттуда, поправлял, чтобы всё было аккуратно — царила тихая обстановка, но Германия всё равно видел то, насколько тот недоволен, несмотря на то, что до этого их разговор складывался более менее примирительно. Испытывать такое было жутковато. Складывалось ощущение, будто сидишь в тесной клетке со зверем, который старательно держит над собой самообладание, однако в любой момент это может измениться, и парень видел в этом свою прямую ответственность. Сейчас действия «зверя» зависят от его собственных действий, потому Германия не придумал лучшего варианта, чем продолжать тихо сидеть на месте и ждать того, что ему приготовила судьба. Сегодняшний вечер, наверное, первый в его жизни, когда он не мог предугадать, что будет дальше даже в самых призрачных догадках. Всё стало слишком запутано, и его сильно волновал вопрос: что же заставило его отца так неожиданно сменить прорабатываемую многими разами тактику. Продолжая копошиться по полкам и беспрестанно пытаясь расставить их содержимое чуть ли не в самом идеальном порядке, Рейх просто искал повод остаться с Германией. Он создавал себе суровый вид, но ведь сам чувствовал, что на самом деле уже остыл. Притворяться оказалось не так легко. По сути, со своей стороны он всё сделал, и ему оставалось лишь покинуть ванную, однако он не хотел оставлять сына. Где-то глубоко его преследовало ощущение, будто он не довёл что-то до конца. Что-то важное для себя. И так бы они оба молчали. Один боялся, другой что-то не завершил, и это могло длиться ещё долго, но Рейх, всё так же желая возобновить доверие триколора, не выдержал и, словно ненавязчиво, спросил: — Так, значит, решил украсить дом? Не ожидая такого спокойствия и осторожности, парень слегка растерялся и поднял к тому взгляд. Нацист оставался повёрнутым к зеркалу, однако он посчитал, что так будет даже лучше. — Хотел помочь. Праздник ведь… — говорил он, глянув на свою руку и хоть как-то пытаясь ею подвигать. — У тебя постоянно нет на это времени. Не помедлив поступил ответ: — Как и на тебя? Это заставило Германию снова посмотреть на отца, но в этот раз тот так же одарил его взглядом мол: «Что скажешь насчёт этого?», ведь это было чистейшей правдой. Рейх стал уделять ему мало внимания, и он это сам прекрасно понимал. После этого мужчина повернулся обратно, но на лице парня продолжало выражаться непонимание о том, зачем его отец это сказал. В знак того, что он осознал свою ошибку во всём этом? В замешательстве теперь был не только Германия, но в отличии от него, Рейх вдруг пришёл к своему ответу и понял, чего ему недостаёт. Его сын сейчас замечательная жертва: он подавлен, расстроен, двигаться и уходить тоже явно не собирался. Однако жертва не для агрессии, а для того, чтобы не суметь избежать настоящего признания, если это можно так назвать. Ему нужен этот шанс, чтобы выразить свои чувства так, как он видел это нужным. Хватит ждать и терпеть. Он делал это уже слишком долго. Можно уверенно утверждать, что именно из-за того, что он скрывал свою любовь к нему, Германия и поранился, включая все остальные причины его действий, что в итоге собрали их в этой комнате. Да, его взгляд на любовь подобного рода значительно отличался от привычных всем норм. Он проявлял бы её иначе, но боялся, что такое может лишь сильнее оттолкнуть сына, пусть он действительно хотел ему это показать. Тут мужчина понял, что это и является той причиной, что мешает ему покинуть комнату. Всё же он устал ждать и, если так подумать, когда ещё он сможет найти провод, если не сейчас? Упустить такую возможность и не показать Германии свою другую, настоящую сторону — выглядело глупо, насколько бы рискованным не был этот задум. Германия всегда прощал его удары, а значит простит и это. Всё же набравшись решительности, Рейх, наконец, закрывает шкафчик, а после делает шаг назад и закрывает саму дверь, из-за чего ванная вновь погрузилась во тьму. Первую секунду всё казалось чёрным, но уже скоро в слабом свете, попадающем сюда из окошка, контуры начали прорисовываться, и всё более менее стало видно. — Ты провинился, но ты, как всегда, постарался с домом. Рейх вёл себя всё так же спокойно, но Германию заметно встревожили его действия. Триколор хотел было спросить, зачем он так сделал, но что-то словно отняло у него дар речи, и это заостряло для него момент ещё больше. Его взволнованный взгляд ни на миг не выпускал отца из поля зрения, надеясь, что хотя бы это поможет ему прояснить то, что сейчас происходит. Нацист тем временем уже подошёл к нему. Став напротив сына, тот вновь наклонился, но в этот раз его целью была не рука, и Германия понял это более открыто, когда их лица уже оказались в непристойной близости, как для тех, кем они являются. Немец мигом пришёл к очевидному выводу, но он отчаянно пытался убедить себя, что ему лишь кажется и такого точно не может быть, однако всё свидетельствовало о обратном, и он в каком-то неверии смотрел на отца, хотя минуту назад боялся даже просто встретиться с ним взглядом. Робость и невинность, что выражал сейчас Германия были Рейху неимоверно приятны, и он уже не сомневался, что это лучший момент, чтобы показать, чего он так хотел. Мужчина легко коснулся щеки триколора и тихо произнёс: — Спасибо. И это стало последним его словом перед тем, как сделать то, во что так не верил парень. В ту же секунду ариец осторожно приблизился к его лицу и, без всякой скромности, нежно поцеловал. Почувствовав это, у Германии тут же пробежались мурашки по коже, и он спешно закрыл глаза. В признак своей неопытности он неосознанно пытался увести голову куда-то назад, но его что-то сдерживало, в том числе рука Рейха, что продолжала лежать на его щеке, при этом задевая пальцами шею. Германия не поддавался ему, однако и не сопротивлялся. Он ощутил, как в теле появилась слабая дрожь, но в тоже время она была настолько малозаметна, что он не мог утверждать, что она действительно есть. Это заставляло запутаться в собственных чувствах, и он даже не мог понять, противно ли это или ему нравится. Он вроде как не боялся отказать отцу и легко бы мог это прекратить, но он полагал, что хотя бы так сможет понять, что с тем происходит. Сам же нацист не был удивлён отсутствию взаимности, и он бы огорчился, но так было бы лишь в том случае, если бы триколор делал это умышленно, однако он видел, что Германия просто растерян и совершенно не знает, что ему делать. На этом он решил больше не «мучить» парня и, обойдясь ещё одной лёгкой попыткой к поцелую, отстранился от его лица, сместив руку с щеки на плечо. С крайним изумлением тот смотрел на отца, пытаясь в сумраке разглядеть его эмоцию, но и это не принесло ему никаких объяснений, ведь тот был неизменен, хотя в этот самый момент Рейх был тайно доволен тому, что Германия не оттолкнул его и не отстранился сам. — Впредь, будь аккуратней. — Что ты… — Знаю, это не совсем то внимание, которого тебе не хватает, но… — Рейх пожал плечами и слегка помотал головой, не находя подходящих слов. Теперь уже он сам выглядел, как в чём-то виновный. — Это… Это… — Не нормально, правда? — заведомо ответил тот, словно уже повторял эти слова сотни раз. Мужчина видел непонимание, а вместе с ним улавливал и остережёность. Он видел новый страх в глазах своего сына и был прав, ведь, тот предположил, что он вздумал наказать его новым методом. Однако это было неправдой, и Рейх тут же решил всё разъяснить. — У тебя нет повода пугаться. Германия, я делаю это не из похоти, поверь. Просто я… Что бы там ни было, я всё равно люблю тебя, и я давно хотел это так… показать тебе. Это сложно объяснить и я… Я знаю, что это какое-то сумасшествие, что так нельзя. Говорить такое было нелегко, однако нацист старался оставаться в своём привычном серьёзном образе, что не меньше подчёркивало важность каждого его слова. Германия всё ещё был в замешательстве и не знал, как стоит реагировать, но главное, что, смотря сейчас на отца, он видел и чувствовал, что тот говорит искренне. Это была правда. Правда, о которой он даже не подозревал, пока страдал от нехватки его внимания. Теперь всё стало более объяснимо. И он простил его. — И так сойдёт… — ответил парень, по-прежнему не имея возможности сбежать от печали, но он начал ощущать нечто необычное, что-то такое, чего не было ранее, словно какая-то новая возможность, к понятию которой он был уже очень близок. И вдруг, глянув на свою ладонь, Германия задумчиво добавил единственное слово: — Странно. — После чего он снова посмотрел на отца, однако уже иначе. Несколько удивлённый таким, Рейх хотел было спросить его, что именно он назвал странным, но не успел, ведь странным для Германии было то, что, несмотря на ускоренное сердцебиение, он воспринимал произошедшее между ними по большей мере спокойно, и более того он был не прочь это повторить. Точнее не так. Он хотел, чтобы они это повторили, а особенно, если это поможет им снова быть ближе. Потому, не дожидаясь пока нацист, что-то скажет, Германия с явной осторожностью потянулся к его лицу, выражая что-то вроде: «Я не знаю, что творю», уже в следующий миг его глаза закрываются, и их губы снова касаются друг друга, будто давая немой ответ на так и не заданный вопрос. В комнате царило молчание — тишина, в которой парень чувствовал, как его тело всё больше пленит лёгкая слабость и та малозаметная дрожь. Его действия были гораздо неопытнее, за что он мог стыдиться, однако он проявлял такое усердие, что это было не так важно, и Рейх с удовольствием был готов ему ответить своей взаимностью, но сейчас триколор к этому не спешил, и потому быстро отстранился, ожидая, к чему его приведёт такой поворот. Рейх не стал настаивать, хоть и хотел показать ему, как это делается, а может даже просто поддаться и узнать, как бы тот тогда поступил. Теперь, подумав об этом, ему и правда стало интересно это узнать, но если Германия остановился, значит, так действительно нужно. Ариец всё ещё был удивлён проявленной тем взаимности и, поняв что это неспроста, его холодный образ тут же растаял, пусть он и не мог полностью поверить в то, что его сын на самом деле был готов к таким новшествам. Даже сам триколор не мог быть уверен в том, что подобный род отношений будет допустим для них. Ничего нельзя знать наверняка, но то, что Германия потянулся к отцу со своими попытками, не могло быть сделано впустую, и разве это не являлось замечательным доказательством тому, что он любит Рейха не меньше, чем тот его, и он принял бы любой его способ проявить внимание? Конечно, если это будет всё ещё в грани допустимого. Многое оставалось под вопросом, однако Германия уже доказал, что пока что у него нет повода его отталкивать. Утешив себя этой мыслью, нацист смог спокойно выдохнуть. Это стало поводом для уймы новых мыслей, от обдумывания которых его глаза хитровато засверкали, сделав взгляд живее. Мужчина приятно улыбнулся и с тихим смешком произнёс: — Видимо, я не единственный такой ненормальный. Знаешь, а ведь я много каких норм нарушаю. Похоже у тебя это наследственное. На лице Германии, так же появилась слабая улыбка, но она задержалась ненадолго: во-первых, не такой он уж безумный, как Рейх, а во-вторых, он слишком взволнован происходящим. — Почему ты не делал этого раньше? — Был уверен, что такого не понять. Ситуация складывалась всё более мирно, но триколора одинаково волновал вопрос и он боязливо сказал: — Разве ты не собираешься меня наказывать? Ариец лишь добродушно глянул на сына. Наверняка, такой образ парниши ещё надолго закрепиться в его памяти и будет не раз посещать наедине, однако сейчас это реальность и не воспользоваться ею было бы просто преступлением против своей «мечты». Потому вместо ответа мужчина решил всё-таки показать, что такое настоящий поцелуй, и теперь он был полон решительности для этого. Германия ещё и от прошлых попыток не успел отойти, уж не говоря о прочем стрессе, но, когда Рейх приложил уже обе ладони к его щекам, он понял, что это не конец. Нежно гладя его, чтобы расслабить, нацист вновь приблизился, и с первого же его действия стало очевидно, насколько теперь он будет настойчив. Парень слегка вздрогнул. Он не был уверен, что готов, однако нисколько не собирался останавливать отца, и с каждой секундой тот всё больше ощущал даваемую ему возможность сделать это так, как только пожелает. Его поцелуи, слабые покусывания проявляли значительно больше опытности. Испытывать это на себе было куда непривычнее, и Германии оставалось лишь сгорать во всём этом безумии. Ему действительно становилось очень жарко, но, продолжая гладить его, Рейх завёл одну из рук ему за голову, тем самым не позволяя отстраниться и прервать начатое, пока другая его ладонь вновь вернулась к щеке. Легко дотянувшись