«Черный тюльпан »

В покоях Михришах Султан царил идеальный порядок — такой же безупречный, как сама Хасеки. Дорогие шелка на подушках, изящные вазы с цветами, которые меняли каждое утро, аромат редких благовоний, за которыми специально посылали на египетский базар. Всё здесь дышало роскошью и статусом. Сама Михришах сидела перед большим венецианским зеркалом, которое Орхан подарил ей в прошлом году, и служанка расчёсывала её длинные чёрные волосы. Движения были размеренными, успокаивающими, но внутри Хасеки бушевала буря. — Довольно, — резко сказала она, отмахиваясь от гребня. — Оставь меня. Служанка поклонилась и попятилась к двери, но Михришах остановила её: — Постой. Есть вести от Хюсрева-аги? Девушка замерла. — Никаких, госпожа. Со времени последнего письма, что вы получили две недели назад, ничего не приходило. — Две недели, — Михришах сжала в пальцах край расшитого платка. — Две недели от него ни слова. А от Султана — вообще ничего. — Госпожа, война... может, гонцы не успевают, или дороги небезопасны... — Молчи, — оборвала её Михришах. — Не нужно мне объяснять про войну. Я знаю, что такое война. Мой брат — санджак-бей, я выросла среди разговоров о походах и сражениях. Служанка притихла, боясь лишний раз вздохнуть. Михришах отвернулась к зеркалу и всмотрелась в своё отражение. Красива. Молода. Всего двадцать один год. Кожа гладкая, словно фарфор, глаза большие, миндалевидные, оправлённые длинными ресницами. Фигура — мечта любого художника. Но какая польза от красоты, если она не может дать мужу наследника? — Скажи мне, — заговорила она после долгой паузы, — что говорят в гареме? Про меня. — Госпожа, я не смею... — Смеешь. Я приказываю. Служанка опустила глаза. — Говорят... говорят, что вы Хасеки, но детей нет. Что Айшель, хоть и шпионка была, а сына родила. И Ханде двоих родила. А вы... — она запнулась, боясь продолжать. — А я пустоцвет, — закончила за неё Михришах с горькой усмешкой. — Так они говорят? Пустоцвет, которую Султан держит при себе только из-за рода? Служанка молчала, но молчание это было красноречивее любых слов. — Выйди, — тихо приказала Михришах. Когда дверь закрылась, Хасеки медленно поднялась и подошла к окну. За стёклами свинцовое небо, где-то там, за горизонтом, идёт война, и её муж командует армией. Красивый, молодой, могущественный. Двадцатитрёхлетний Султан, перед которым трепещут враги. Который уже год не видел свою жену. Который, возможно, уже забыл, как она пахнет. — Хюсрев-ага, — прошептала Михришах, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Ты обещал мне писать. Ты обещал сообщать обо всём. Где ты? Что с тобой? Хюсрев-ага был её человеком. Не любовником — Михришах была достаточно умна, чтобы не рисковать головой ради плотских утех, — но верным союзником. Евнух, сопровождавший Султана в походе, обязался писать ей обо всём: о состоянии Орхана, о его настроении, о его разговорах с пашами... и о женщинах. Потому что главный страх Михришах был не в том, что муж погибнет на войне. Главный страх был в том, что он найдёт там другую. — Глупости, — сказала она себе вслух. — Он же Султан. У него всегда были наложницы. Я сама знала, на что шла, выходя за него. Но одно дело — знать, и совсем другое — чувствовать. Она помнила их первую встречу. Ей было семнадцать, она только приехала в столицу с братом, и во дворце устроили приём в честь нового санджак-бея. Орхан тогда был ещё шехзаде, не Султаном. Он вошёл в зал — и она забыла, как дышать. Высокий, широкоплечий, с тёмными глазами, в которых горел тот самый огонь, что делает из мужчин завоевателей. Он посмотрел на неё — и улыбнулся. — Кто эта девушка? — спросил он у брата. — Моя сестра, шехзаде. — Она прекрасна. Через два года она уже была в гареме. Через полгода — фавориткой. Именно когда старый Султан умер и Орхан взошёл на трон, первым делом он дал ей титул Хасеки хоть у него уже были