А наутро взойдет розовое солнце

      

сейчас

                    Говорят, что после смерти люди оказываются на пересечении трех дорог — широких, извилистых, каждая из которых манит в свою сторону с особой силой. Одна ведет в Диюй, мрачный и губительный, вторая — в чертоги Небесного императора, а третья оставляет в междумирье, если ни один из миров не готов принять душу усопшего за его свершения при жизни; Ван Ибо не видит ничего.       Он жмурится.       Только слышит — тихий, едва ощутимый, доносящийся будто бы из-под толщи воды, звук, пронзающий каждую частичку его тела острыми иглами-нитями. Он привязывает Ибо к себе, натягивает эти нити — их множество, большое множество, и некоторые из них рвутся, причиняя нестерпимую боль; Ван Ибо не видит, как это происходит.       Только чувствует.       Все тело словно бы одна сплошная рана — кровоточит, болит невыносимо, словно бы кто-то от него живого отдирает плоть за плотью; жалкое воронье кружит над ним, люди-тени, безликие, с зашитыми красными нитями ртами, тянут к Ван Ибо свои костлявые руки, пытаясь ухватить кусок помясистее — Ибо дурно.       Он не знает, что это за место. Вокруг темно — наверное, Ибо все еще не открывает глаз, — холодно и мокро; вокруг — сплошная тьма и невообразимо ярко в ней сияет одна единственная нить, тянущаяся от щиколотки в этот пугающий мрак.       Ибо ощущает крохотные импульсы, расходящиеся от нити. Приятная, дарующая в этом кромешном небытие ростки спокойствия, пульсация разносит по телу тепло, согревая, и в памяти, собираясь в молекулы, атомы-воспоминания.       Ван Ибо видит разворошенную постель, переплетенные тела на ней, — где чьи руки, даже не разобрать, — движущиеся в одном едином ритме. Чувствует чужое тело под собой, доверчиво прижимающееся, целует влажные и припухшие со сна губы, разводит коленом чужие ноги, ведет ладонями от икр к бедрам, ловя сладкие стоны. Жадные, полные страсти объятья, блестящая от пота кожа, нежная и мягкая, разгоряченная и солоноватая на вкус — Ибо помнит, с какой жадностью припадал к ней, гладил ладонями, наслаждаясь касаниями; в их мире, наполненном страстью, счастьем и нежностью, существуют только они одни.       Изредка к ним заглядывает кошка — маленькие лапки, ласковый взгляд, короткая шерстка и очень вредный характер. Ван Ибо знает, как ее зовут, знает, что чесать ее стоит только по мягкому животику, а не за ушком — не любит, пихает, недовольная, лапкой, когда такое происходит; выпускает коготочки и лижет лицо, если голодная, а они оба еще находятся в полусне.       Ван Ибо любит эту кошку.       Орешек, думает Ибо, Орешенька.       Сам думает и ждет: вдруг она придет на его зов, вдруг тоже скучает по нему, — каждый раз, когда ты уходишь, Бо-ди, она ложится на твои тапочки и засыпает, а я думаю, неужели она любит тебя больше, чем меня? — вдруг она даже не знает, где он?..       Вдруг он тоже не догадывается.       Ибо заперт здесь уже давно. Дни сменяются днями — Ван Ибо даже не знает, сколько точно времени прошло, все сливается в один сплошной поток информации, разобрать который он не в силах.       Знает только: вокруг все ненастоящее. Фальшиво прекрасное, удушливое, разрушающее Ибо изнутри и снаружи — он словно бы растворяется, сливаясь с окружающей действительностью в единое целое; Ван Ибо даже не кричит.       Затылок ноет, на шее сзади словно бы кто-то сидит, паразитирует. Ибо тянет руки назад, пытаясь на ощупь понять, что же это такое, но натыкается лишь на пустоту; шея болит, и с каждым новым видением в тело будто бы впрыскивают очередную дозу боли.       От нее невозможно дышать. Словно бы легкие растворились тоже, и внутри теперь лишь пустота; Ибо дышит, открывает рот, делая глоток заветного кислорода, а перед глазами все проплывает очередная картина.       Тонкий стан, развевающиеся на ветру волосы и длинная алебарда в руках. Пушистые, игривые хвосты, миловидное лицо сердечком с нарисованными усами. Мягкий, звонкий, похожий на колокольчик, смех, от которого волны по всему телу, а в груди от чего-то болит.       