большим пальцем к губам парня, ариец вынудил того их приоткрыть. Триколор знал, зачем это нужно, и из-за этого он был слишком не смел, но он не смог не поддаться указанию отца, и уже в следующий миг мужчина углубил поцелуй, настойчиво пустив язык в его рот. Сейчас это было такое себе «знакомство»: Рейх всего-то скользнул языком по языку Германии и сразу же дал тому свободу, ведь даже этой секунды хватило триколору, чтобы его дыхание оборвалось, но нацист не отдалялся от его лица ни на сантиметр и не позволял совершить того же самому парню. Вслед за этим он вновь погрузился внутрь, и на этот раз уже стараясь взаимодействовать, что заставило того слегка вздрогнуть. Германия знал, что отстраниться не получиться и потому якобы попытался отвернуться, чтобы сделать вдох, но не успел он толком даже начать, как тот «поймал» его и впился в влажные губы лишь сильнее. С непривычки триколор упёрся в него руками, при этом не забывая, что одна из них с порезами, и жалко простонал, без слов давая понять свою просьбу отпустить его и пощадить, как новичка, но Рейх не собирался прерываться только потому, что тот считал себя неспособным это выдержать. Парень послушно старался отвечать отцу взаимностью, переплетать языки в каком-то странном, непонятном танце, который Рейх словно воспринимал за вызов и постоянно оставался победителем, каким-то образом снова и снова заставляя немца постанывать и всё ярче ощущать дрожь, что невольно пленила его тело. И пусть Германии не нравилось проявлять такую податливость, Рейх продолжал гладить его, давая понять, что в этом нет ничего плохого. Однако во время всего этого триколор сам не замечал, что так или иначе всё равно отклоняется назад. На сам поцелуй это никак не влияло, но своими смелыми действиями Рейх, в прямом смысле, заставлял его двигаться назад и они бы вовсе не обратили на это внимания, если бы в один прекрасный момент неудачи Германии снова не проявили себя, и он соскользнул с края ванны. К счастью, он почувствовал это чуть заранее и всё же успел разорвать поцелуй, однако его равновесие было потеряно, и неизвестно, чем бы это могло закончиться, если бы Рейх не успел его поймать, точно сумев уберечь от неслабого удара затылком. Всё это случилось настолько быстро, что Германия даже вскрикнуть от неожиданности не успел, но Рейх подал хорошую реакцию и ухватил его за предплечья, как только это началось. Теперь триколор смотрел на отца несколько ошеломлённым, но в тоже время благодарным взглядом. — Какой ты сегодня неосторожный, — заметил нацист. Он выглядел куда спокойнее, но почему-то не спешил поднимать сына, а после и вовсе аккуратно положил его туда, куда бы он всё равно упал, то есть в ванну. Вся её поверхность, как и многое здесь, была достаточно холодной и, если бы не тот пыл, что румянил в смущении лицо парня, это заставило бы его продрогнуть и сразу же отстраниться, однако не это было удивительно, а то, что уже в следующее мгновение Рейх подошёл ближе и навис над ним, словно чего-то ожидая или придумывая собственный новый план. От всего этого тело Германии стало ощутимо горячим. Он никак не мог отдышаться и был взволнован тем, почему его отец вдруг так сделал, но самое очевидное, что он мог понять — это то, что Рейху захочется большего, а тем более учитывая, что его ноги сейчас беспечно раздвинуты перед ним от чего возникало лишь одно предположение, и даже во взгляде самого принца был виден подобный замысел, ведь о чём ещё можно было бы подумать, когда тот, кого он так давно желал и кто не отверг его «ненормальность», растерянно смотрел на него, будто спрашивая: «Ты правда собираешься это сделать?». Германия уже был не против поцелуев, возможно некоторых других ласк, но всё что заходило дальше этого, оставалось для него всё ещё недопустимым. Это явно его пугало, тем более беря во внимание его абсолютную нетронутость, о которой Рейх знал как никто другой, ведь это так же являлось его заслугой, и о которой теперь ярко свидетельствовала слабость, распространяющаяся по его телу и делающая его более беззащитным перед отцом. В этом ощущении было мало приятного. Оно предательски сразило его перед своим опытным партнёром, и Германия толком даже понять не мог, с чего его тело решило, что именно Рейх должен быть ему тем самым партнёром, перед которым он сам будет желать быть взятым, но это было так и, казалось, что сам мужчина тоже это чувствовал. Даже в темноте он улавливал к себе страх триколора, как к тому, кто должен в него проникнуть, и это было до невозможности заманчиво, и аморальность таких задумов лишь вызывала его интерес. Мыслей возникало сотнями и больше, но на самом деле с момента, как Рейх положил Германию, прошло совсем немного. Они просто смотрели друг на друга и вдруг нацист сказал: — Знаешь, а это не плохая идея. — О чём ты? Мужчина молча выровнялся в спине и окинул ванну взглядом, что, пока по непонятным для триколора причинам, вызвало у того какую-то малозаметную, затейливую улыбку. Парень не осмелился снова что-то спрашивать, однако он искренне желал узнать, что значили те слова, хотя, как оказалось, ответа ему долго ждать не пришлось, что правда такой ответ вызывал ещё больше вопросов. Германия лежал поперёк ванны, разделяя её на две неравные части и, со всей своей загадочностью, Рейх вглядывался туда, где места было больше, а уже в следующий момент он просто сошёл с места, залез в ту самую часть и начал садиться. Ошеломлённый этим парень попытался встать. Поднимаясь с уже нагретого места, он не уводил от отца взгляд ни на секунду, пока тот удобно пристраивался, и лишь когда он вновь принял вертикальное положение, вернувшись на край, как и было, всё же спросил: — Зачем это? — Сейчас сам узнаешь, — тут довольный настрой Рейха был уже более заметен. Качественно сделанная форма позволяла ему не беспокоиться о том, насколько ванна сама по себе холодна, и он безмятежно протянул ноги в освобождённую Германией часть, после чего приятно произнёс: — Иди сюда. Парень вмиг растерялся. Сопротивляться отцу, когда тот зол очень трудно, но делать это, когда он старается быть таким доброжелательным оказалось в разы сложнее. Германия уже не чувствовал боли в груди, но вместо неё его равновесие и сознание подбивала слабость. Та самая слабость, что требовала от него пойти к своему «истинному владельцу» и уже там обессиленно пасть, отдавшись в его распоряжение. Но он продолжал держаться на краю. — Я… Я не знаю. Это так странно, — начал он и тут же со стыдом замолк, услышав как дрожит его голос. — Но ты же сам хочешь этого. Слыша, что это не вопрос, а чёткое утверждение Германия вернул взгляд на отца. — Скажешь, что это не так? Тот покраснел и вновь отвернулся. Рейх ясно понимал, всё что он сейчас чувствует. Из-за этого он всё сильнее хотел помочь сыну избавиться от страданий, ведь такие новые чувства умели мучить, а особенно девственное тело, которое не знало подобного, однако он не хотел тянуть его к себе насильно. Он считал, что Германии будет лучше самому перенести это и совершить свой выбор. — Я не знаю, что делать… — наконец раздалась та тихая отчаянная просьба о помощи. — Германия, я знаю тебя очень хорошо, как оказалось, конечно, не идеально, но я вижу, когда ты чего-то избегаешь, а когда действительно чего-то хочешь. Давай, иди ко мне. Парень думал, что когда вновь сядет на край то сможет остыть, успокоиться, но со всего этого разговора его дыхание углубилось пуще прежнего. Он, на самом деле не знал, как ему поступить, однако не в состоянии больше терпеть эти пытки, залез в ванну и, прилезши к Рейху несчастно прильнул к его груди, осторожно отстраняя порезанную руку. Ариец утешительно погладил его. — Так трудно… Он взял парня за предплечья и аккуратно отстранил от себя. — Это временно. Тебе полегчает, но ты должен быть ко мне как можно ближе, так что, будь послушным и сядь мне на ноги. Не долго думая, триколор принялся выполнять указание и, став перед тем на колени, между которых теперь и находились ноги нациста, уже готовился сесть, однако заметив, что он всё равно не осмеливается приблизиться к телу, Рейх взялся за его бёдра и нарочно направил на свой пах. Германия, будто бы удивился этому, но сам же знал, что именно такая позиция от него и требовалась изначально. Теперь выбирать не приходилось, и он покорно опустился на выбранное тем место, с мелкой дрожью ощутив под собой ещё не полностью возбудившийся член. Трудно выдохнув, парень расслабил ноги и окончательно сел, прочувствовав всё ещё более чётко, что заставляло его смущённо опускать взгляд. И пусть он сгорал от происходящего, всей необычности и запретности этого, он всё равно думал о своей вине. Ему жаль за шар. Это больно вспоминать из-за двух причин: того, что теперь его нет и того, каким же это нужно быть неудачником, чтобы разбить его, да ещё и так нелепо? Особенно больно в этом было то, что он ему понравился. Очень. Ему было бы за счастье иметь такую вещь. А теперь… Сам Германия не мог себя простить за этот глупейший поступок, и он упрямо продолжал верить в то, что не мог уйти безнаказанным. — И с чего такая доброта?.. Разве тебе всё равно, что я разбил тот шар? — А ты будто так и хочешь получить за это, — ответил Рейх, сместив ладони к его ягодицам и легко похлопав по одной из них, исключительно, как в знак его «желанного» наказания. Тем временем слабость парня добралась даже до спины, и он не знал стало бы ему легче, если бы он вновь лёг на отца, но проверять этого он не спешил. Сидя на таком месте, он боялся даже немного сдвинуться, хотя прекрасно понимал, что рано или поздно ему придётся это сделать, а, как говориться, в темноте нет места стыду и скромности. Он бы не сказал, что после этого оседания ему полегчало, но по крайней мере теперь выбор был сделан, и его никак не покидало чувство запретности. — В этот раз обойдусь без наказаний. Но это не значит, что отныне такое твоё поведение будет постоянно прощаться. — Конечно, нет… — Ты разочаровал меня этим. Германия виновато опустил взгляд и решил сменить тему. — Ты вернулся раньше. — Пришлось кое-что отменить. Видишь ли, действительность не всегда соответствует нашим планам. На самом деле, я бы вернулся ещё раньше, но возникли кое-какие трудности, — он сделал небольшую паузу, а после продолжил: — Прости, если заставил тебя бояться. — Я сам виноват. — Чего ты хочешь? — Мне только твоего внимания не хватало. — Нет. Чего ты хочешь прямо сейчас? Триколор удивлённо глянул на нациста. Чего ему хотеть? Ему и так сейчас не особо хорошо, голова почти не думает, сознание замутнено, ещё это ощущение между ног. Одна лишь мысль о члене отца, что слегка упирался в него, настолько будоражила, что он и представить себе не мог, что тот способен оказаться внутри него. Германии даже не верилось, что он действительно думает сейчас о таком. Но он еле держится. Какое ещё проникновение? Это ведь его попросту сломает. Лишь на мгновение он неосознанно глянул вниз, но этой секунды вполне хватило Рейху, чтобы поймать тот тайный посыл его мыслей. Посчитав, что его готовность к подобному слишком мала, парень робко ответил: — Да… Ничего такого. — Неужели? И потому ты сел на меня? — Н-но ты же сам… Тот его перебил: — Тш-ш. Я тебя всего лишь пригласил. И ты сам знаешь, почему теперь находишься здесь, ведь так? Вслед за этими словами он не ждал ответа и, как только закончил, потянулся к сыну за новым поцелуем. — Но я не готов… — успел прошептать тот, практически ему в губы, и уже через мгновение они вновь слились в одновременно робком и жаждущем страсти поцелуе, в котором у каждого была своя роль и Рейху безусловно нравилась неопытность триколора. Его неумелость в этом возбуждала лишь сильнее, но даже при этом и своей спешности ариец не чувствовал, что будет намерен ему навредить. Вновь пытаясь проломать своими смелыми действиями его застенчивость и углубить поцелуй, Рейх переместил одну из ладоней тому на бедро и оглаживал его, надеясь, что это сможет хоть немного расслабить парня и оказался прав. Германия был уже готов вновь позволить ему делать то, что вгоняет его в дрожь и даже заставляет стонать, однако, не видя в этом какой-то «опасности», нацист вдруг сунул руку под его рубашку, собираясь оглаживать его и там, и в какой-то степени это оказалось ошибкой. — Пап! — отстранившись, неожиданно воскликнул немец и выдохнул, чтобы успокоиться. Оставаясь достаточно близко, они смотрели друг на друга, ожидая кто чего, и Рейх медленно вынул ладонь. Скоро парень смирился и тихим голосом попросил: — Если на то пошло, я хочу, чтобы ты был со мной аккуратен. Пожалуйста… На лице арийца появилась улыбка. — Кто бы говорил об аккуратности. — Мх, прошу… — попытался перебить парень, лишь бы тот не напоминал