«Черный тюльпан »

Слухи об эпидемии проникли в гарем раньше, чем сама болезнь. Сначала шептались прачки, потом замолкли калфы, а когда главный лекарь дважды подряд посетил покои Валиде, стало ясно — случилось непоправимое. Ханде Султан сидела на подушках, наблюдая за тем, как её семилетний Мустафа старательно выводит буквы на бумаге. Рядом на ковре трёхлетняя Турхан строила башню из деревянных кубиков. — Матушка, — Мустафа поднял голову, и в его серьёзных глазах мелькнуло что-то взрослое. — Почему сегодня не было урока с имамом? — Имам заболел, мой драгоценный, — Ханде коснулась его волос, заплетая тонкую прядь в косичку, как любил мальчик. — Теперь я сама буду с тобой заниматься. — А когда вернётся отец? — этот вопрос Мустафа задавал каждое утро, словно молитву. — Скоро, — Ханде улыбнулась, хотя сердце сжалось. Год. Целый год без него. Без его тяжёлой походки в коридоре, без запаха кожи и стали, без этого короткого кивка, которым он награждал её при встрече. В дверь постучали. На пороге стояла калфа с побелевшим лицом. — Госпожа, Валиде Султан приказала всем фавориткам с детьми собраться в её покоях. Немедленно. — Что случилось? Калфа опустила глаза, и этот жест сказал Ханде больше любых слов. --- В покоях Валиде Акиле Султан царила та особенная тишина, которая бывает только перед бурей. Михришах Султан уже сидела на софе, поджав под себя ноги и поигрывая кистью пояса. Её лицо выражало скуку, но пальцы выдавали напряжение — она перебирала чётки слишком быстро, слишком нервно. — Ханде, — Валиде указала на место рядом с собой. — Садись. Детей пусть отведут в дальнюю комнату. — Почему? Я хочу, чтобы Мустафа был при мне. — Ханде, — голос Валиде стал твёрже. — Не заставляй меня повторять. Когда детей увели, в покои вошли две женщины: главная калфа и лекарь. Тот самый старик, чьё лицо в последние дни стало появляться во дворце слишком часто. — Говори, — приказала Валиде. — При них всё равно всё узнают. Лекарь поклонился. — Валиде Султан, Хасеки Султан, Ханде Султан... У Айшель Султан подтвердилась чёрная оспа. Кроме того, мы обнаружили сыпь у её сына, шехзаде Мурада. Мальчик контактировал с матерью до того, как мы успели изолировать больную. Ханде показалось, что воздух в комнате стал вязким, как мёд. — У Мурада? — переспросила Михришах, и в её голосе проскользнуло что-то, слишком похожее на интерес. — Но он же совсем кроха, ему всего три... — Ему три года, — оборвала её Валиде. — И если он заболел, то мы должны готовиться к худшему. — Но мы можем что-то сделать? — Ханде поднялась, чувствуя, как дрожат колени. — Лекари, снадобья, молитвы... — Мы сделаем всё возможное, — Валиде сжала её руку. — Но ты должна понимать: если Мурад умрёт... Айшель не жилица. — Она заслужила, — негромко, но отчётливо произнесла Михришах. — Она скрывала болезнь. Подвергала опасности всех нас. Мою возможность зачать наследника! — Ты сейчас не о том думаешь, — Ханде повернулась к Хасеки. — Ребёнок умирает, а ты... — А я думаю о том, что моя жизнь тоже важна! — Михришах вскочила. — Я Хасеки! Я законная жена Султана! Если я заболею и умру, кто ответит перед Повелителем? — Хватит! — голос Валиде прозвучал как удар хлыста. — Обе замолчите. Михришах, ты пойдёшь в свои покои и не выйдешь оттуда без моего разрешения. Ханде, ты останешься здесь. У нас есть дела поважнее, чем ваши дрязги. Когда Михришах, сверкая глазами, покинула комнату, Валиде тяжело опустилась на подушки. — Глупая девочка, — устало произнесла она. — Думает только о себе. А ведь Орхан любит её... насколько вообще может любить женщину. — Любит? — Ханде почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — Вы думаете, Повелитель любит Михришах? Валиде внимательно посмотрела на неё. — А ты сомневаешься? Он сделал её Хасеки, хотя она не родила ему ни