Орешек, мелькает в голове, Орешек же?..        — Не знал, что ты тоже занимаешься этим, — он обнимает его со спины, целует в висок, руками спускаясь по груди. Цепляет пуговицы рубашки пальцами, играет с ними, не решаясь спуститься ладонями ниже. Бросает короткий взгляд на монитор и удивляется: — Орешек?       — Привычно, — отвечает человек, и его голос, уставший, полный бархатной нежности, заставляет сердце Ван Ибо биться чуточку быстрее. — Если вдруг что-то случится, я смогу вернуться благодаря ей.       — А как же я? — слышна легкая, беззлобная обида, но сам Ибо ее не чувствует. Между говорящими есть только что-то родное, близкое только им и отчего-то самому Ван Ибо, что словами просто не передать — нужно лишь почувствовать. Он убеждается в этом, когда слышит следующее: — Разве я не могу спасти своего гэгэ?       Человек тихо смеется, что-то еще говорит, но уже не слышно.       Ибо наблюдет за происходящим, будто со стороны. Ему не видно лица сидящего за столом человека, — монитор скрывает его от взгляда Ибо, и из-под него лишь видна черная шевелюра, — но себя позади него узнает.       И одновременно не узнает.       У того Ван Ибо счастливый и довольный вид, безмятежность во взгляде и что-то такое еще, чего сам Ибо, наблюдающий за своим двойником, не знает; оно струится у него по венам тоже, охватывает все тело, и Ибо лишь надеется, что сам он не светится будто бы гирлянда в отличие от своего двойника.       Что же это такое? Что же это за чувство внутри?       Узнать бы — да не дано; Ибо выдыхает, отворачивается — картинка идет рябью, размывается, будто бы чернильное пятно под струей воды, и уже снова вокруг него никого.       Только лишь пустынная тьма да красная нить на щиколотке.       Интересно, а если ее потянуть, то конец окажется у Ибо в руках? Или же он привязан к кому-то еще? Тогда получается, что он, Ван Ибо, с кем-то крепко-накрепко связан, и связь эту не разорвать ничем. Она прочнее, чем самый твердый металл, глубоко-глубоко под кожей, струится в ДНК его клеток, проникает внутрь через кислород — Ибо снова может дышать, снова чувствовать сладость чистого воздуха и его необычайную легкость.       Ван Ибо снова может…       Резкий и громкий звук пронзает все вокруг. Ибо зажимает уши, силится изо всех сил заглушить противное звучание, от которого, кажется, все внутри него лопается и вскипает, будто бы кислотой пораженное. Его трясет, неконтролируемо, ощутимо настолько, что приходится сжаться в комок, лишь бы унять — не получается.       Реальность в голове Ван Ибо разрушается. Сыплется осколками разрушившихся стремлений и надежд, оседает под ноги хрупкими частицами, и когда уже Ибо думает, что уязвлен настолько, что собирать просто нечего, рядом с ним появляется белая точка.       Присмотревшись, он понимает: это кролик. Просто белый кролик, крошечный, с миниатюрными ушами, черными, словно уголек, вокруг его глаз темные пятнышки, будто бы кто-то пытался накрасить его, но неумело. Ван Ибо тянет к нему руку, гладит невесомо, практически не касаясь шерстки, а кролик лишь прижимается к его боку ближе, что-то держа в зубах.       — Что это у тебя? — спрашивает одними губами Ибо у кролика. Говорить невозможно — сухость во рту наряду с острой болью, кажется, лишает его этого умения, но он все же силится, пытаясь произнести слова.       Кролик ему, естественно, не отвечает. Шевелит лишь ушами, шмыгает носом-пуговкой, розовой такой, невероятно милой, и Ибо, поддавшись порыву, аккуратно касается его подушечкой пальца; мокро.       В зубах у кролика необычная сумка. Коричнево-песочного цвета, явно сделанного самостоятельно, из плотной кожи, она кажется Ибо смутно знакомой. Держать ее в руках приятно, она кажется настолько тяжелой, почти неподъемной для столь крохотного существа и обессиленного сейчас Ибо, что ее содержимое вываливается прямо рядом с ними — лежащим на боку Ибо и застывшим зайцем.       