о разбитом шаре, но следующие действия Рейха заставили его отвлечься. Давно отработанными движениями, мужчина запросто справлялся с пуговицами рубашки и в считанные секунды их ряд от воротника до груди был расстёгнут. Германия всячески старался себя контролировать, однако когда он почувствовал нежные касания отца, как тот плавно стягивает с его плеч рубашку, слегка содрогнулся в предвкушении. Зная, что его ждёт, парень хотел ухватиться за отцовскую форму, но его рука… Он и без того чувствовал, как пекут его порезы, хотя сравнимо с теми ощущениями, что приносил ему Рейх, они терялись где-то далеко за его восприятием, как это было сейчас. Оголив плечи и ключицы триколора, нацист принялся проходиться влажными поцелуями по его шее, к чему Германии даже привыкать не успевал, ведь с каждым разом тот делал это всё более увлечённо и настойчиво. Горячий рот накрывал кожу, слегка покусывал её. Для парня такое было впервые. Он не знал, стоит ли ему сейчас что-то делать, потому послушно сидел на месте и, поддаваясь возбуждённости, поднимал голову, словно требуя ещё. Это забирало на себя практически всё его внимание, и он забывал о любых проблемах, более чётко ощущая, что твориться с его телом. Радуя папочку своими тихими вздохами, Германия, казалось, хотел что-то сказать, но в этот момент нацист властно впился в его ягодицы и вплотную пододвинул к себе, что вместо слов вынудило парня слегка простонать. На самом деле Рейх был не прочь заботливо обнять сына. Он считал его милым, и хотел бы это сказать, но возбуждённость скоряла собой и, слыша его трудные вздохи в своё плечо, он боялся утратить этот эффект, из-за чего создавал свой привычный грубоватый образ. Прекратив целовать триколора, он взаимно уткнулся в его плечо и продолжал сжимать ягодицы, даже через одежду расценивая их мягкость. В этом была своя приятность, однако лишь на этом он не собирался останавливаться, и ему вновь стало интересно запустить руки под ткань, напрямую прочувствовать, что она под собой скрывает. С лёгкой хитростью во взгляде мужчина ослабил хватку, благодаря чему Германия смог немного снять напряжение. Парень уже думал, что — всё — можно расслабиться, но не тут-то было. Ладони Рейха плавно поползли вниз по его ногам и, добравшись до края шорт, поддев штанины, без всякого стеснения забрались внутрь. Нацист, не помедлив, вновь повёл руки к месту, в которое только что так сильно впивался пальцами, заодно пробираясь и под исподнее, что заостряло его любопытство и ощутимо задевало чувствительность Германии. Парень податливо прогнул спину, стараясь быть терпеливым, но не смог и тихо проскулил, когда его отец уже пошёл дальше дозволенного, по его меркам. Ощущая как тот давит ему на пах, Рейх просто не мог остановиться. Тут сдержанности триколора всё же пришёл конец и, взволновавшись о таком вторжении на его нетронутость, он отстранился от плеча мужчины. — А это обязательно? — А мне туда запрещено? — спокойно спросил ариец. У Германии не было на это ответа, и он продолжал невольно прогибать поясницу, чувствуя на своём заде горячие ладони. — Думаю будет честно, если я тоже нарушу некоторые правила. Точнее, если мы нарушим. — Но я… — Германия, не существует того самого момента. Сегодня или завтра, ты всегда будешь искать повод, чтобы отказать. Так зачем с этим затягивать, если можно сейчас? Это не так страшно. Ты всего лишь получишь некоторый опыт, — мужчина высунул руки. — Знаешь, почему я тебя не отпускаю сейчас? — Потому что ты долго ждал этого?.. — Потому что я вижу, что тебе и самому интересно это испытать, и ты отказываешь не мне, а себе. Я не хочу пугать, но моё терпение тоже не вечное. — Я не понимаю, что со мной… — словно каясь, беспомощно протянул парень, боясь, что его застенчивость действительно может вывести Рейха из себя. Сам же нацист пока что видел в этом виноватым только себя и разве что возраст парня — те самые неспокойные года, когда, молодой организм ищет себе всяких «приключений», и вряд ли он мог бы предугадать, что его ждёт что-то подобное. Показывая, что его терпение всё ещё на месте, Рейх доброжелательно улыбнулся, приблизился к лицу сына и, чмокнув в щёку, успокаивающе произнёс: — Не заставляй нас ждать. — А это больно? — еле выдавил из себя тот и, не видя смысла лгать, ариец, слегка кивая, ответил: — Потерпеть придётся. К этому времени зрение каждого из них уже достаточно хорошо адаптировалось к сумраку и они оба без проблем могли разглядывать друг друга вплоть до некоторых сложноуловимых деталей — именно так, как смотрел сейчас Германия, в голову которого явно пришла какая-то мысль. Заметив на себе его взгляд, Рейх малость удивился, попутно чему парень выровнялся в спине, а после осторожно потянул к тому свою ладонь и, приложив её к его щеке, неуверенно погладил, ну, или постарался это сделать. Нацист не совсем понимал, что сейчас происходит и что это на триколора вдруг нашло, но сам Германия удивился не меньше, не было даже признаков того, что он дышит, и ответ не заставил себя долго ждать. — Поверить не могу, — произнёс немец, убирая руку. — Ты разрешаешь мне так делать? И всё то время ты просто притворялся. — Но у меня ведь тоже были свои страхи. Теперь Германия выглядел не удивлённым, а скорее обманутым, однако, не забывая о желанном грехе, Рейх поспешил его своеобразно утешить: — Теперь твоя очередь одолеть страх. И я обещаю, что ты не уйдёшь отсюда, пока не сделаешь этого. Предвещая самому себе о том, насколько сам процесс может быть жарким, мужчина подумал, что расстегнуть форму было бы не лишним. А что? Он ведь не пошутил. Он со всей своей любовью, нежностью и заботой будет держать Германию при себе и даже, если для этого понадобиться до боли впиваться в него, то он будет делать это и многое другое до тех пор, пока тот не примириться окончательно, позволив в себя войти. Надеясь, что применять лишние усилия всё-таки не придётся, Рейх принялся расстёгивать форму. Первым послышалось бряканье ремней и прочих застёжек. Он делал это так спокойно и непринуждённо, что ненормальность всего этого задума легко теряла свою весомость и создавала впечатление, словно это вполне приемлимо, а они собираются ради подобного повода уже не впервые. Быстро справившись с пиджаком, нацист перебрался к рубашке, даря триколору возможность обдумать всю новую информацию, но и это не заняло много времени. Уже скоро между краями пиджака и рубашки проглядывалась оголённая полоса, протягивающаяся от ключиц и до самого ремня, что держал штаны, в которых скрывался «главный приз» сегодняшнего вечера и который поныне в полувозбужлённом состоянии упирался в промежность парня. Ожидая, когда тот закончит, и всё о чем-то размышляя, Германия поднял взгляд к тому самому окну над дверью. — Разве здесь удобно? — вдруг спросил он. — Ну, для тебя нужно было бы подобрать более комфортное место, но, знаешь, здесь это по-своему необычно. Ты уверен, что не хочешь снять рубашку? Будет жарко. — Думаю, выдержу… — Что ж, тогда… Тогда сейчас начнём. От этих слов Германия вновь зачуял в себе слабый внутренний страх. Кажется, даже сам Рейх это заметил, но он посчитал, что успокаивать триколора уже нет нужды и теперь лучшим вариантом было — приступить к делу, как можно скорее, чтобы тот, наконец, ощутил, каково это, и даже если ему не понравится, а ему не понравится, и мужчина знает, что это будет главной трудностью их акта, он не собирался выпускать его до самого конца. Какое-то время Германия сильно помучается, но всё это окупится, и совершенно не исключено, что после этого вечера, он сам придёт к нему, робко прося повторить то, что было и сквозь собственные вскрики будет терпеть ту боль, ведь поймёт, что на самом деле ему это нравиться. Более мечтательных мыслей о будущем было трудно представить, и всё ещё здравая часть разума Рейха наводила на очевидный исход, где парню понадобится не мало времени и повторных попыток, чтобы хоть немного суметь привыкнуть к такому, и нацист потянулся к шкафчику, чтобы подготовиться к первой попытке «приручить» сынишку. С трудом достав до дверцы, мужчина открыл её и, быстро найдя нужную вещь, вернулся к триколору, что продолжал на нём сидеть. Разглядев что-то в руках отца, Германия ощутил, как предательская мелкая дрожь вновь поневолила его тело. — Что это? — Сейчас узнаешь, — ответил Рейх с такой интонацией мол: «Милый, к чему эти вопросы? Ты же сам видишь». Это была смазка. То, что это именно она, Германия сейчас мог только догадываться, ведь это было бы неудивительно, но откуда она у них дома, он как-то даже не задумывался. Бывают же у взрослых и свои тайны, а сейчас у них с отцом появиться своя общая — та, о которой триколор точно никому не расскажет, и он уже невольно видел в своём сознании то скорое будущее, в котором они с отцом будут часто переглядываться, напоминая друг другу о своих очень непростых отношениях. Парень ощутимо напрягся, сдавив под собой ноги мужчины чуть сильнее, но тот не подал на виду, ведь чему тут удивляться? Конечно, Германия не будет безмятежно ожидать того момента, когда его возьмут, чтобы лишить заслуженной одиночеством девственности. Он боязливо наблюдал за тем, как нацист уже открывал крышку, что поддалась ему не с первой попытки, давая понять, что смазка новая и такая же нетронутая, как сам парень. По правде, такая мысль его не тешила и Рейх только и надеялся на то, что тот не станет сильно брыкаться. Он в любом случае не даст ему вырваться, но это на крайний случай. В конце концов, как Рейх уже сказал, он делает это не из плохих намерений, и ему бы не хотелось превращать это в изнасилование, которое вкрай уничтожило бы доверие Германии. — Только не смей сопротивляться, ладно? — спокойно сказал ариец, осторожно ухватив обеспокоенного сына ближе к затылку и, наклонив вперёд, беспечно уткнул в своё плечо. Триколор не стал ничего говорить или упираться, но его слегка недоумевающий взгляд и без того всё о нём выдавал, собственно как и тело. От какой-то жалости к себе он потёрся щекой, словно повторно прося о нежности и, задобренный этим нацист вернул руки к его ягодицам. — Давай-ка, приподнимись здесь. И понадобилось же Рейху принимать такие меры. Со стороны он ни за что не согласился бы с тем, что подобное может считается приемлемым, но в своих действиях он был уверен, как никто другой, и у него было своё мнение на этот счёт. Единственное, что от самого своего появления и по сей день оставалось для него загадкой — это вопрос о том, почему же он так этого захотел. Но сегодня он понял. Ему и не было так важно отобрать невиновность своего сына (хотя так это было в разы приятнее), ответ заключался в том, что таким аморальным образом он присвоил бы Германию себе в абсолютно полной мере, оставил бы на нём значительный след и не стал бы ревновать настолько сильно, из-за чего так контролировал беднягу. Он не желал вечно держать его взаперти, он просто любил его и хотел, смотря на него, быть уверенным: «Да, это мой мальчик. Только мой», а главное, чтобы эта тяга была взаимной. Он всегда ценил Германию по своему и ему было это необходимо. Покорно приближая себя к той самой клейме «собственности Рейха», парень попытался собраться с мыслями и кое-как встал на свои ослабшие колени, всё так же бедно поджимая раненую ладонь. Его послушность вызывала у арийца умиление, это правда, но тот не собирался останавливаться для того, чтобы подразнить его этим, как возможно предполагал триколор. Он ещё успеет это сделать, а вот терять момент было рискованно и потому он сразу потянулся к его шортам, смело начав стягивать их заодно с исподним. Он точно знал: не светит ему прощение за все его грехи, но этот, наверное, самый сладкий из всех которые только могли быть, совершать который — сплошное удовольствие. Это станет его личной, самой главной победой. От предвкушения в штанах становилось всё теснее. — Пап. — беспокойно вырвалось у Германии, когда его зад бесстыдно оголили. Парень завертел головой, пытаясь в сумраке не упустить из виду руки отца, пусть и сам прекрасно понимал, что его сейчас ждёт. Попутно следя за тем, чтобы тот держал стойку, Рейх щедро обмазал пальцы в смазку и, приобняв сына, направил ладонь к нужному месту. — Не волнуйся, — нежно шепнул он на ушко, с лёгкостью найдя сжатое колечко мышц и немедля коснулся его, от чего у триколора слегка пришёлся мороз по коже, хотя это казалось невозможным, учитывая то, насколько ему становилось жарко. А ведь Рейх его предупреждал. Теперь ему оставалось только терпеть это и другие до сих пор неизвестные ему ощущения. Без всякой скромности мужчина принялся усиленно потирать чувствительное местечко, проскальзывая по которому, пальцы слегка проваливались, всё больше задевая парня и