фаворитки родившие ему детей. — Ты будешь моей женой, — сказал он тогда. — Законной. Единственной. — А как же другие? — спросила она, уже тогда понимая правила игры. — Другие — просто матери моих детей. Ты — моя женщина. И она поверила. Глупая. Наивная. Избалованная девчонка, выросшая в любящей семье, где отец не брал других жён, потому что любил мать. Она думала, что у них будет так же. Реальность оказалась жёстче. Орхан приходил к ней чаще, чем к другим — да. Он дарил ей подарки, которых не дарил никому — да. Он советовался с ней, говорил о политике, о войне, о своих планах — да. Но он также ложился в постель к Ханде. И к Айшель. И к десятку других наложниц, чьих имён Михришах даже не запоминала. А у неё, Хасеки, законной жены, детей не было. Год. Лекари разводили руками. Травницы поили отварами. Старухи ворожили. Ничего не помогало. — Может, Аллах не даёт, — шептали за спиной. — Может, проклята. И теперь, когда Мурад умер, Михришах поймала себя на страшной мысли: она обрадовалась. Всего на миг. На одно короткое мгновение, когда ей сообщили о смерти мальчика, в груди что-то ёкнуло — не горе, нет. Облегчение. Меньше наследников. Меньше препятствий между её будущим сыном и троном. А потом пришёл стыд. Тяжёлый, липкий, от которого не отмыться. — Какая же я тварь, — прошептала Михришах, глядя на своё отражение в стекле. — Ребёнок умер, а я... я... Она зажмурилась, прогоняя мысли. Не помогло. В дверь постучали. — Госпожа, — служанка просунула голову. — Там... пришёл человек. Говорит, от Хюсрева-аги. Михришах развернулась так резко, что полы платья взметнулись. — Впусти! Быстро! В комнату вошёл молодой гонец в пропылённой одежде. Он низко поклонился и протянул сложенный лист бумаги. — От Хюсрева-аги, госпожа. Велено передать лично в руки. Михришах выхватила письмо, развернула дрожащими пальцами. Пробежала глазами по строкам. Побледнела. — Ступай, — бросила она гонцу. — Подожди в коридоре, может, понадобишься для ответа. Когда дверь закрылась, она опустилась на софу и перечитала письмо ещё раз, медленно, вдумываясь в каждое слово. *"Моей госпоже Михришах Султан, свету очей моих, нижайший поклон от слуги вашего Хюсрева.* *Спешу сообщить, что Повелитель наш здоров и невредим, Аллах хранит его для побед и для вас. Война идёт тяжело, но удача на нашей стороне — враг отступает.* *Однако, госпожа, есть вещи, о которых я обязан написать, хотя сердце моё разрывается от боли, зная, какую печаль причинят вам эти строки.* *В лагере появилась женщина. Черкешенка, пленница, взятая в одном из походов. Ей около шестнадцати, зовут Лейла. Красива, как гурия, и хитра, как лиса. Она сумела привлечь внимание Повелителя, и теперь... теперь он часто зовёт её в свой шатёр.* *Я не смею судить действия Падишаха, но я обещал вам писать правду. Пишу.* *Простите меня, госпожа. Если прикажете — я попробую убрать её. Сделать так, чтобы она исчезла. Но Повелитель... он словно очарован ею. Говорит, что она напоминает ему о доме, о Стамбуле. Другие женщины ему теперь не нужны.* *Жду ваших указаний.* *Ваш раб навеки, Хюсрев"* Письмо выпало из рук Михришах и упало на пол. Она сидела неподвижно, глядя в одну точку на стене. — Черкешенка, — прошептала она. — Шестнадцать лет. Красива, как гурия. В голове проносились картины одна страшнее другой: Орхан, склонившийся над юной красавицей. Орхан, целующий её губы. Орхан, шепчущий ей те же слова, что когда-то шептал Михришах. — Госпожа, — служанка, рискнувшая войти без зова, замерла на пороге. — Вам плохо? Принести воды? — Воды? — Михришах рассмеялась, и смех этот был страшнее плача. — Принеси мне лучше яду. Или кинжал. Или найди мне колдунью, которая умеет насылать порчу на расстоянии. Служанка побледнела. — Госпожа... — Шучу, — Михришах махнула рукой. — Иди. Нет, стой. Позови ко мне эту... как её... калфу, которая прислуживает Ханде. Ту, что новая, с умными глазами. Как её зовут? — Кара, госпожа? — Да. Кара. Пусть придёт. Сейчас. Служанка выбежала, а Михришах подняла письмо с пола и перечитала последние строки. *"Другие женщины ему теперь не нужны".