одного ребёнка. Он дал ей титул, которого ты, мать двоих его детей, не имеешь. Что это, если не любовь? — Это политика, — Ханде покачала головой. — Михришах из знатного рода. Её брат — санджак-бей. Орхан женился на ней, чтобы закрепить союз. — Ты так думаешь? — Валиде усмехнулась. — Или ты хочешь так думать, потому что правда слишком горька? — Валиде Султан, зачем вы... — Ханде замолчала, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Затем, что ты мать его старшего сына. Затем, что если с Мурадом что-то случится, твой Мустафа станет единственным наследником. Затем, что война, которую ведёт Орхан, может затянуться, и нам нужно быть готовыми ко всему. Я хочу, чтобы ты видела реальность, Ханде. Не пряталась от неё за иллюзиями. --- В покоях Рабии Шерми Султан горели свечи. Много свечей — женщина не выносила темноты с тех пор, как покойный Султан, отец Орхана, перестал посещать её. — Айшель попалась, — докладывала служанка, стоя на коленях. — У неё оспа. И у мальчика тоже. — У Мурада? — Рабия отставила чашку с кофе. — Интересно... Очень интересно. — Прикажете что-то передать? Может, помочь ей? — Помочь? — Рабия рассмеялась, и смех этот был похож на звон разбитого стекла. — Зачем мне помогать тем, кто не смог выполнить простейшее задание? Она должна была следить за Ханде, за её выходами, за её разговорами с Валиде. А вместо этого притащила во дворец заразу. Дура. Но... — она задумалась, постукивая длинным ногтем по столику. — Дура может быть полезна даже после смерти. — Я не понимаю, госпожа. — Если Айшель умрёт, кто-то должен будет рассказать, как она заболела. Кто-то должен будет вспомнить, что перед болезнью она посещала покои... скажем, Ханде Султан. Или, может быть, Михришах. Или даже саму Валиде. Слухи, моя дорогая, это тоже оружие. Иногда более страшное, чем янычарский ятаган. --- В комнате Айшель Султан пахло потом, страхом и уксусом, которым служанки протирали пол. Сама Айшель лежала на кровати, и её красивое лицо теперь было покрыто красными пятнами, которые зудели невыносимо. — Пить, — прохрипела она. Служанка поднесла воду, стараясь не дышать, не касаться. — Что с Мурадом? — спросила Айшель, делая жадные глотки. — Шехзаде в изоляторе, госпожа. Лекари говорят... говорят, что у него жар. Айшель закрыла глаза. Три года. Всего три года её мальчику. Он только начал говорить предложениями, только перестал бояться темноты. И теперь... — Это она, — прошептала Айшель. — Рабия. Она знала. Она послала меня к тем купцам неделю назад. Сказала, что нужно купить ткани для новых платьев. А те купцы из Египта... из проклятого Египта, где мор... — Госпожа, вам нельзя волноваться. — Мне нельзя? — Айшель попыталась рассмеяться, но смех перешёл в кашель. — Мне уже всё нельзя. Я умру. Я это чувствую. Но перед смертью я хочу одного: чтобы эта старая змея Рабия ответила за всё. Позовите... позовите главного евнуха. Скажите, что я хочу говорить. Хочу сказать, кто меня послал к тем купцам. Служанка замерла. — Госпожа... но ведь это же... — Это правда. Иди. Быстро. Когда служанка выбежала, Айшель откинулась на подушки. В голове шумело, тело горело, но мысль работала удивительно ясно. «Я умру, — думала она. — Но если я заберу с собой Рабию, моя смерть будет не напрасна. Мурад... если он выживет, пусть знает, что его мать пыталась защитить его до конца. А если нет...» Она не позволила себе додумать эту мысль. --- Главный евнух, немолодой уже мужчина с печальными глазами, выслушал сбивчивый рассказ Айшель, стоя на пороге её комнаты — достаточно близко, чтобы слышать, и достаточно далеко, чтобы не заразиться. — Ты утверждаешь, что Рабия Шерми Султан намеренно отправила тебя к заражённым купцам? — Да, — Айшель говорила с трудом, но чётко. — Она сказала, что ткани будут особенными. Что только у этих купцов