его девственность, что чуяла свой скорый исход. Триколор вернулся к плечу отца и прижался сильнее. Рейх не знал, стоит ли ему этого бояться или что-то в этом роде, но он не испытывал к происходящему сейчас никакого опасения либо чувства, что это абсолютно неправильно. Если бы сам Германия возразил об этом, он бы ещё о чём-то задумался, но так выходит, что они оба не против подобного. В этот раз нацист собирался быть с сыном честен, тем более, что это будет первый опыт парнишки, потому, вдоволь усладившись его тихими выдохами и подразнив их обоих этим недолгим ожиданием, предупредил: — Сейчас. — В тот же момент он уверенно начал свою попытку втолкнуть внутрь средний палец, и стоило лишь первой его фаланге потревожить задний проход, Германия мигом отозвался тихим скулежём. — Может передумаем? — жалостливо произнёс он, упёршись в плечо сильнее и чувствуя, как уже затрудняется его дыхание. — Чш-ш. Расслабься. Применив чуть больше усилий, мужчина продолжил углублять палец, и тот более менее легко вскользнул во всю свою длину, из-за чего Германия малость вздрогнул и поддатливо прогнул спину. Кажется, что в ту же секунду он позабыл и про руку, и про наказания, даже про то, что такое делать нельзя: единственное, что вошло в его сознание, вместе с теми ощущениями, — это вопросы о том, как такое вообще можно стерпеть и что в этом такого приятного, если он был готов сейчас же вцепиться в отца. Пребывая пока что в бездействии, Рейх чувствовал, как мягкие мышцы плотно обволакивали его палец и он честно признал, что это вызывало у него какой-то особый, извращённый интерес, желание изучать горячее нутро, мучить его всякими доступными способами. Одни только эти мысли будоражили его фантазию, что злорадно велела: «Сделай ему больно. Это так легко. Заставь его стонать и выкрикивать твоё имя. Пусть негодник знает, как не слушать папочку», но он помнил о том, как его любит. Всё же осознавая, что перед ним его родной сын, он оставался при здравом уме. Он не планировал заставлять того кричать (по крайней мере в этот раз), однако начать веселье действительно хотелось, и всё с тем же лёгким похотливым интересом Рейх начал пробовать двигаться. Его действия были неспешными, такими, словно он сам опасался сделать что-то не так, и потому нарушал покой анального отверстия триколора заметно осторожничая. Даже Германия ощутил его аккуратность, но это одинаково не спасало его непорочное тело, которое с каждой секундой ослабевало всё больше и, что неудивительно, упрямо пыталось сопротивляться такому вторжению. — Мх… Пап… Поглаживая того по боку, нацист, будто без слов указывал ему продолжать держаться, мол: «Ты можешь быть слабым, но не сдавайся так быстро», но в качестве более явного ответа, мужчина вновь повернулся к его лицу, поцеловал в висок и, не отстраняясь, сказал: — Всё хорошо. И пусть это так, а Германии ничего не грозит, долго баловать его лишь подобием каких-то действий Рейх не желал. Трудно заниматься такой тратой времени, когда знаешь, что ждёт впереди, но он знал, что для триколора его неспешность была не лишней, потому приходилось сдерживаться. Тем не менее он быстро перешёл от «ознакоминельных» движений к более смелым, намеренно разрабатывая узкий проход, пока что для второго пальца. Нельзя сказать, что он был уверен во всём этом. Рейх неизменно хотел овладеть своим сыном, но, наконец, получив такую возможность, он словно не знал, как ему правильно обращаться с ним. То есть он само собой знал что и как, но тот ведь для него особен, да и не каждый день такое случается. В некоторых моментах можно было заметить слабые проблески его сомнений, однако парень абсолютно не видел подобного, будучи ослеплённым собственными чувствами: быстро двигая рукой и бесстыдно истезая девственные мышцы, чтобы те «сдались», ариец вынудил Германию начать постанывать сквозь накрепко сжатые губы. Всё же обвив шею отца в объятия, бедняга изгибал дрожащее тело, по видимому инстинктивно пытаясь не дать пальцу уже в который раз вогнаться внутрь, из-за чего дыхание частенько прерывалось. Это было довольно дискомфортно и никак не вызывало его возбуждения, однако он ощущал, что его член понемногу всё-таки готовился выйти из того спокойного состояния, хотя он не считал, что причина тому в стимуляции. Да, Рейх дразнил его тело и реакции на это проявлялись по-всякому, но ничто его так не задевало, как общее осознание происходящего и то, что он с отцом. То есть по сути, это его и возбуждало. В таком случае яблоко действительно падает недалеко: обойти путь жестокости оно-то смогло, а вот непростую тропу, на которую в итоге попало, уже было никак не избежать. Если его член и правда поднимется, то сомневаться в этом не придётся, но Германия и подумать не мог, что всё то время был на такое способен. У него даже мысли не закрадывались о подобном (а может скрытно и были). Но эрекция и правда давала о себе знать, и он не исключал, что этот вечер станет запуском его спящей до того фантазии. Триколор бы сейчас краснел от этих размышлений, но был слишком отвлечён тем, что происходило сзади. В тот же миг Рейх вдруг остановился, однако это было ненадолго и парень прекрасно знал для чего. Чувствуя, как мышцы немного размякли, мужчина посчитал, что уже можно переходить к чуть большему и, вынув палец, что оказалось для Германии пока что лучшим моментом, начал вводить два. Несмотря на подготовку, сделать это оказалось не так легко, как с одним. Чувствительность парня оставалась по-прежнему сильной, и это вызывало свои трудности, но благодаря смазке выбор был не велик, и оба прижатых друг к другу пальца всё равно начали входить внутрь. Парень простонал громче, желая на самом деле вскрикнуть, чтобы тот остановился, однако вытерпел. Его глаза слегка набрались слёз, но он не видел этому причин, кроме как свою слабость и неверие в то, что с ним действительно всё это происходит. Было так жарко, что даже ладони мокрели, и из-за этого порезы не прекращали печь. Триколор и не знал, о чём ему больше беспокоиться, однако когда пальцы вошли полностью, а после сразу принялись растягивать узкий проход всякими действиями, выбирать особо-то не пришлось, и всё его внимание снова было отдано этому неприятному, противоречивому чувству. — Как ощущения? — и не думая насмехаться, вдруг поинтересовался нацист. Вопрос казался вполне не сложен, но Германия… Что он мог сказать? Красочно описать в деталях или что? На это не хватило бы сил, даже на одно слово, которым можно было бы заменить «Боль», ведь это единственное, что мигом приходило в его голову и что он чувствовал там внутри. Он даже болью назвать это не мог, это было что-то иное, что-то чего он не мог объяснить даже самому себе, но он точно знал, что у его тела было другое мнение на этот счёт, и его член продолжал неспешно наливаться кровью, мучая более приятным естественным желанием самому как-то задействовать свой орган — что ему сегодня явно не светило. Всё же найдя более менее подходящее слово, Германия заставил себя ответить: — Это очень странно… В целом Рейх другого и не ожидал услышать, однако ему всё-таки нужно было больше понимать о том, каково это для парня, и внезапно к нему пришла довольно простая мысль насчёт того, как это проверить. Продолжая удерживать тело и чувствовать, как в анусе всё тянет, особенно возле края, триколор чуть вздрогнул, когда вдруг ощутил, что тот взял его всё ещё мягковатый член. Это не принесло прям-таки сильных ощущений, ведь нацист действовал крайне аккуратно, но из-за такой неожиданности Германия даже слегка подавился воздухом, ну, а уже после всё же начал испытывать приятность его прикосновения и ему хотелось ещё, сильнее, грубее, хотел двигаться и кончить. Это просто сводило его с ума. Возможно он бы втолкнулся органом в отцовскую ладонь с очевидным намёком, но он и пошевелиться не мог, учитывая, какая веская причина медленно и искушённо мучила его задний проход. — Видимо, тебе это нравиться, — удовлетворив своё любопытство, сказал Рейх. Он был явно доволен тем, что Германия не оставил его без взаимности, и это вызывало у него лёгкую улыбку, вслед за чем он провёл по органу парня от основания до самого кончика и отпустил, планируя дождаться, когда тот достаточно отвердеет. А ведь Германии только начал получать наслаждение, но перечить он не смел. Ариец и сам замечательно понимал, насколько этого триколору сейчас может не хватать, и он непременно обратит внимание на его член, но позже. — Как это может кому-то нравиться? Мужчина слегка удивился. — Ты не веришь своему телу? — Но это же так… — фраза заканчивается слегка болезненным вздохом, но Рейх и не думал о жалости, а как раз-таки наоборот. — Ох, какой ты упрямый, — заявил он и впился свободной ладонью в ягодицу парня, попутно пододвинув его к себе чуть ближе, что не предвещало лёгкого исхода. — Ну сейчас я заставлю тебя проверить. Германия и понять-то особо ничего не успел, как вдруг, удерживая его в своей грубой хватке, тот вновь принялся ускоренно разрабатывать его, только и разница в том, что теперь пальца два и, пусть с смазкой было намного проще, каждый новый этап давался парню всё с большим трудом. Тело невольно напряглось, продолжая давать отпор мучителю, но триколор через силу вынудил себя быть более расслабленым, лишь бы всё это прошло быстрее. Его ноги подкашивались от слабости, и он не сомневался, что не смог бы сейчас даже просто встать, не то что сделать несколько шагов. Однако самым смущающим для него сейчас было именно слышать происходящее. Помимо его участившихся стонов в такт самих действий, в темноте раздавались мокрые звуки, которые здесь, казалось, слышались чётче, и это заставляло Германию краснеть ещё больше. Иногда он и вовсе шумно вздыхал лишь ради того, чтобы не улавливать их. Это вызывало у него некоторый стыд, но все те чувства внутри пробирали его намного сильнее. За ними любые звуки становились незначительными. Рейх продолжал держать сынишку, впившись в него так сильно, как наверное хищная птица, не желающая упускать жертву. Несмотря на состоявшееся примирение, в таком состоянии Германия был легко обидчив, и сейчас, когда тот повёл себя с ним не самым ласковым образом, он якобы обозлился на него, но он не мог считать это всерьёз, ведь это было временно, хотя мысль о том, чтобы оттолкнуться от Рейха со словами «Всё, хватит!» у него всё-таки возникла. Вопреки обидам, мокрым из-за слёз глазам и скулежу, член триколора получал своё и уже вполне заявлял своим видом о достаточной эрекции. Его тело напрасно ожидало того, что будет в активной роли, ведь по своей природе так должно быть. Сам немец осознавал, что является принимающим, но его тело можно сказать было обманутым. В ходе тех активных действий парень ощутил, что стало немного легче, почти незаметно, но всё же. Приятно или нет, легче или по-прежнему трудно — Германия одинаково продолжал бояться того, что в него войдут и всего, что будет далее. Он даже был готов терпеть данный этап, эту пытку ещё дольше, лишь бы не приближаться к тому самому моменту, однако, как назло, такие быстрые движения и были направлены на то, чтобы анус размяк, как можно скорее, и это действительно происходило довольно быстро, потому Германии и полегчало. Пальцы проскальзывали по чувствительной плоти уже заметно проще, и Рейх даже слегка замедлился, из-за чего триколору не приходилось так вжимать того в стену и податливо учащённо дышать, за что ему так же было не по себе, однако такое сбавление скорости служило знаком только для одной причины, и парень очень надеялся, что это не она. Под таким направлением руки Рейх не мог задевать простату, но он и не сильно горевал по этому поводу: когда дело дойдёт до его члена, то и простату заденет, и ещё много чего, а настанет это уже очень-очень скоро. По правде уже и рука устала, но он решил, что всё-таки закончит разработку не резко, и потому постепенно продолжал замедляться, а ладонь, что сжимала ягодицу, так же устало съехала чуть ниже, теперь просто держась в ожидании, когда ей снова найдётся работа. — Ну так что? — Что? — через силу спросил триколор, уже весь мокрый от того, насколько ему жарко. — Ты поверил себе? Германия изнеможённо уткнулся ему в плечо и в него же жалко пробубнил: — Наверно… Но это слишком для меня… Рейх малозаметно улыбнулся. — Германия, нет. Не пытайся меня разжалобить. — Я не пытаюсь! — обижено возразил тот, не отстраняясь от плеча. — Действительно? Тут парню было нечего сказать: он был загнан в угол собственными чувствами, что перемешались во что-то несуразное, точно как и его мысли, и вместо ответа он лишь бедно обнял отца, надеясь на понимание. Мужчина вдруг снисходительно добавил: — Мой мальчик всё ещё напуган? Хочешь не хочешь, а