* — Мне тоже не нужны, — прошептала она. — Ни другие женщины, ни другие дети. Только мой сын. Только моя власть. И я получу это. Чего бы мне ни стоило. Она подошла к зеркалу и всмотрелась в своё лицо. — Я не пустоцвет, — сказала она своему отражению. — Я Михришах Султан, Хасеки, жена Падишаха. И я ещё покажу всем, кто чего стоит. Начнём с этой черкешенки. Потом займёмся Ханде. А потом... Она не договорила. В дверь постучали — пришла калфа. — Войди, — приказала Михришах, и голос её звучал ровно, как будто ничего не случилось. — Мне нужен твой совет. И твоя помощь. Ты ведь умная, я знаю. Калфа поклонилась. — Я слушаю вас, госпожа. — Садись, — Михришах указала на подушку напротив. — Разговор будет долгим. И очень, очень важным. Стамбул встречал дочь династии серым небом и пронизывающим ветром, но Махфируз Султан этого даже не заметила. Она выпрыгнула из паланкина раньше, чем носильщики успели опустить его на землю, и, подхватив тяжёлые юбки, решительно направилась ко входу в гарем. — Госпожа, осторожнее, здесь лужи... — попыталась предупредить служанка, но получила лишь раздражённый взгляд. — Я три года не была в столице, неужели ты думаешь, что меня остановят какие-то лужи? За ней едва поспевали сопровождающие, тащившие сундуки с вещами. Махфируз всегда была такой — стремительной, резкой, нетерпеливой. В двадцать пять лет она оставалась той же дерзкой девчонкой, которой была в пятнадцать, просто теперь её дерзость подкрепилась статусом замужней женщины и матери. — Где Валиде? — спросила она у первого попавшегося евнуха, даже не удосужившись запомнить его имя. — В своих покоях, госпожа. Я провожу... — Сама знаю дорогу. Она вихрем влетела в коридоры гарема, и служанки шарахались от неё, как от огня. Махфируз это нравилось. Она любила, когда её боялись. Любила, когда уступали дорогу. Любила чувствовать себя хозяйкой — пусть даже временной, пусть даже в отсутствие брата. На полпути к покоям матери она резко остановилась. Из бокового коридора вышла женщина с маленькой девочкой на руках. Рядом, держась за руку матери, шёл мальчик лет семи — серьёзный, с тёмными глазами, так похожими на... Махфируз прищурилась. — Ханде-хатун, — произнесла она с лёгкой усмешкой, делая ударение на "хатун". — Какая встреча. Ханде замерла. Она узнала этот голос — низкий, с бархатными нотками, за которыми всегда чувствовалась сталь. Махфируз Султан. Старшая дочь Валиде. Женщина, которую в гареме боялись едва ли не больше, чем саму Валиде. — Махфируз Султан, — Ханде склонилась в почтительном поклоне, придерживая Турхан, которая тут же завозилась и захныкала. — Добро пожаловать домой. Мы не ждали вас так скоро. — Я всегда приезжаю тогда, когда хочу, — Махфируз подошла ближе и с интересом уставилась на детей. — А это, значит, наследник? — она протянула руку и бесцеремонно взъерошила волосы Мустафе. Мальчик дёрнулся, но стерпел. — На Орхана похож. В детстве брат точно так же смотрел исподлобья, когда ему что-то не нравилось. — Мустафа, поздоровайся с тётей, — тихо сказала Ханде. — Здравствуйте, Махфируз Султан, — чётко произнёс мальчик, глядя прямо в глаза сестре отца. Махфируз на мгновение замерла, потом рассмеялась — громко, искренне. — А он с характером! Молодец. Такие и выживают в этом гареме. — Она перевела взгляд на Турхан, которая спрятала лицо на плече матери. — А эта трусиха. Тоже на Орхана похожа — он в детстве от чужих прятался. — Она просто устала с дороги, — мягко сказала Ханде. — Мы гуляли в саду. — В саду? — Махфируз подняла бровь. — Ты в курсе, что в городе эпидемия? Что твои дети вообще делают на улице? — Сад дворцовый, Махфируз Султан. Туда посторонние не входят. И лекарь сказал, что свежий воздух