есть шёлк такого качества. Я не знала... не знала про оспу. — У тебя есть доказательства? — Моё слово. И то, что она моя... была моей покровительницей. Зачем бы мне врать перед смертью? Главный евнух задумался. Женщина, стоящая на пороге смерти, редко лжёт. Но и Рабия Шерми — не та фигура, которую можно обвинить без веских оснований. — Я доложу Валиде, — коротко ответил он и вышел. --- Вечером того же дня Мурад, трёхлетний сын Айшель, умер, так и не приходя в сознание. Айшель пережила его на три часа. Говорят, когда ей сообщили о смерти сына, она закричала так, что слышали во всём гареме. А потом замолчала, повернулась к стене и через некоторое время перестала дышать. Две смерти за один день. В гареме воцарилась та особенная тишина, которая бывает только после большой беды. Служанки ходили на цыпочках, калфы перешёптывались, а фаворитки заперлись в своих покоях, молясь, чтобы болезнь пощадила их. Ханде сидела у постели спящего Мустафа и смотрела на его румяное, здоровое лицо. Турхан свернулась калачиком рядом с братом, посасывая палец во сне. — Я не дам вас в обиду, — прошептала Ханде. — Никому не дам. Даже если для этого придётся стать такой же хитрой, как Рабия. Даже если для этого придётся забыть, что такое доброта. --- На следующее утро Валиде Акиле Султан приказала позвать Рабию Шерми в свои покои. Старая фаворитка явилась с видом оскорблённой невинности, одетая в тёмно-зелёное платье, которое делало её похожей на ядовитую змею. — Ты знаешь, зачем я тебя позвала? — спросила Валиде, не предлагая гостье даже чашки кофе. — Понятия не имею, — Рабия грациозно опустилась на подушку. — Могу лишь предположить, что речь об этой ужасной трагедии. Бедная Айшель. Бедный малыш Мурад. Сердце разрывается. — Сердце? — Валиде приподняла бровь. — У тебя есть сердце, Рабия? Я всегда думала, что на его месте у тебя камень. — Акиле, дорогая, зачем ты так? — Рабия прижала руку к груди. — Мы столько лет знакомы. Я любила мужа твоего сына, как собственного... — Не смей, — голос Валиде стал ледяным. — Не смей даже упоминать о нём. Ты была его фавориткой, да. Но ты никогда не была ему дорога. И ты никогда не простила этого. Рабия замерла. Улыбка сползла с её лица. — Айшель перед смертью сказала, что это ты отправила её к заражённым купцам, — продолжила Валиде. — Что ты знала об эпидемии и намеренно подставила её. — И ты веришь словам умирающей женщины, у которой от жара мозги плавились? — Рабия рассмеялась, но смех вышел натянутым. — Айшель была моей протеже, это все знают. Зачем бы мне убивать свою шпионку? — Затем, что она перестала быть полезной, — Валиде подалась вперёд. — Затем, что она могла проговориться. Затем, что ты хотела посеять хаос в гареме, пока Султан в отъезде. — У тебя нет доказательств. — У меня есть твоя репутация, — Валиде откинулась на подушки. — И есть моя власть. Я не могу казнить тебя без приказа Султана, это правда. Но я могу сделать твою жизнь в этом дворце невыносимой. Могу лишить тебя слуг, денег, выходить из покоев. Могу запереть тебя в старой части гарема и забыть о твоём существовании. Рабия побледнела. — Ты не посмеешь. — Не посмею? — Валиде улыбнулась, и в этой улыбке было что-то пугающее. — Милая моя, я Валиде Султан. Мать правящего Падишаха. Я могу всё. И если я узнаю, что ты хоть пальцем пошевелила против моих внуков... против Мустафы или Турхан... я лично прослежу, чтобы твой последний вздох был самым мучительным в твоей жизни. А теперь пошла вон. Рабия поднялась. Руки её дрожали, но голос оставался ровным: — Ты пожалеешь об этом, Акиле. Орхан вернётся, и он ещё вспомнит, кто заменила ему мать, когда ты была занята делами гарема. Я была ему ближе, чем ты. — Вон, — повторила Валиде. Когда дверь за Рабией закрылась, Валиде закрыла глаза и долго сидела неподвижно. Потом