власть всё равно опьяняет. Рейх не забывал, что перед ним его сын (с которым он на самом деле мог бы сейчас вести себя жестоко), но крайне излюбленное им чувство того, что он главный, к чему бы это не относилось, всё равно давало о себе знать. Не меньше чем это ему нравилось, когда Германия его обнимал, но сейчас, скоряясь своему несложному замыслу, чистой ладонью он убрал от себя одну из рук парня, тем самым немного отстранив его от себя. В это время разработка уже, считай, была полностью остановлена. Триколор вопрошающе глядел на него, но молчал и не сопротивлялся, даже когда тот плавно переместил свою руку к его шее и слабо зажал её. Это не заставляло его волноваться, но лишь потому, что он видел, что его отцу это было нужно просто для того, чтобы расположить его, как это было нужно и, когда он это сделал, уже через мгновение стало понятно зачем. Пока терпение каждого из них по-своему дразнило чувство где-то внизу живота и связанное с тем желание удовлетворить свои естественные прихоти, Рейх вновь припал к шее Германии со страстными поцелуями, лишь немного ослабив хватку. Ладонь практически не давила, потому это не затрудняло дыхания, которое и без того было сбитым. В этом было что-то даже приятное, однако триколор не считал, что держать кого-то за горло — хорошая идея, но и не это его сейчас волновало. Сзади всё ещё было дискомфортно, а от всех этих поцелуев становилось не по себе, но ему нравилось, когда Рейх так делал: это будоражило, заставляло думать о том, что вскоре начнётся что-то посерьёзнее и не вызывало при этом каких-либо резких неприятных ощущений. Германия просто верил, что во время этого ему ничего не грозит, однако, как вдруг оказалось он ошибался: пользуясь моментом спокойствия, нацист сменил нежные поцелуи покусываниями, что с каждым разом становились всё грубее, пока не дошло до одного более сильного укуса, на котором коварность мужчины не завершилась, и в добавок к тому он попытался развести пальцы, что оставались в анальном отверстии. Германия вздрогнул и тихо проскулил. Укус был не столь болезненным, а вот действие, пришедшееся на задний проход, смогло выбить его из равновесия. Он снова не знал, какого ему отношения быть к отцу, обижаться или нет. Устоять сложно, особенно когда шею продолжают держать в зубах, однако он покорно оставался на месте, пытаясь предположить, сколько ему придётся так находиться. Но по задуму арийца всё это было лишь лёгким отвлекающим манёвром, которому не судилось длиться долго, и уже скоро как впереди, так и сзади давление одновременно спало. — Сейчас тебе придётся сесть, — оповестил он, практически касаясь губами шеи триколора, а после отстранился и, всё следуя одной из многоразово продуманных им стратегий, опустил взгляд к паху, куда тут же потянул свою руку. Заметив это, Германия тоже посмотрел вниз, словно бы не зная, что это может значить, но догадаться было довольно несложно. Рейх знал, что тот тоже смотрит, и он считал, что так будет даже лучше. Не испытывая никакого стыда, он быстро разобрался с застёжкой штанов и уже скоро достал свой возбуждённый член, что так и ждал того момента удовольствия. Мужчина пару раз провёл по органу, так сказать, чтобы настроить его, но смущённого парня такие действия заставили спешно увести взгляд в сторону, при этом несколько печалясь от мыслей о том, какой член большой. Его очень беспокоила болезненность процесса. Проще говоря, он боялся боли, и Рейх также должен был об этом знать. — Ты так меня решил наказать? — робко спросил триколор. — С чего бы это? Он вновь посмотрел на отца, но что сказать — не знал. Подходящие слова никак не шли в голову, однако и одного его взгляда оказалось достаточно, чтобы нацист понял его опасения. — А если я буду вести себя очень нежно? — сладко произнёс Рейх. — Ты ведь самое дорогое, что у меня есть. Разве я могу тебе навредить? — Ну… — Сделай папочке одолжение, — с этими словами ариец, наконец, освободил анал парня, и тот почувствовал несказанно приятную лёгкость, что, правда, помимо неё оставался и некоторый дискомфорт, но уже другой, и он свидетельствовал о том, что Германия уже готов принять в себя, пусть сам немец мог в этом сильно сомневаться. — Даже наше отношение друг к другу тогда изменится, я уверен. Триколор суетился, но полагаясь на то, что это действительно может уберечь его от последующих припадков агрессии отца, снова попытался смириться со своей участью и, опустив взгляд, почти незаметно кивнул, давая тому своё согласие изменить их привычно серую, скрытую за притворным безразличием жизнь. Чтобы исправить все свои ошибки, Рейх требовал радикальных мер. Ранее наказывая сына, он уже достаточно насмотрелся на его тело и жалостливый взгляд. Ему нравилось, и он боялся, что это наслаждение он получает от расправ проводимых с парнем, но как, к счастью, выяснилось причина всё же в самом Германии, и Рейх был счастлив, что теперь они намного ближе, а это безупречное тело, взгляд он мог держать при себе и вовсе не применять грубой силы. Знать, что не собираешься навредить тому, кто этого сильно боится, оказалось прекрасным чувством. Сейчас, когда уже обе руки Рейха были свободны, он мог позволить себе больше действий и первое же, что он сделал — помог триколору снять шорты окончательно и расположил его уже с готовностью насадить на свой стоящий член. По крайней мере, так это выглядело со стороны, и Германия был убеждён, что сейчас всё начнётся. Будучи взволнованным и уже не обращая никакого внимание на раненую ладонь, он взялся за плечи мужчины, отчего тот поднял слегка недоумевающий взгляд. — И что мне нужно… — с опаской начал парень, вместе с тем пытаясь направить своё тело на член. Рейх тут же понял, к чему тот ведёт и, легко улыбнувшись, поспешил его остановить. — Погоди, милый. Я не пущу тебя без дополнительной смазки, — сказал он, подхватив того и не дав опуститься ниже. Переглянувшись с ним, триколор снова поднялся на до невозможности ослабшие колени. С спокойным взглядом, словно всё привычно, Рейх потянулся за лежащей рядом смазкой, в то время как Германия с сложно описать какими эмоциями, продолжил бездвижно стоять. Ему было стыдно за свою опрометчивость, но самое ужасное для него в этот момент было то, что он себя уже настроил и самое удивительное — он был готов сделать это сам, а теперь мало того, что от его решительности не осталось практически и следа, так ещё и лишний раз показал свою неопытность. Конечно, это было вполне логично, но триколор одинаково испытывал не самое приятное ощущение, будто его ошибку высмеяли, и, весь залитый краской, он уводил взгляд куда-то в сторону, лишь иногда поглядывая, что делает его отец, который тем временем уже равномерно наносил смазку на свой член. — Зачем нам это? — тихо спросил парень в целом о всей этой идеи. Закончив со своим органом, мужчина посмотрел на сына и влажными руками вновь подхватил его чуть ниже ягодиц, что позволило ощутить его дрожь. — Чтобы ты полностью был моим. — Но я ведь итак т… — Знаю, — перебил тот. — Ты скоро поймёшь, о чём я. А теперь просто расслабься. Рейх держал Германию и рассматривал его смущённое лицо, пока тот продолжал быть напряжённым, однако как только парень с тяжёлым вздохом, вернул над собой самообладание и постарался выполнить указание, нацист сам расположил его, как следует и, попутно удерживая рукой член, приступил к этому не лёгкому моменту. Чувствуя, как в колечко мышц упёрлась головка, Германия взволновался сильнее, но давление не прекращалось: переместив ладонь на его бедро, ариец просто-таки вынуждал его опускаться на свой орган. Когда головка всё же начала проходить внутрь, послышались первые обрывчатые выдохи, после каждого из которых, казалось, что его дыхание и вовсе прервётся. Тихо скуля, он пытался опираться, однако мужчина не позволял этого делать и следил за тем, чтобы всё прошло плавно. Как и хотелось, член успешно задел простату, из-за чего Германия невольно вздрогнул и прогнул спину, благодаря чему только ускорил процесс. Он до мелочей чувствовал, как орган проходит всё глубже, но терпеть это было невыносимо сложно, и уже скоро он поддался на болезненные стоны. Чтобы не впиваться в отцовские плечи, бедняга опёрся об холодную стену за его спиной. Даже сейчас он больше беспокоился о нём, а не о себе, но боль брала своё, и по его щекам уже скатывались слёзы, хотя это было ещё не всё: оставалось чуть меньше половины и единственным способом не вскрикивать, пока что оставался такой вариант, как сдерживать само дыхание, через которое голос всё равно прорывался сам собой. Становилось даже как-то жаль парня, но нацист продолжал своё и, не дойдя до конца, слегка попробовал двигаться. Для Рейха эти движения были практически незначительными, но Германии хватило и этого, чтобы начать всхлипывать, прикрывая рот ладонью. — Пап… — позвал он дрожащим голосом. — А в тебе ещё лучше, чем я мог представить, — довольно мурлыкнул тот. Он осторожно насадил сынишку до самого упора и только потом позволил остановиться. Порой Рейх мог побаловать себя и не голодать в плане секса, потому какой-то резкой потребности он не имел, но то, что он испытывал сейчас было потрясающе, и он не стыдился признать, что самым изумительным было именно то, что он делал это с Германией. Лучше и не придумать. Правда, видеть насколько тому всё это не легко — было не особо приятно, потому, чувствуя, как тот напряжён, мужчина приблизился и постарался отвлечь его коротким, нежным поцелуем, на который даже при желании Германии было трудно ответить взаимностью, но Рейх отнёсся с пониманием и, закончив с этим, повторил: — Расслабься. Парень был бы рад это сделать, но если бы это ещё и было так легко. Внутри ощущалось, как член растягивает собой мягкую плоть. Всё около бёдер, словно онемело, и он до дрожи пытался с этим совладать, хотя из-за всей этой боли и не объяснимой слабости он бы не удивился, если бы прямо сейчас Рейх снова заметил его плач: он испытывал всё это впервые и, сам не зная почему так, в некоторые моменты это вызывало у него некоторый страх. Однако ради того, что это сможет многое изменить, он попытался взять себя в руки и избавил ноги от напряжения, не без труда, сев или же оседлав собственного отца. Ему пришлось расслабиться, и благодаря этому ему действительно полегчало, но вместе с тем это принесло ему возможность ещё ярче ощутить всё, вплоть до пульсации. А может это был его собственный пульс. Германия не особо хотел это знать, ему вполне хватало чувствовать это в себе, и он сильно осторожничал с тем, чтобы хоть как-то пошевелиться. — Ты всё ещё напряжён, — заметил ариец, пустив руку под мятую рубашку и проведя ладонью по спине триколора, которую тот старался удерживать чуть ли не в самом ровном положении, пусть на самом деле хотел просто вернуться к его плечу и переждать на нём хоть какую-то минутку перед тем, как начнётся настоящее испытание и, что, наверное, удивительно, Рейх смог разглядеть это желание. Не видя причин отказывать в такой простейшей прихоти, нацист нарочно наклонил Германию к себе, на что тот не мог сопротивляться, однако без обрывчатого, трудного выдоха не обошлось. Он знал, что теперь парень получил от члена ещё больший упор, но по крайней мере так у триколора появиться хоть какая-то возможность привыкнуть. Всё-таки положив голову на плечо отца, Германия выдохнул более облегчённо, правда, уже через пару секунд чувство заполненности вновь заладило не давать ему покоя, и он невольно ёрзал, пытаясь его укротить, на что Рейх практически не обращал внимания, несмотря на то, что это могло его дразнить. Германии-то он не сказал и даже не дал намёка, но он считал, что если вошло, значит уже можно начинать, и, хотя такой сценарий действительно больше походил на спешное изнасилование, он продолжал придерживаться такой мысли. Пусть для сынишки он сделал исключение, причём не одно и точно не последнее, долго ждать он не собирался. Рейх уверен, что триколор сможет перенести это. В конце концов это не самое страшное, что он с ним делал, потому, заботливо гладя и прижимая его к себе, спокойно думал над тем, когда всё начнётся, а Германия и не догадывался, что случится это очень скоро. Будь перед ним кто-то другой, нацист вообще не стал бы ждать, но мышцы, плотно сжимающие его член и все сопровождающие тому чувства, что он испытывал, настолько дразнили собой, что терпения оставалось всё меньше. Впрочем, у Рейха был аргумент — он ведь уже пробовал двигаться и… Да, он заставил этим Германию плакать, однако никто не говорил, что это легко, и это не зависело от уровня аккуратности в этом деле. Надокучив самому себе ожиданием, ариец вздохнул, явно намекая этим триколору о том, что собирается сделать. Властно