Ибо не видит — все это у него в сознании, лишь в его голове так ярко и отчетливо, что разум рисует образы самостоятельно; он слышит шорох, чувствует, что что-то лежит рядом, и любопытство заставляет Ибо протянуть руку вперед, чтобы ощутить-узреть.       Крупных размеров кисть и смешная шапка — вот что Ибо видит-ощущает перед собой. Кисточка мягкая на ощупь, приятно ощущается в руке — не тяжелая, но и не легкая, средних размеров, Ибо гладит основание, и на его губах против воли появляется мимолетная улыбка.       Или это от того, что запястье вдруг оплетает, словно бы играясь, пушистый хвост? Ван Ибо не знает.       — Эй, Пион, — слышится тихий шепот. — Говорят, что если встретил однажды человека, то это навсегда, знаешь?       Ибо хочется ответить.       До немого крика, до хрипоты и чуть дрожащих рук хочется ответить что-то такое, невообразимо глупое или же смешное; Ван Ибо молчит.       Кролик тычется ему в ладонь, его носик-пуговка чуть мокрый, а чужой хвост ласково поглаживает запястье. За ним появляется еще один, а затем еще и еще один, они оплетают Ибо плотным кольцом, щекоча под ребрами и ласкаясь; Ибо слышит:       — Не ходи, не ходи, не ходи…       Хочется спросить: куда?       Ибо открывает рот и слышит: не ходи за ним, он заберет твое «я», не ходи-не ходи-не ходи-не ходи…       Хорошо, думает Ван Ибо, не пойду. А потом слышит:       — Если ты вдруг однажды застрял, что надо делать?       — Не паниковать.       — Правильно. Но ответ все же неверный: нужно захотеть вернуться.       — Куда?       — В реальность, Бо-ди, в реальность. К близким тебе людям.       — А если я не захочу возвращаться?       — Ты должен хотеть этого всегда.       Что это, мелькает у него в голове, что это?       В последнее время у него слишком много вопросов. Ответов на них, разумеется, нет. Они копятся, вопросы эти, полочка за полочкой, заполняют мысли Ван Ибо, как вода из-под крана наполняет кувшин — за несколько мгновений, быстро и до самых краев; Ибо, если честно, устал.       Устал копить эти вопросы, смотреть кинофильмы из воспоминаний, от которых все внутри дрожит и жжется, охваченное паникой и невыносимой тоской. Будто бы наизнанку выворачивают, как сумку, что у него в руках, вытряхивая из нее все содержимое, дабы найти важное — не находится.       Память человека удивительна. Выборочно отсеивает ненужное, развевая все страхи лишь одним мигом — раз! — и нет ничего; когда необходимо что-то найти, она заставляет вспоминать.       Ван Ибо вспоминает.       И игру — опасную, контролирующую его сознание, и свою жизнь в ней: ему нравится это чувство контроля ситуации, превосходства над всеми, он в восторге от окружающей его реальности; оно поглощает его полностью, давит на сознание, подчиняет себе и заставляет чувствовать себя значимым.       — Разве тебе не обидно, что он сомневается в тебе?       — Но это же не так. Это…       — Вдумайся, он запрещает тебе, потому что знает: ты окажешься прав, а он — нет. Уязвленная гордость.       Голос в голове звучит все отчетливее. Ибо знает его — он принадлежит самому Ван Ибо. говорит, говорит, говорит, а Ибо — не слушает, вспоминает.       Россыпь звезд на черном полотне неба, теплые пальцы в его руке и данное обещание. Они стоят на балконе, ночь в самом разгаре, но от тревожных дум и мандража перед завтрашним тестом оба не могут уснуть.       — Бо-ди, обещай мне кое-что, — говорит ему Сяо Чжань, и его голос в тиши звучит глухо и надрывно. Слыша его, Ибо дрожит, стискивая чужие пальцы сильнее.       — Все что угодно для Чжань-гэ.       — Не язви, — Чжань-гэ, его Чжань-гэ, грустно улыбается и, собираясь с духом, произносит: — Что бы ни случилось, ты сможешь вернуться, хорошо?       — Уже не отговариваешь?       — Отговоришь тебя, — Ван Ибо улыбается, слыша в чужом голосе ворчливые нотки. — Только пять минут, и мы разрываем симуляцию. И ты вернешься. Обещай мне?       — Чжань-гэ должен верить в меня чуточку лучше.       — Прекрати.       