полезен... — Лекарь, — перебила Махфируз. — Тот самый, который не смог спасти Мурада? Ханде побледнела, но промолчала. Она знала эту манеру сестры Султана — бить по больному, проверять на прочность. Если покажешь слабость — сожрёт и не подавится. — Мурада не спасли бы никакие лекари, — раздался голос из-за поворота. — Он слишком рано заболел, слишком сильно. И мать его была дурой, которая скрыла болезнь. В коридоре появилась Нергисшах Султан — младшая сестра, полная противоположность Махфируз. Тихая, спокойная, с мягкой улыбкой и печальными глазами. Она подошла к Ханде и, к удивлению последней, слегка коснулась её плеча. — Держись, — шепнула Нергисшах. — Ты всё делаешь правильно. — Сестрица, — Махфируз скривилась. — Ты как всегда вовремя: появляешься, чтобы всех пожалеть. — А ты как всегда вовремя: появляешься, чтобы всех обидеть, — парировала Нергисшах, и в её мягком голосе прорезалась сталь. — Оставь Ханде в покое. У неё был тяжёлый день. — У неё? — Махфируз шагнула вперёд, оказавшись почти вплотную к Ханде. — У неё был тяжёлый день? А у моего брата, который на войне, и который даже не знает, что потерял сына? А у моей матери, которая хоронит внука? А у меня, между прочим, тоже день не сахар — я три дня тряслась в дороге, чтобы успеть на похороны, хотя могла бы вообще не приезжать! — Никто не заставлял тебя приезжать, — тихо сказала Ханде, глядя Махфируз прямо в глаза. В коридоре повисла тишина. Даже Турхан перестала хныкать, чувствуя напряжение. Махфируз смотрела на Ханде долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг улыбнулась — и улыбка эта была страшнее любого крика. — А ты изменилась, хатун, — протянула она. — Помнишь, как мы виделись в прошлый раз? Ты ещё тогда только-только родила Турхан, ходила тише воды, ниже травы, на каждое моё слово голову склоняла. А сейчас — смотри-ка, зубки показала. — Я мать двоих детей Султана, — ровно ответила Ханде. — И после смерти Мурада мой сын — единственный наследник. Простите, если это меняет моё положение в гареме. — Положение? — Махфируз рассмеялась. — Деточка, ты забываешься. Твоё положение ровно до тех пор, пока мой брат не вернётся и не наградит титулом ту, кого сочтёт достойной. Пока что Хасеки — Михришах, между прочим. А ты так и осталась хатун. Мать наследника, но не жена. Ты хоть понимаешь разницу? Ханде почувствовала, как щёки заливает краска. Она понимала. Слишком хорошо понимала. — Махфируз, прекрати, — Нергисшах шагнула между ними. — Ты приехала к матери или скандалить? Иди уже к Валиде, она тебя заждалась. — Ладно-ладно, — Махфируз отступила, но взгляд её остался насмешливым. — Я ещё с тобой поговорю, Ханде-хатун. Обязательно поговорю. Мы же теперь почти родственницы. Она развернулась и ушла, даже не взглянув на детей. За ней, как цыплята за наседкой, побежали служанки. Нергисшах проводила сестру взглядом и тяжело вздохнула. — Не принимай близко к сердцу, — сказала она Ханде. — Она всегда такая. С детства. Отец её баловал, мать тоже, вот и выросла... такой. — Я знаю, — Ханде прижала к себе Турхан, которая наконец успокоилась и теперь сосала палец. — Мы уже встречались. Три года назад, когда я только родила Турхан. Она тогда сказала, что я недостаточно хороша для её брата, и что если мой сын будет похож на меня, династия погибнет. — Она любит говорить гадости, — Нергисшах покачала головой. — Но за словами у неё ничего не стоит. Она не опасна, просто неприятна. — Вы так думаете? Нергисшах помолчала, потом тихо сказала: — Берегись её. Махфируз не опасна, пока всё хорошо. Но если начнутся проблемы... она скорее ударит, чем поможет. И бить будет больно. Я знаю сестру. --- В покоях Валиде Махфируз влетела без стука, как делала это в детстве. — Мама! Акиле Султан поднялась ей навстречу, и впервые за много дней на её лице появилась тёплая улыбка. — Доченька, — она раскрыла объятия, и Махфируз уткнулась лицом