взявшись за его зад, мужчина немного приподнял парня. Тот и звука издать не успел — лишь отстранился от плеча, как вдруг Рейх подогнул одну ногу и, найдя себе точку опоры, сам же резко втолкнулся внутрь, получив взамен первую легкую волну удовольствия. Германия вздрогнул и нервно вздохнул исключительно от неожиданности, но, когда тот опустился обратно, он почувствовал последствия этого рывка, из-за чего немного ссутулился, при этом словно скуля, но практически без звука. Рейх вновь подумал о том, насколько всё это потрясающе, но вдруг осознал, что выбрал не самую удобную позу. Легче было бы уже просто нагнуть Германию у любого ближайшего стола или чего-то ещё. Но не переходить же им теперь. Потому заладив прикусывать нижнюю губу, он решил продолжать, и было сложно не заметить его шумных выдохов, а главное — взгляд, который стал, казалось, обозлённым, однако так он скорее выражал усердие насчёт того, сколько сил придётся потратить ради того удовольствия. И так, набрав воздуха, Рейх снова совершает толчок. Этот был уже более аккуратным, и вслед за ним толчок повторился. Руки смяли ягодицы парня сильнее и тот, хныча от… он не мог назвать это болью, понял, что его отец уже не остановится. — Ай! Я ещё не… — попытался сказать он, но задыхался в собственных словах. — Я не привык! — И не привыкнешь. — На первый взгляд, равнодушно упрекнул его тот, но после в голос вернулись нотки заботливости. — Разве во время разработки ты не понял, что только при движении можно достичь результата? Теперь им обоим трудно говорить, хотя у Германии не было даже идей для ответа: страстно выпрашивать, чтобы его отымели, он точно не станет, однако и кричать «Прошу, стой!» не имело многого смысла. На самом деле он и не хотел останавливать отца. Всё сводило, больно сжималось. Он точно мог сказать, что чувствует себя «повреждёным», так словно своим резким толчком, Рейх сделал своеобразную трещину и теперь с каждым новым ударом она расходилась по телу, создавая новые и делая его всё более хрупким и абсолютно беспомощным перед тем, кто для многих является чистейшим злом во плоти. Однако, за своими стонами и невольно прорывающимися вскриками, Германия умалчивал о том, что начал что-то скорее понимать нежели чувствовать, ведь ощущения были абсолютно те же, а вот его восприятие действительно начинало меняться. Разобраться было всё ещё сложно, и неопытному телу, что скоро уже можно будет опровергнуть, оставалось только смириться и ждать, когда слова нациста о результате оправдаются. Хотя выбора особо-то и нет. И… Никогда не было. Германия всегда слушал отца, он был обязан доверять ему и говорить только правду, какой бы она не была, ведь за ложь тот так же наказывал его. Так триколор был избавлен почти от всех своих тайн перед Рейхом. Это было слишком тщательное воспитание, местами грубое и оставляло не мало болезненных воспоминаний, и пусть сейчас, в этот момент, парень временно потерял способность хорошо что-то обдумывать, он не упускал из мыслей, что делает это ради того, чтобы всё исправить, и если уж у них такие честные отношения, он хотел быть уверен в своих шансах. Снова этот влажный звук… Пыхтя от напряжения, Рейх продолжал медленно двигать бёдрами, и хоть каждое его погружение внутрь выбивало из парня силы, тот всё же смог спросить: — Ты не обманываешь? — О чём? Мужчина самую малость замедлился, но не прекращал двигаться. Говорить было сложно. Очень. Германия не знал, как тот отреагирует на такое обвинение, потому вдруг отказался от этой идеи, осознав, что его вопрос уже был ошибкой. — Н-ничего, забудь. Но, как триколор и предполагал, теперь Рейха крайне волновала эта недоговорённость, и что не удивительно, это заставило его проявить некоторую грубость при следующем толчке. Он бы не сказал, что таким образом попытался выудить из сына ответ, хотя и не исключал этого, однако ни один из них даже представить не мог, к чему это способно привести: как только упругий, внушительный ствол вогнался внутрь, Германия вдруг застонал громче и иначе. Рейх ощутил, как тот напрягся, а его мышцы сжали член сильнее. Это было приятно, но нацист даже как-то взволновался. — Что такое? — Нет-нет, просто, — слова обрываются стоном, что тут же перешёл в скулёж, но как только Рейх заметил, что это происходит, когда углубляет свой член, то понял, что беспокоиться вовсе не стоит. Он понял, что ему нужно делать, и его улыбка стала тому подтверждением. — А если так? — словно издеваясь, сладко произнёс он, слегка меняя наклон органа и намереваясь, как можно сильнее задеть чувствительную точку. — Не н… Не надо, пап! Толчок, и Германия преобразил свои податливые вздохи не менее приятным мурчанием, пока его тело пробрала мелкая дрожь, а Рейх то и дело довольно наблюдал за ним, проявляя свой бесстыжий интерес. Пытаясь поймать этот особый момент, он крепко обхватил бёдра парня и продолжил вбиваться, лишь подтверждая свою догадку чрезмерно чувствительной реакцией Германии на свои движения. — Вот оно что. Ну, теперь-то не отвертишься. Тебе это нравится. А говорил быть нежнее, — с улыбкой произносил мужчина. Даже сейчас триколору не было что ответить. Его отец смело вгонял в него свой член — этого уже достаточно, чтобы лишиться слов, однако самое интересное заключалось в том, что он ярко ощущал, как член проскальзывает внутри, но вынести это и дышать стало легче. Кажется, он действительно привыкал к этому кошмару и даже, если бы он хотел в этом сомневаться, доказательства проявляли себя отовсюду, взять хотя бы его плач в начале. Да, пелена слёз и сейчас могла помутнить его зрение, но не более. Каждый раз он мог не верить Рейху, однако тот вновь оказался прав, и Германия, наконец, подумал: «Что если перестать сопротивляться?». К тому моменту парень вдруг почувствовал, как давление на бёдра усилилось — ариец начал насаживать его в такт собственным движениям, создавая первые тихие шлепки. И тут триколор понял, что трудность заключается даже не в его слабых дрожащих ногах, а в выносливости его отца. По правде он всё ещё ощущал что-то вроде спазма, но он сказал себе, что не будет сопротивляться и уже в следующее мгновение ритмично насадился на твёрдый орган, словно в знак согласия, при чём не один раз, хотя и на три его сил не хватило, зато его стоны при этом… Рейх думал, что и неделю жить спокойно не будет, вспоминая эти вздохи в своих самых грязных фантазиях. — Ты всё больше меня удивляешь, — приятно мурлыкнул он, но Гера мог ему лишь позавидовать. — Мх… Сколько это ещё продлиться? — несколько устало произнёс парень, пока тот продолжал двигаться, попутно насаживая его вручную. — Я ведь только начал. Видимо, придётся мне в этот раз справиться быстрее. — Хоть бы выдержать… — Я могу помочь. Германия сначала и не понял, как тот может ему помочь. Он было подумал, что сейчас станет наоборот, то есть ещё хуже, однако, когда Рейх обхватил его напряжённый от возбуждения член, принявшись всячески ласкать его, он застонал более приятно. Движения были небыстрыми, но нацист так властно сминал орган. Триколор полагал, что и с ума сойдёт, если, конечно, ещё не сошёл. Это приносило такое нереальное удовольствие, что он уже хотел восклицать «Быстрее! Прошу!» и это после того, как он скулил о том, что всё это трудно. Ему стало не просто легче, ему стало очень хорошо, а особенно когда Рейх начал делать это в такт своих движений. Он был готов стонать ему об этом, но тот понял всё и без слов. Безусловно, мужчина был этому рад. С его лица не сходила самодовольная улыбка, однако чего-то ему не хватало, и он знал чего. Ему хотелось быть до невозможности грубым, истязать тело сына извращёными, отчасти болезнеными «пытками», но в то же время быть нежным и, не выпуская из объятия, иметь его, пока не возникнет нужда залить его анал вязкой спермой, причём как можно глубже. В общем-то, идей у него было полно. Можно сказать, за это время Рейх мог накопить целый список, но чтобы дойти до самых изощрённых его пунктов понадобится, как следует «приручить» Германию и научить его не бояться тех моментов, когда он бесстыдно, однако нежно будет ложить его на ближайшее место, чтобы снова им овладеть. Подобные мысли уже давно возбуждали Рейха. (Потому он иногда «беспричинно» уходил из комнаты, чего триколор постоянно не понимал и даже беспокоился о его здоровье. Бывало он прибегал к отцу, спрашивая может ли чем-то ему помочь, но тот только и делал, что прогонял его, а сам-то, пытаясь совладать с возбуждением, уже представлял, как садит сынишку на себя и страстно вгрызается в его шею). Ну, а пока что приходилось довольствоваться тем, что есть. По крайней мере, теперь это всё было реальным. Ублажая своего любимого сына, ариец и сам уставал, поддавался на редкие стоны, чего даже не пытался скрывать, но получаемый кайф, словно открывал в нём второе дыхание, и он мог беспрестанно делать своё, попутно надрачивая триколору и доводя его до личного удовольствия. Германия чувствовал, как внизу живота возникает какое-то странное, тянущее напряжение, в котором также было что-то приятное, и он знал, что это чувство свидетельствует о скорой разрядке. Знал, при том, что всегда был один. Кое за чем Рейх всё же проследить не мог: во-первых, вполне обычный интерес или соблазн перед собственным телом — грех сам по себе не велик, и парень забыл бы о том, что когда-то делал уже через пару дней, но тайным задворком его действий тогда были мысли, и именно в них заключался весь грех, и, наверное, даже если бы его круг общения был больше, его фантазией в тот момент всё равно остался бы только собственный отец. Да, только он. Ему всегда было за это стыдно, и даже когда он отказался снова касаться себя с той самой целью и вернуть себе чистивость, что было трудно, даже когда Рейх продолжал находить поводы его отругать или наказать, когда в жизни была белая или даже чёрная полоса, его мысли оставались лишь о Рейхе, и он всячески пытался найти в нём своё утешение. Это исчадие Ада было всеми его мыслями, днём и ночью, но не о похоти он думал, а просто о любви и, когда тот, вполне имея повод для жестокости, нежно поцеловал его, Германия чуть не попрощался с итак не совсем здравым разумом. Он бы соврал, если бы сказал, что всё это не так, но и врать об этом он не хотел: он был во всех смыслах зависим Рейхом, и о друзьях, оставивших его, он больше не вспоминал, ведь он любил этого, редкими случаями, тирана, и всего-то чего он хотел — это просто, чтобы тот был к нему более бережен и нежен, точнее, чтобы, наконец, снова начал это показывать в открытую. Теперь шанс действительно есть и, если он разбил тот снежный шар, то, наверное, можно сказать, что сейчас Рейх намеренно разбивает его девственность. Даже не догадываясь, что в планах нациста есть идеи и намного извращённее, бедняга только и мечтал, чтобы его отпустили. Было хорошо, он стонал, иногда даже запрокидывая голову, но как для первого раза ему было достаточно. Вот только это лично по его мнению, а физически никто ещё не кончил. Даже он. Германия уже и сам потерял всякий стыд. Потом он точно станет краснеть, вспоминая этот опыт, но это потом, а сейчас, упираясь то в плечи Рейха, то в холодную, покрытую кафелем, стену, он держась на раскорячку и пытаясь в сумраке разглядеть что-то сквозь ниспадающую пелену слёз, терпеливо изнемогал над тем, как тот со шлепками активно имеет его. Правда, чем дольше, тем движения становились менее грубыми, однако парень не спешил этому радоваться и не ошибся. — Ох, Боже, с тобой так все силы измотать можно. — Мне верхом тоже не особо легко, — еле ответил тот. — Согласен, мой промах — ставить тебя «наездником», но забег ещё не окончен. — Мне не до шуток. — А я не шучу. Ну, давай доскачем до финиша, — загадочно предложил Рейх и, вновь упёршись ногами, как следует, начал двигаться и насаживать сына с самой нещадной быстротой. Силы на это уходило ещё больше, однако чувства и то удовольствие — только так он мог довести себя до эякуляции и закончить начатое. Всё это время его скорость была средней, может иногда получалось чуть ускоряться, но Германии и того хватало с головой, а теперь он даже вдохнуть нормально не мог: тогда у него было напряжение лишь внизу, но сейчас оно словно сковало абсолютно всё его тело. То как Рейх бессовестно вытрахивал его ломало вплоть до сознания, а что оставалось — добивали такие же резкие движения руки по его члену, который уже стекал естественной смазкой, готовясь к разрядке, предчувствие которой по-своему мучило парня где-то внутри. Двигаться было легко: орган мужчины без всяких трудностей совершал своё коварное дело, но эта скорость не позволяла Германии расслабиться и, сквозь учащённые обрывчастые стоны, он снова заладил: — Стой-стой! Уже