Ибо молчит. Смотрит на своего Чжань-гэ, мягко улыбается, высвобождая одну руку из его ладоней. Тянется к выбившейся из челки прядке, поправляет ее, ласково проводя по щеке — в лунном свете глаза напротив кажутся Ибо невыносимо красивыми, полными ощутимой тревоги и одновременно теплыми, настолько теплыми, что он согревается тут же, прогоняя собственную тревогу прочь.       Вместо нее в груди у Ван Ибо от такого взгляда распускается бутон легкого, невероятно воздушного чувства; оно щемит в груди, рвется наружу сквозь невысказанные слова, и у Ибо от чувств чуть хрипит голос.       Обещаю, Чжань-гэ, шепчет он, кивая, обещаю.       Воспоминаний Ибо огромное множество. Он стоит перед ними, окруженный в плотное кольцо, разглядывает каждое с особой тщательностью, понимая: хватит.       Это слишком для него.       Сложно или же невыносимо — вряд ли; просто усталость давит на плечи неподъемным грузом, таким огромным, словно бы небо рушится комьями прямо ему в ладони. Звезды-хлопья сыплются горстями, образы-личности смешиваются в одну единую: и Орешек из игровой реальности, чей аватар словно бы идет рябью, становится тем самым близким и родным, якорем, к которому стоило вернуться; и Сяо Чжань-гэ, охваченный тревогой и беспокойством, обещание которому Ван Ибо так и не сдержал, к которому и ведет эта самая яркая нить; и сам Ван Ибо, потерянный и погруженный в симуляцию реальности, охваченный азартом тестирования, которое явно прошло не так, как они рассчитывали — все это единое целое, одна личность; имя этой личности Ван Ибо.       Нить на ноге жжется. Ибо наклоняется, берет ее в руки и тянет на себя; реальность трещит по швам, темнота отступает, а он — открывает глаза.              

****

                    «Симуляция разорвана. Симуляция прошла успешно».              

****

      Сяо Чжань открывает глаза.       Резко и судорожно дышит, надрывно хрипя, его выбрасывает с сервера и из игры — сердце ошалело бьется, он дрожит, сводит судорогой все мышцы: перегруз.       — Нет, нет, — бледными губами шепчет Сяо Чжань, нажимая кнопки интерфейса. Тот горит красным, никак не реагирует на команды и, кажется, вообще собирается отключиться от виртуальной сети — при перегрузе сознания это обычное явление.       Но Сяо Чжаню нужно вернуться.       Просто необходимо.       Его страх имеет дикую и неконтролируемую форму, приобретает облик и держит сердце и сознание Сяо Чжаня в стальных тисках. Мешает мыслить рационально и найти действительно приемлемое решение.       Просто оно, на самом деле, отсутствует.       Ибо остался по ту сторону один на один со свирепым монстром, шансы на выживание в бою с которым равны нулю. И Сяо Чжань просто не может оставить его там, совершенно одного, бросить; Ван Ибо нельзя умирать.       Сяо Чжань просто не выдержит.       Не сможет жить со знанием, что все это снова только его и его вина. Если в первый раз он не настоял на отказе от тестирования, сам выдвинул свою кандидатуру для курирования закрытого ранее проекта, то во второй раз — самый безумный, неконтролируемый и невыполнимый — он мог просто увести Ибо от опасности еще в самом начале.       Вина пожирает его изнутри, будто бы хищный зверь. Вгрызается в горло наряду со страхом, держащим тело в цепком захвате — Сяо Чжаню не двинуться, проходят минуты, драгоценные минуты утекают, растворяясь в пространстве, словно сахар в стакане; конец близок.       Кажется, он даже не дышит — нейроинтерфейс прогружается медленно, мигает по-прежнему красным светом таймер и индикатор контроля сознания. Возможно, ему не нужно даже пытаться, и все уже давно кончено, — нет, нет, не смей так думать, это невозможно, невозможно — но это не остановить.       Это сильнее него. Сильнее всего на свете, подчиняется только собственному желанию и стремлению: не думай, просто действуй, это все нереально, реальность — она там, среди развороченной локации, смотрит на тебя темными знакомыми глазами и ехидно смеется.       Механический голос заставляет Сяо Чжаня зажмуриться. Судорожно выдохнуть, сжать кулаки на шлеме и вслушаться в звучащие слова.       