позвала служанку: — Пригласи ко мне Ханде Султан. И скажи, чтобы привела детей. Хочу посмотреть на внуков. Пока они ещё живы и здоров --- Вот продолжение — сцена, где Валиде позволяет себе ту слабость, которую никогда не показывает на людях: --- Когда дверь за Рабией закрылась, Акиле Султан ещё несколько мгновений сидела неподвижно, глядя на расшитый золотом полог над своей кроватью. Спина прямая, руки сложены на коленях — идеальная Валиде, мать Падишаха, хозяйка гарема. Потом она медленно поднялась и прошла в самую дальнюю комнату своих покоев — туда, куда не заходили даже самые приближённые служанки. Маленькая комната с одним единственным окном, выходящим во внутренний двор. Здесь она хранила вещи, дорогие её сердцу: первый вышитый платочек Орхана, его детский кафтан, локоны волос детей... И здесь никто не видел её слёз. Акиле опустилась на колени прямо на холодный каменный пол — неслыханное дело для женщины её статуса. Прижала ладони к лицу и замерла. Плечи её дрогнули. Сначала тихо, почти беззвучно. Потом всё сильнее, и наконец из груди вырвался тот страшный, надсадный звук, который бывает только у матерей, переживших своих детей. — Мурад... — прошептала она в пустоту. — Мой маленький Мурад... Три года. Всего три года было мальчику. Она помнила день его рождения — Айшель кричала так, что слышал весь гарем, а Орхан метался по коридору, бледный, как полотно. Когда ему вынесли свёрток с красным сморщенным личиком, Султан улыбнулся так, как улыбался только при рождении детей. — Мурад, — сказал он тогда. — Пусть растёт сильным, как его дед. Акиле помнила, как мальчик сделал первый шаг — прямо к ней, протягивая пухлые ручки. Как называл её "бабушка" на смеси турецкого и лепета. Как в прошлом месяце, перед отъездом Орхана, подарил ей засохший цветок, сорванный в саду. — Это тебе, валиде, — серьёзно сказал трёхлетний ребёнок. — Чтобы ты не грустила без отца. И теперь этого мальчика нет. — Почему дети? — прошептала Акиле, поднимая глаза к потолку. — Почему всегда самые невинные? За что? Он же ничего не успел в этой жизни. Ничего... Она вспомнила, как Айшель кричала перед смертью. Этот крик до сих пор стоял в ушах — крик матери, теряющей дитя. Акиле знала этот крик. Она слышала его однажды, много лет назад, когда хоронила свою первую дочь, прожившую всего несколько дней. Тогда она думала, что это самая страшная боль в мире. Она ошибалась. Самая страшная боль — видеть, как умирает твой внук, и ничего не мочь сделать. Сидеть в своих роскошных покоях, отдавать приказы лекарям, а потом получать известие: "Не спасли, Валиде-эфенди". Акиле сжалась в комок, обхватив себя руками. Слёзы текли по лицу, капали на дорогое платье, но ей было всё равно. — Орхан, — шептала она, — сыночек мой... Прости меня. Не уберегла я твоего сына. Не уследила. Врага не выследила. Шпионку вовремя не раскрыла... Она билась в истерике, зажимая рот рукой, чтобы никто не услышал. Валиде не имеет права плакать. Валиде должна быть сильной. Валиде должна держать удар. Но здесь, в этой маленькой комнате, не было Валиде. Здесь была просто женщина, у которой только что отняли частичку души. — Я найду её, — вдруг прошептала Акиле, и голос её окреп. — Рабию эту проклятую. Я не могу казнить её без суда, но я сделаю её жизнь адом. Она пожалеет, что родилась на свет. Она каждую минуту будет вспоминать Мурада. Каждую минуту... Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Встала с колен. Подошла к маленькому сундучку и достала оттуда расшитый платочек — тот самый, что Мурад подарил ей в прошлом месяце. Прижала к лицу, вдохнула запах — детский, сладкий, с нотками ладана, которым окуривали детскую. — Прощай, мой маленький, — прошептала она. — Ты будешь жить в моём сердце вечно. Она спрятала платочек на груди, у самого сердца. Поправила платье, пригладила волосы. Посмотрелась в маленькое серебряное зеркальце, висевшее на стене. Глаза красные, опухшие. Нельзя так выходить к людям. Акиле достала белила и румяна — то, чем пользовалась всё реже с возрастом, — и тщательно замаскировала следы слёз. К тому времени, как она вышла из маленькой комнаты, перед служанками предстала прежняя Валиде: величественная, спокойная, несгибаемая. — Позовите ко мне Ханде Султан, — приказала она ровным голосом. — И пусть приведёт детей. Хочу посмотреть на внуков. Пока они ещё живы и здоровы. Служанка поклонилась и вышла. Акиле опустилась на софу и прикрыла глаза. В груди, там, где лежал детский платочек, всё ещё жгло огнём. Но лицо было непроницаемым. Валиде не имеет права плакать. Валиде имеет право только мстить. --- Ханде вошла в покои Валиде, ведя за руку Мустафу и неся на руках сонную Турхан. Мальчик был бледен и серьёзен — он уже знал, что случилось с младшим братом. Ему объяснили по-взрослому, без прикрас, как это принято в династии. — Валиде Султан, — Ханде поклонилась, прижимая к себе дочь. — Подойди, — Акиле протянула руки. — Дай мне Турхан. И Мустафу позови сюда. Ханде передала дочь свекрови и мягко подтолкнула сына вперёд. Мустафа подошёл к бабушке и замер, не зная, что делать. Взрослые говорили, что нужно быть сильным, что шехзаде не плачут... Но ему было страшно. — Иди сюда, мой мальчик, — Акиле привлекла его к себе, обнимая одной рукой, другой прижимая спящую Турхан. — Ты испуган? — Нет, — твёрдо сказал Мустафа, но губы его дрожали. — Врёшь, — мягко улыбнулась Акиле. — И это хорошо. Тот, кто не боится, — глупец. А ты умный мальчик, я знаю. Мустафа молчал, вцепившись в край её платья. — Твой брат ушёл к Аллаху, — продолжила Валиде. — Ему там хорошо. Он теперь ангел и смотрит на нас с небес. Но ты должен кое-что понять, Мустафа. — Что, бабушка? — Ты теперь старший сын своего отца. Если с тобой что-то случится... — она запнулась, но взяла себя в руки. — Если с тобой что-то случится, у Орхана не останется наследника, кроме тебя. Понимаешь? Ты теперь самый главный ребёнок в этом дворце. Мустафа кивнул, хотя вряд ли до конца осознавал, что это значит. — Поэтому ты должен быть осторожен, — Акиле говорила тихо, но внушительно. — Не бери еду из чужих рук. Не пей воду, которую тебе даёт незнакомая служанка. Если тебе станет плохо — сразу зови мать или меня. И никогда, слышишь, никогда не доверяй тем, кто улыбается тебе слишком сладко. — Даже если это тётя Михришах? — спросил Мустафа. Акиле на мгновение замерла, потом усмехнулась. — Особенно если это тётя Михришах. Но об этом мы поговорим позже. А сейчас иди к матери. Ханде, наблюдавшая эту сцену, чувствовала, как сердце разрывается от боли и благодарности одновременно. Валиде защищает её сына. Валиде думает о его будущем. Валиде... — Ханде, — позвала Акиле. — Подойди. Ханде приблизилась и опустилась на колени перед свекровью. — Ты должна быть готова ко всему, — тихо сказала Валиде. — Рабия не остановится. Михришах тоже не подарок. А я... я не вечна. Если что-то случится со мной, ты останешься одна против них. — Что мне делать? — спросила Ханде. — Бороться. За себя. За детей. За Мустафу. Ты мать наследника — это твоя сила и твоя слабость одновременно. Тебя будут пытаться убить, отравить, оклеветать. Но пока ты жива — ты опасна для них. Запомни это. — Я запомню, Валиде Султан. — А теперь иди, — Акиле устало махнула рукой. — Мне нужно побыть одной. И присматривай за детьми. Оспа ещё не ушла. Ханде поклонилась, забрала детей и вышла. Когда дверь за ней закрылась, Акиле снова прижала руку к груди, туда, где лежал платочек Мурада. — Я обещаю тебе, маленький, — прошептала она. — Я сделаю всё, чтобы твоя смерть не была напрасной. Рабия заплатит. И пусть Аллах будет мне свидетелем. ---