через секунду он успел пожалеть, что потратил воздух на слова, ведь Рейх и не думал останавливаться, и пыхтя из-за собственных усилий, не абы как старался, чтобы так «прокатить» на себе своего сынишку. Задохнуться он ему, конечно, не даст, но для остановки причин пока нет, тем более, что отказываться от оргазма, когда чувствуешь, что он совсем близко — это безумие. Сумев сделать кое-какие мелкие вдохи, Германия вновь решил не молчать, хотя его стоны и без того были до неприличия громкими и откровенными. — Пап, хватит! — Так ты пропускаешь самое интересное. — Это слишком! — Ты хочешь, чтобы я кончил? — М-мх, я скоро и сам… — признался тот и опустил голову, всё пытаясь выдержать такую тряску, но мужчина лишь заинтересовано спросил: — Да что ты? И что-то в его голосе было странным. Потом и в его взгляде, который он направил на сам орган. Поводов, чтобы начать как-то сомневаться и подозревать арийца, у Германии было предостаточно, но в силу всего происходящего он просто этого не замечал и не знал, что в какой-то мере поплатится за свою честность. Его член и всё впереди напряглось, как никогда, он понял, что ещё несколько движений и Рейх доведёт его. Чувства обострялись и, рассчитывая на столь приятное облегчение, он застонал: — Ах, пап! Я… А зря. Рука рывком опустилась вниз. — Прости, но кончишь ты не сейчас, — совершенно неожиданно заявил Рейх и сжал орган у самого основания. Германия аж визгнул или вроде того, когда ощутил то резкое, застрявшее чувство, вызванное семенем, что насильно задержали внутри, и это тогда, когда он уже был практически на грани. От такого контраста, бедняга вздрогнул и вцепился в плечи нациста, однако тот не отпускал. Отцовский член продолжал таранить его зад, настойчиво трясь о все стенки, попутно беспокоя и надавливая собой на простату, из-за чего желание кончить не покидало его, как будто оно уже вот-вот, но железная хватка у основания ствола не позволяла ему такой роскоши. Мало того, что теперь его не отвлекала мастурбация, так ещё и мучило это чувство, что аж покалывало внутри самого члена. По правде, Рейх проявлял при этом некоторую жалость, но он хотел этого удовольствия, хотел чтобы они получили его одновременно и он видел, что на самом деле сейчас его безжалостность лишь сильнее заостряла момент и подгоняла Германию к самому настоящему оргазму, хоть и получать его он был вынужден через мучения. — Прошу, всё! Не надо! — изнеможённо воскликивал парень. — Мне нужно кончить! Пожалуйста! — Когда я позволю. — Но ты же говорил… что… Что ты будешь нежен. — Поверь, так и есть. Просто небольшое исключение. Потерпи ещё немного, и нам обоим будет очень хорошо. Даже при желании, Германия не смог бы бороться. Он послушно насаживался на член, идя против собственного тела, но протягиваясь по каналу сперма так давила, что о сдержании голоса не возникало даже мысли. Податливые вздохи отчётливо раздавались в тёмной комнате с прочими звуками, однако стоны слышались, казалось, на весь дом — старательно украшенный, сияющий своей торжественностью, тихий на первый взгляд и одновременно очень беспокойный, а всё из-за рушащего рамки морали безумия, что творилось в ванной. Даже в самом ничтожном проценте триколора уже абсолютно не интересовали все те запреты, а тема родственности придавала всему этому лишь более безопасный облик. Рейх хоть и наказывает, но лучшего защитника за него у Германии и в помине не было, и это не беря во внимание явно присутствующую тягу друг к другу. Хотя теперь парня очень волновала эта его нежность: если это нежно, страшно подумать, что тогда в понимании его отца значит грубо. Учитывая свою неопытность, Германия вряд ли бы представил что-то подобное, он мог лишь предполагать и надеяться, что не узнает этого на собственном опыте, а пока что он и думать об этом не мог. Об этом и о многом другом. Усердно вбиваясь внутрь уже и не просящего пощады паренька, мужчина всё чаще задевал заветную точку, посылая по всему его телу словно лёгкие электрические разряды и уже попросту доламывая его невиновность, если от неё ещё что-то осталось, хотя Рейх замечательно знает, что характером Германия останется всё таким же нетронутым и застенчивым, — и это потрясающе. Сейчас они оба по-своему получали оргазм. Уже и от Рейха слегка слышались стоны, но он желал большего: был особый момент — пик всего удовольствия, и он не мог дать себе покой, не достигнув его, однако была безусловно хорошая новость — он чувствовал, что вот-вот сделает это. Он сбавил частоту своих движений, но они оставались довольно резкими. Потеряв ритм, триколор только и понял, что эта спонтанная перемена случилась не просто так, перед тем, как удивился ещё больше, неожиданно ощутив, что его отец освобождает передавленое основание члена, постепенно ослабляя хватку. Германия думал, что тут же случиться разрядка, однако так не произошло, и он даже обеспокоился, что тот своей выходкой мог в нём что-то нарушить, но не успел он даже толком запаниковать, как вдруг получил от того подтверждение своей догадки. — Сейчас, уже… — трудно выдохнул нацист, ясно давая понять, что в какое-то из мгновений кончит, причём не в одиночку. Совершая произвольные движения и вцепившись в бедро парня, он заставил его не двигаться, просто ждать пока сам всё сделает и, зная, что с его членом всё в порядке, принялся довольно активно мастурбировать ему, отчего Германия невольно проскулил. Напряжение наросло слишком быстро, все чувства вернулись, и он снова давился воздухом в сильнейшем оргазме, что правда он беспокоился о том, что не сможет вывести сперму и на последних секундах, одолевая дрожь, чуть ли не вскрикнул: — Может не внутрь? — Нет, милый, ты прочувствуешь это! — твёрдо сказал ему Рейх и, доведя до того самого пика, живо насадил его на свой орган и позволил себе кончить. Ощутив столькое, Германия удовлетворённо, протяжно простонал, неосознанно попытавшись подняться, чтобы извлечь орган, но Рейх удерживал его настолько крепко, что у него не было никаких шансов, а сам член во всю свою длину и мощь находился в жарком нутре, заливая в него вязкое семя. Столь глубокие чувства и собственная эякуляция пробирали триколора до дрожи. Ариец нисколько не противился тому, что его живот и выше теперь испачканы белой жидкостью: лишь бы на вещи не попало. Это было неимоверным удовольствием, но вот их тела уже сделали, что нужно, и сильнейший кайф постепенно угасал, а вместе с ним и голос парня, точнее это было уже не так резко, однако приятное послечувствие продолжало пленить его, и это то, ради чего он так терпел. Хотя последствия тоже были: он ощущал слабость, то, как в заднем проходе всё тянет, и, видимо, это останется с ним надолго. Однако в то же время, он был доволен, и ему было чертовски хорошо, словно внутри оставалась какая-то вибрация. Рейх наслаждался не меньше него. Конечно, это значительно отличалось, но каждому своё. Что нацист, что его сын молча сидели, пытаясь отдышаться и хоть немного остудить себя, ведь обоим было очень жарко, и они одинаково не могли поверить, что действительно сделали это, правда, Рейха это осознание явно радовало, а вот у Германии никак не укладывалось в голове, особенно то, что подобное действительно в какой-то мере может принести удовольствие. Да, он готов согласиться и признать, что ощущать, как в тебя кончают, финал и то, то, что до него — это самое необычное и сводящее с ума, из всего, что ему только приходилось испытывать, но вот стоило ли это столькой боли — он ещё решить не мог и, попускаясь от последних проблесков оргазма, начал беспокоиться о том, что в нём сперма. Наслаждаясь всем этим, будто десертом после замечательного ужина, Рейх довольно выдохнул, не желая нарушать тишины и просто продолжая улавливать то блаженство и приятное, мягкое тепло по члену от нахождения внутри. Германия бы тоже молчал, однако, ещё даже не отойдя от состояния, ему вдруг понадобился ответ, хотя говорить после такого было сложно, и ещё какие-то секунды он сидел (действительно сидел, при этом нисколько не напрягаясь в ногах) и пытался собраться с мыслями. Заметив это, Рейх понял, что тишины ему не слыхать и пусть было желание нежно сказать что-то вроде «Не нужно, просто помолчи», он всё же решил узнать, какой такой повод заставил триколора тратить силы на слова. Германия трудно вздохнул, не осмеливаясь поднять взгляд. — И… И как я это… Мне теперь ходить с этим или что? Рейх сдержанно улыбнулся, желая любя назвать его глупым или вовсе пошутить на подобии: «Было бы интересно», однако помня о том, что сейчас не тот случай, поосторожничал в своих выражениях. — Просто расслабься, — мягко ответил он и расположился поудобнее. — Не плохо, правда? — Извращение какое… — Но тебе это извращение понравилось не меньше. Скажешь «нет»? Парень совестно посмотрел на отца и вновь опустил смущённый взгляд, с каждой секундой всё больше возвращаясь сознанием в реальный мир, попутно вспоминая всё, что было до этого, и вдруг вспомнил момент — тот самый момент, с которого по сути всё началось. Знать бы ещё, который сейчас час. Триколору казалось, что прошла вечность, пока всё это происходило. Постоянная пульсация и орган внутри заметно мешали сосредоточиться, но Германия успел снова расстроиться, из-за того снежного шара и в полной мере наградить себя званием неудачника, а то и ничтожества. Он неспешно расправил перед собой пораненную ладонь, попытавшись ею подвигать. За это время она побывала уже и внизу, и на плече Рейха, и упиралась об кафель, но парень делал это будучи в состоянии эффекта, а теперь дискомфорт возвращался, и на самом деле это касалось не только руки, а и всего тела в целом. Он уже хотел было опустить ладонь обратно, но тут ариец взял его за запястье и, приблизив конечность к своему лицу, принялся аккуратно целовать её, стараясь не так сильно задевать те мелкие порезы. Парень слегка вздрогнул, не ожидая от отца такого действия, но, чего греха таить, ему нравилось, как тот это делает, точнее что делает это в принципе. Это было так неправильно. Теперь он сам чувствовал себя неправильным. Ненормальным! Да, так ведь сказал Рейх. Германия, конечно, противился его методам правления и не собирался их повторять, однако какую-то частичку «безумия» он всё-таки унаследовал. Что ж, они друг друга стоят. Устало смотря на своего ласкового мучителя, триколор выдохнул более облегчённо. А ведь отношение и вправду поменялось, и понял это парень лишь потому, что сам смог это ощутить, всё же осознать, что все сказанные нацистом слова, какими бы странными и сомневными они тогда не казались, были чистейшей правдой. Рейх нуждался в его доверии, как никогда, и Германии действительно полегчало: страх всё ещё оставался, от него было не избавиться, но его стало значительно меньше, и это влияло довольно на многое. Подняв взгляд, в надежде снова полюбоваться его робким видом, мужчина вдруг увидел в нём это примирение. Рейх выражал некоторое удивление, однако он был до глубины души счастлив, что теперь его сын смотрел на него иначе, в хорошем смысле, и чтобы закрепить весь полученный успех, не имея причин сдерживать себя, он осторожно потянул парня к себе. Уже без всяких мыслей, триколор послушно наклонился к нему и, переживая лишь насчёт своей неопытности, позволил их губам вновь слиться в нежном, не знающем стыда поцелуе, которым ариец будто посвятил Германию в его новую жизнь. Жизнь, которую они достигли самым запретным, но в тоже время безопасным способом. Рейх не успел облюбовать его робкость визуально, но теперь он чувствовал её собственным ртом и слышал в тихих стонах, которыми тот словно сотни раз повторял ему о том, как во всём этом неумел и просил его не мучить чрезмерными действиями, но нацист одинаково был напорист и, уже придерживая саму голову триколора, сомкнул их уста в страстном, глубоком поцелуе, завзято играя с его языком. Германия просто-таки тонул в этих ощущениях с головой и, хоть это было сказано формально, воздуха он лишался в самом буквальном смысле. Надобность во вдохе становилась всё более востребованной, но он терпел, и у него было ещё несколько секунд про запас, однако, когда, поддавшись всему удовольствию, нацист слегка двинул бёдрами, что не осталось незамеченным в том месте, где их тела были в самом тесном контакте, который только можно представить, терпеть не стало сил, и Германия мгновенно отстранился от лица Рейха, делая столь желанный вдох. Избавить себя от кислородного голодания было неимоверно приятно, но от члена находящегося внутри это нисколько не отвлекало. В сумраке вновь послышался ослабший голос парня. — П-пап… Можешь… — пытался начать он. Продолжить скромность мешала, но Рейх понял его желание, наконец, освободиться от