ей в плечо, как маленькая. — Приехала всё-таки. — Конечно приехала, — голос Махфируз звучал глухо. — Как я могла не приехать? Мурад же... он же мой племянник. — Ты его даже не видела ни разу, — тихо сказала Акиле. — И что? Он всё равно мой. Наш. Династийный. — Махфируз отстранилась и посмотрела на мать. — Ты как? Держишься? — Держусь, — Акиле кивнула, но дочь заметила красные прожилки в её глазах. — Врёшь, — Махфируз взяла мать за руку и подвела к софе. — Рассказывай. Всё рассказывай. Что за эпидемия? Что за Айшель эта? И почему я слышала, что Рабия всё ещё здесь и всё ещё дышит? — Долгая история. — У меня полно времени. Акиле вздохнула и начала рассказ. А Махфируз слушала, и с каждым словом матери её глаза становились всё темнее, а пальцы всё сильнее сжимали край платья. — Рабия, значит, — прошептала она, когда мать закончила. — Эта старая мегера всё никак не угомонится. — Махфируз! — Что "Махфируз"? Ты сама знаешь, что она такое. Ещё при отце она интриговала против тебя. Теперь вот против твоих внуков. — Махфируз вскочила. — Я с ней поговорю. — Нет, — твёрдо сказала Акиле. — Не смей. Орхан должен решить сам. Это его гарем, его бывшая фаворитка отца. Мы не имеем права... — Мы имеем право защищать семью! — перебила Махфируз. — Ты Валиде, мать Падишаха! Ты можешь всё! — Не всё, — Акиле покачала головой. — И ты это знаешь. Сядь. Махфируз села, но вид у неё был такой, будто она готова разорвать Рабию голыми руками. — Ладно, — процедила она. — Пусть пока живёт. Но если она ещё раз приблизится к моим племянникам... — она не договорила, но угроза повисла в воздухе. — Как Джайлан? — спросила Акиле, меняя тему. — Почему не взяла её с собой? Лицо Махфируз на мгновение стало отстранённым. — Зачем? Здесь эпидемия. Пусть сидит в поместье с няньками. — Она твоя дочь, Махфируз. Ей четыре года. Она нуждается в матери. — У неё есть няньки, — отрезала Махфируз. — И кормилица. И калфы. Чего ещё надо? Акиле внимательно посмотрела на дочь. Она знала эту её черту — холодность к собственному ребёнку. Сама виновата, слишком баловала старшую, слишком много позволяла. Вот и выросла женщина, которая умеет только брать, но не отдавать. — Ты хоть любишь её? — тихо спросила Акиле. — Кого? — Махфируз удивилась искренне. — Джайлан? Конечно люблю. Она же моя кровь. Но зачем с ней нянчиться? Вырастет — поймёт. — Она вырастет и возненавидит тебя. — Пусть, — Махфируз пожала плечами. — Главное, чтобы замуж вышла удачно и династии пользу принесла. А любить... для любви есть мужья. Или фавориты, если мужья не справляются. — Махфируз! — Что? Я тебя шокировала, мама? — Махфируз рассмеялась. — Ты же знаешь, какая я. Всегда такая была. Отец меня за это и любил — за честность. Я не притворяюсь, не играю в нежные чувства. У меня есть долг перед династией, и я его исполняю. А остальное — пыль. Акиле покачала головой, но спорить не стала. Бесполезно. — Ладно, — Махфируз встала. — Пойду к себе, приведу себя в порядок с дороги. А завтра... завтра я займусь этой Рабией. И твоей невесткой Ханде заодно. Что-то она мне не нравится. Слишком смелая стала для наложницы. — Не трогай Ханде, — устало сказала Акиле. — Она мать Мустафы. Единственного наследника. — Вот именно поэтому её и надо проверить, — Махфируз улыбнулась той самой улыбкой, от которой у придворных подгибались колени. — Чтобы знать, на что она способна, когда припрёт. Я сегодня при ней Мустафе волосы взлохматила — она даже не дёрнулась. Терпит. А такие молчуны самые опасные. — Ты специально? — Конечно специально. Надо же знать, с кем дело имеешь. — Махфируз поцеловала мать в щёку. — Отдыхай, мама. Я разберусь. И вышла так же стремительно, как вошла. Акиле долго смотрела на закрывшуюся дверь, потом перевела взгляд на маленький платочек, который всё ещё лежал у неё на груди. — Прости меня, Мурад, — прошептала она. — Кажется, тишины в этом доме больше не будет.