Он слышит: «симуляция невозможна — вам требуется отдых».       Он слышит — мир перестает существовать, теряет краски-очертания уже окончательно: пусть сквозь серую массу пробивался чистый и ясный розовый свет восходящего на горизонте солнца, но сейчас оно словно бы чернеет окончательно; мир умирает, распадается на части из-за его глупости и медлительности.       Тишина в комнате стоит оглушительная. Робкая, болезненная, она давит на сознание Сяо Чжаня, сужая вокруг него свои стены — с каждым вздохом, с каждой короткой порцией кислорода комната сужается до размеров спичечного короба, и слышно как хрустят стены, ломаясь.       Мир уязвим, Сяо Чжань держит его в руках — крохотный, он уже не так тяжел, как раньше; хочется отбросить его от себя прочь, убрать из поля зрения — вдруг все изменится?       Сяо Чжань очень надеется, что все это — возможно.       Вибрация телефона разбивает тишину, словно бы загружая в комнату звуки: тихий шорох о пластик тумбочки металлической накладки гаджета, шум улицы за окном и монотонное гудение робота-домработника — Сяо Чжань слышит все это, слышит и раздражается: не сейчас.       На ребра что-то давит, сильно и так ощутимо, что распространяющаяся от этого боль затмевает весь разум. Сяо Чжань держится за рубашку одной рукой, стискивает ее на груди в надежде на безболезненный вдох — зачем он, Господи-Боже, зачем все это?       Вот бы уснуть, думает Сяо Чжань, уснуть, а потом проснуться от кошмара — ничего этого не существует. Ничего, ничего не существует.       Возможно, отрицание помогает.       Сяо Чжань где-то читал, чтобы пережить что-то нужно пройти несколько стадий. И одна из них — отрицание. Отрицание всего — проблем, происходящего, наступающего. Но, кажется, с ним этот способ не работает.       Телефон продолжает звонить. Он раздражает, Сяо Чжань тянется к нему и в тусклом рассветном мареве видит четкую надпись «Лю-лаоши». Он сбрасывает, выдыхая — дрожь лишь усиливается, нейроинтерфейс летит в стену, а сердце Сяо Чжаня тонет в накатывающей, словно морские волны, непереносимой боли.       Не сейчас, думает он, не сейчас.       Но коллега настойчив. Звонок повторяется снова и снова, нейроинтерфейс мигает желтым индикатором входящего вызова, но Сяо Чжань игнорирует: реальность смотрит на него крестами, тянет в бескрайние поля ликорисов, и под лучами черного солнца он покрывается испариной.       Орешек запрыгивает на кровать, тихо мяукает, трогая хозяина короткими лапками. Ее огромные глаза полны грусти, она все чувствует и понимает, только говорить не может. Сяо Чжань протягивает к ней руки, аккуратно поглаживая бока, прижимает к себе и зарывается в теплый бок, вдыхая сладкий запах дома.       Комом в горле все невысказанные слова, рвутся и рвутся они наружу, будто бы пытаются что-то ему сообщить; Орешек тихо мяукает, вырывается, отпихивая лицо Сяо Чжаня лапками.       — И ты тоже, да? — хрипит он. — Как же так, Орешек?       Кошка, вырвавшись из его слабого захвата, садится рядом, на колени, и снова громко мяукает. Еще и еще раз, громче и громче, прямо вторя вибрации телефона.       Сяо Чжань выдыхает.       — Не хочу сейчас.       Она неумолима. Выгибается, проходится по коленям, выпуская коготочки — боль от них не такая сильная, совершенно бесполезная, но Сяо Чжаня отвлекает; ненадолго.       Сяо Чжань тянется к так и не затихшему телефону, снимает с блокировки и нажимает кнопку ответа. Перебивает, не вслушиваясь в приветствие коллеги, совершенно не настроенный на какой-либо разговор.       — Лю-лаоши, сейчас не самое подходящее время, — говорит Сяо Чжань. Голос сел окончательно, горло дерет так сильно, что он вообще не понимает, как говорит.       — Чжань-гэ.       Внутри Сяо Чжаня все застывает, словно бы пораженное льдом. Он открывает рот, вслушиваясь, совершенно не понимая: показалось?..       И вновь:       — Чжань-гэ, я же просил подождать пять минут. Разве это сложно?       Нет, думает Сяо Чжань, нет. Больше не сложно.