органа, и это всё же стало поводом для новой улыбки и резкой фразочки. — А что, давит? — Пожалуйста… Просто сделай это. — Ладно, я освобожу тебя, но там так хорошо, — приятно мурлыкнул нацист, уже хотя продолжить о том, что был бы не прочь согласиться и на повторный визит. Германия обеспокоился, уловив этот посыл, но его отец замечательно понимал, что на первое время тому более чем достаточно и одного такого раза, потому, избавляя сына от лишней тревоги и чувства заполненности, подхватил его и, с удовольствием втиснувшись пальцами в мягкие ягодицы, начал аккуратно поднимать с себя. Сейчас Рейх находился в том состоянии, что мог как задействоваться на второй акт, так и отказаться от этого, однако на втором варианте настаивала более чем одна причина, и он без возражений принялся медленно вынимать свой орган. Германия невольно напрягся. — Ах, больно… Рейх довольно, но одновременно с некоторым сочувствием, усмехнулся. — Ну, знаешь, я не удивлюсь, если уже скоро ты сам попросишь меня об этом. — Сомневаюсь. — Не веришь? К тому моменту влажный, но уже не столь упругий член, аккуратно вышел из анального отверстия и, в последний раз задевая особые нервные окончания, головка оставила в покое покрасневшее после столького колечко мышц. Теперь Германия действительно был во всём удовлетворён. Внутри пронизывало приятное, сложное для объяснений чувство: потревоженная членом плоть старательно пыталась вернуть всё, как было, но на это требовалось какое-то время, и он ощущал, как с пульсирующей, слегка ноющей отдачей проход вновь становится узким, тесня в себе оставленную там сперму. К слову, Рейху тоже полегчало. Любвеобильность, возникшая к Германии, продолжала вызывать в нём желание, но он угомонил эту тягу и, вернув член в горизонтальное положение, хотя тот всё ещё боролся за то, чтобы подняться, посадил триколора верхом. Всё выглядело так, что проще некуда: парню оставалось просто расслабиться и, наконец, отдохнуть, но внезапно ему пришлось забыть об этом, и он несколько обеспокоенно выровнялся в спине. — Постарайся удержать сперму в себе, я всё ещё в штанах, знаешь ли, — очень «вовремя» сказал Рейх. Можно было бы подумать, что он нарочно издевается, но на самом деле в этом случае он говорил серьёзно. Парень смутился и якобы обиженно увёл взгляд в сторону, однако ему и правда было о чём волноваться сейчас. Практически вся вязкая жидкость стекла книзу, и теперь мало того, что Германия чувствовал её в себе очень чётко, так она ещё и явно не собиралась на этом останавливаться. — Как получится… Его лицо честно выражало растерянность, ведь держать в себе такое было сложно. Ни расслабиться, ни напрячься, и то не факт, что это поможет: его задний проход сейчас мало слушался. — И в чём же я должен был тебя обмануть? — спокойно, однако совершенно неожиданно спросил нацист. «И не забыл же!», — даже в мыслях с трудом выговорил триколор. И как только можно спрашивать о подобном в такой момент? Германия думал, что это он чего-то недопонимает, но вдруг стало ясно, что Рейх, как это не удивительно, решил не упускать такую замечательную возможность узнать ответ, а заодно ещё хоть немного насладиться тем, как мучится его «жертва», причём он был готов ему в этом помочь. — Но в этом уже нет смысла. — Я так не считаю, — игриво произнёс тот. — Давай, признавайся. С этими словами мужчина вновь просунул левую ладонь к его заду и, не дав триколору даже спросить об этом, аккуратно приставил палец к сжатому отверстию. Стараясь не надавливать на него, он слегка наводил и делал прочие движения, что даже без применения каких-либо усилий раздражали обострившуюся чувствительность этого места. Германия трудно выдохнул, возлагая все свои силы на то, чтобы сдержаться, однако его тела не интересовали приказы: это проблемы самого парня, а вот тело мучалось от этой проклятущей вязкой жидкости, ещё и когда так издеваются, потому неудивительно, что в один из моментов Рейх всё же ощутил, как по пальцу потекло немного его собственной спермы. — Эй, я не говорил, что ты можешь себе такое позволить. Поймав на мысли, что за подобное есть шанс ненароком получить от отца (хотя это кажется глупо), Германии снова пришлось сконцентрироваться на своём теле, и он даже снова упёрся в стену. Из-за всех прилагаемых усилий говорить было крайне сложно, однако его терпение уж точно не вечное, и нужно было что-то делать, иначе так же неожиданно из него может потечь не пару капель, а приличное количество спермы, отстирывать которую не так легко. — Ну, зачем ты… — пытался спросить немец, аж поджимая пальцы на ногах от напряжения, но Рейх молча продолжал делать всякие произвольные движения, в ожидании ответа и тот решил сдаться. — Я говорил это про отношение друг к другу. А теперь прекрати это делать. Прошу, я сейчас не выдержу! Видно Германия очень беспокоился о том, что может испачкать форму отца. Внизу всё ныло, но даже, когда тот перестал дразнить его, он всё равно оставался на грани. Измученный парень был готов молить о помощи. — Мх… Пап… — Ладно, — вдруг сказал нацист. Он спешно спустил штаны, чтобы на них точно ничего не попало и это в принципе имело логику, однако то, что он принялся делать дальше триколор никак не ожидал. До боли сильно впившись в его ягодицы, что тот аж проскулил, Рейх придвинул сына как можно ближе и, опаливая шею своим горячим дыханием, добавил: — Тогда можешь больше не держать. Прижав к себе парнишку в полуобъятии, чем заставил его расположиться в довольно податливой позе и слегка оттопырить зад, Рейх с лёгкостью вернулся к анальному отверстию. Мужчина сильно задел его, раззадорив мышцы, но ради нужной, особой точки он спустился чуточку ниже и не теряя времени, как следует, надавил на неё. Раздавшись в резком стоне, Германия вздрогнул и немного приподнялся, однако тот всё равно продолжал до невозможности усердно массировать нужное место, пока в бессилии перед ним триколор практически принуждёно выпустил жидкость, в то время как внутри него — и впереди, и сзади, всё как-то сжалось, а само семя попадало теперь на орган нациста, иногда сразу звучно капая на поверхность ванной. — О нет-нет… — тихо сам себе взмолил парень, со стыдом испытывая, как стекает спермой, из-за чего прошлись мурашки по коже. Ну хотя бы держать ничего не нужно — уже легче. Мужчина слегка хмыкнул и прижал его к себе сильнее, а после довольно уткнулся в его плечо. Он просто наслаждался и молчал, и молчал бы дальше, но всё же сказал: — Я люблю тебя — вот и все наши отношения… Германия словно снова перестал дышать: эти три слова — всё, что было нужно ему для счастья, и он смутился в самом приятном смысле. Не дожидаясь ответа, нацист погладил сына по спине и посадил обратно, что правда теперь местечко это было довольно мокрым. Рейх вдруг добавил: — И нет, я не обманул. Триколору полегчало ещё больше, но от сильной жары и усталости, стресса, что случился до того, казалось, он был готов потерять сознание. Постепенно, словно просто погрузиться в сон. Этот вариант был не так уж плох: он уснёт, а когда откроет глаза, обнаружит, что всё стало гораздо лучше. Это был лёгкий способ избежать некоторые трудности, однако причина заключалась в том, что он сам не хотел покидать реальность, а точнее отца. Он желал знать, что будет дальше, и ради этого боролся с своей обессиленностью, подбадривая себя несколько странной мыслью о том, что у него не может потемнеть в глазах, ведь какой в этом смысл, если кругом и так темно. В любом случае засыпать он не собирался. Приятное тепло и дрожь медленно растекались по телу, проходя до самой глубины. Теперь ему было так спокойно. От понял, что, наконец, всё закончилось. Это точно, и он может расслабиться. Опираясь ослабшими руками, Германия неспешно отстранился от отца, слегка сполз вниз и, обвив в объятии, устало ткнулся в его плечо. В общем, лёг на него. Мужчина легко улыбнулся и продолжил поглаживать сына, уже готовя себя к тому, что придётся относить его в спальню или что-то ещё, хотя для начала было бы не плохо вымыться. Он чувствовал, как парень слаб и не удивился бы, если бы в какое-то мгновение услышал, что тот уже мирно посапывает, уснув прямо на нём, однако упрямец продолжал бороться за то, чтобы остаться, и в подтверждение этого вдруг послышался его голос. — Это правда изменило твоё отношение ко мне? — Хэх, тебе бы сейчас отдохнуть, а не вопросами задаваться. — Я не настолько слабый! — возразил триколор, подняв к тому взгляд, что излишне указывал об обратном, но Рейх оценил его настойчивость. — Что ж, как минимум, я перестал считать тебя ребёнком и, может быть, перестану так контролировать, — смотря в его глаза, Рейх заметил, как там появилась какая-то надежда. Их лица при этом были довольно близко, и он разглядывал возлюбленного сына, словно давно не видел или ждал от него новых вопросов, но тот также молчал и смотрел в ответ, полагаясь, что нацист на этом не остановится и был прав. Уж слишком соблазнителен он был для своего «ненормального» отца. Ариец приложил чистую ладонь к его затылку и потянулся за поцелуем. Германия нисколько не противился. Это всё ещё оставалось для него чем-то непривычным, но с Рейхом он был готов повторять это сколько было нужно и потянулся навстречу. В предвкушении всяких действий, его глаза тут же закрылись, и он ощутил, как тот нежно сминает его уста, недолго дразня перед тем, как страстно, но так же аккуратно продолжить их удовольствие. Не спеша, мужчина перешёл к самому поцелую, плавно углубляя его и делая всё влажнее. Германия тихонько простонал, когда их языки вновь сплелись в одном танце. Своей приятной и одновременно мучительной неторопливостью Рейх, будто проверял сколько в своём состоянии триколор сможет выдержать, хотя и без этого было понятно, что немного. Парня крайне будоражило отсутствие в этом какой-то настойчивости, казалось, что тот действительно дразнит его. Это было до изнеможения возбуждающим и щекочащим нервы — приятные мучения, однако долго продержаться парень не мог. Правда, инициатором остановки стал сам Рейх. Чувствуя, что сил у того немного, а они ещё ему точно пригодятся, он немного отстранился от сына и, продолжив взаимно обмениваться с ним взглядом, вдруг решил, что поспешил в некоторых своих словах, и добавил: — Вряд ли я перестану тебя контролировать. — Пап… — опечаленно вздохнул парень. — Ты ведь сам понимаешь, что я не могу отказаться от этого. Но станет лучше, вот увидишь. — Лучше? — питая надежду, переспросил он. Рейх одобрительно угукнул. Ну, Германии очень хотелось бы, чтобы отныне всё так и было. В любом случае выбор у него не велик, но… Он доверится ему. Доверится, потому что сам этого хочет. Парень вернулся к его плечу и, уткнувшись в него, обнял папочку так по-родному, как не делал уже довольно давно, и тот не остался в долгу. Было преступно разрушать эту идиллию, говорить хоть что-то, но раз уж Германия пока что не собирался спать, он подумал, что было бы полезней потратить эти силы на некоторые необходимые процедуры. Словно самому себе, мужчина тихо сказал: — Что ж, нужно набрать воду. — Зачем? — Хочешь ужинать в таком виде? Дальше парень не отвечал. В этом было мало смысла, и он просто продолжал держать того в своём объятии, аж до тех пор пока через недолгое время Рейх всё же решил, что пора смыть с себя следы их преступления. Он помог сыну с одеждой и прочим, а сам Германия понял, что в его усталости есть значительный плюс — он воспринимал всё не так резко и был спокоен, что бы там его отец не делал, пусть учитывая бережность, с которой тот себя вёл, причин для волнения практически не возникало. После уборки осколков в полусонном состоянии у триколора было лишь одно желание — пойти отдыхать, но нацист настоял на том, чтобы он поужинал. Во время же самого ужина Германия даже не мог смотреть на Рейха. Казалось, только тогда к нему пришло полное осознание того, что случилось. Ещё и все эти чувства, что не покидали его тело. Ему было жутко стыдно и настолько сильно, что он отпросился уйти в комнату под предлогом того, что ему нужно обдумать всё это и желательно наедине. Рейх отнёсся к этому с пониманием, первый раз как никак, да ещё и с собственным… В общем подумать есть над чем. Так Германия и ушёл в комнату. Испытывая чувство вины, позже его обеспокоенный отец наведался к нему, но вернул себе покой, когда увидел, что в итоге тот просто уснул на своей кровати. Легко улыбнувшись, мужчина укрыл сына и, мысленно пожелав приятных снов, отправился обратно. Может, оттого он и был агрессивен, что был вынужден скрывать такую правду, но теперь скрывать ничего не нужно, его мечта стала явью и сомневаться не стоит, жизнь Германии значительно изменилась, и уже с следующего утра это стало очевидно.