«Черный тюльпан »

Две недели пролетели как один миг — в хлопотах, приготовлениях и лихорадочном ожидании. Гарем гудел, как растревоженный улей: служанки натирали полы воском, калфы перебирали лучшие наряды, повара соревновались в изобретении новых блюд. Султан возвращался с победой — это надо было отметить достойно. Но никто не готовился так тщательно, как Михришах Султан. Её покои напоминали мастерскую портного: ткани, ленты, жемчуг, кружева — всё это разложено на подушках и коврах, ожидая одобрения хозяйки. Сама Михришах крутилась перед большим венецианским зеркалом в одном нижнем платье, пока четыре служанки одновременно прикладывали к ней разные варианты парадных одежд. — Это слишком бледно, — капризно морщилась она, отбрасывая очередной отрез парчи. — Это слишком вычурно. Это было в прошлом году, все запомнят! — Госпожа, — осторожно заметила старшая калфа, — может, остановиться на золотом? Оно подходит к вашему цвету лица и... — Золото? — Михришах задумалась. — Золото — это хорошо. Но его наденет Валиде. Я не могу соперничать с Валиде в день возвращения Султана. Что ещё? — Есть пурпурное, из нового шелка, что привезли из Бурсы... — Пурпур? — Михришах оживилась. — Показывай! Когда служанки развернули ткань, по комнате словно разлился закат. Глубокий, насыщенный цвет, расшитый серебряными нитями, переливался в свете свечей. — Вот это, — выдохнула Михришах. — Это платье. И к нему — жемчуг. Много жемчуга. И волосы распустить, но с диадемой. Орхан любит, когда волосы распущены. Она прижала ткань к груди и посмотрела на своё отражение. Глаза горели предвкушением. — Госпожа, — в покои проскользнула служанка, та самая, что приносила письмо от Хюсрева. — Есть новости. — Говори! — Михришах замерла, боясь услышать плохое. — Черкешенка... её нет в лагере. Хюсрев-ага передает, что Султан выдал её замуж за Юсуф-бея и отправил в Анатолию. Ещё две недели назад, сразу после получения известий из Стамбула. Михришах слушала, и с каждым словом лицо её светлело. А когда служанка закончила, Хасеки расхохоталась — громко, радостно, победно. — Замуж! — воскликнула она. — За старого бея! В Анатолию! — она схватилась за живот, сотрясаясь от смеха. — Ох, не могу... Эта выскочка, эта черкесская змея, которая возомнила, что сможет занять моё место... и что? Получила старого мужа и ссылку в деревню! Служанки переглянулись, но промолчали. Настроение госпожи улучшалось на глазах, а это значило, что сегодня всем достанется поменьше зуботычин. — Платье! — скомандовала Михришах. — Немедленно шить платье! К вечеру чтобы было готово! Я должна встретить мужа так, чтобы он забыл всех черкешенок мира! Она снова рассмеялась, кружась по комнате, и в этом смехе было что-то истерическое, пугающее. Но кто посмеет сказать об этом Хасеки? --- Пока Михришах примеряла наряды, в покоях Ханде царила совсем другая атмосфера. Ханде сидела на полу и собирала деревянные игрушки, разбросанные Турхан. Девочка уже спала, утомлённая дневной беготнёй, а Мустафа сидел у окна и смотрел на ворота, хотя знал, что отец прибудет только к вечеру. — Матушка, — спросил он вдруг, — а папа меня вспомнит? — Конечно вспомнит, глупенький. — Но я вырос за год. Я выше стал. И читать научился. А вдруг он подумает, что я чужой мальчик? Ханде улыбнулась и подошла к сыну, обняв его за плечи. — Твой отец узнает тебя из тысячи. У тебя его глаза. И его упрямство. И его характер. Он посмотрит на тебя и сразу поймёт: вот мой сын, моя кровь. — А Турхан он вспомнит? — Турхан была маленькая, когда он уезжал. Но он вспомнит. Он отец. Мустафа помолчал, потом спросил тише: — А про Мурада он знает? Ханде замерла. Она всё думала, как сказать сыну правду об умершем брате, но Мустафа сам поднял эту тему. — Знает, — тихо ответила она. — Ему написали. — Он будет плакать? — Султаны не плачут, — Ханде покачала головой. — Но он будет скорбеть. В душе. Мы все скорбим. — Я тоже скорблю, — Мустафа нахмурился. — Хотя Мурад был маленький и глупый. Но он мой брат. — Твой брат, — подтвердила Ханде. — И он теперь в раю, с ангелами. А ты должен жить долго и стать великим воином, как отец. Договорились? Мустафа кивнул и снова уставился в окно. --- В покоях Валиде Акиле Султан царило деловое оживление. Главный евнух докладывал о последних приготовлениях, казначей — о расходах на встречу, а личный секретарь зачитывал список подарков, которые преподнесут Султану от имени гарема. — Довольно, — остановила его Акиле. — Всё это мелочи. Главное — мой сын жив и здоров. Остальное приложится. Она подошла к окну и посмотрела на двор, где уже выстраивалась стража для торжественной встречи. — Передайте Ханде, — сказала она не оборачиваясь, — чтобы приводила детей к главным воротам. Орхан захочет увидеть их сразу. — Слушаюсь, госпожа. — И Михришах... пусть тоже будет. Но без фанатизма. Ей нельзя первой бросаться на шею, как бы ей этого ни хотелось. Она Хасеки, должна соблюдать достоинство. — Передам, госпожа. Акиле вздохнула. Михришах она опасалась — не как врага, а как дуру, которая может испортить всё своей неуместной радостью. Особенно теперь, когда Орхан вернулся без черкешенки. "Интересно, почему он её отослал?" — подумала Валиде. — "Известие о смерти сына так подействовало? Или что-то другое?" Но спрашивать об этом она будет потом. С глазу на глаз. --- Махфируз Султан наблюдала за приготовлениями со скучающим видом, развалившись на подушках в своих временных покоях. Рядом крутилась служанка, пытаясь уложить её волосы в прическу, но Махфируз то и дело отмахивалась. — Да брось ты, — лениво говорила она. — Не на смотрины иду. Брат родной, виделись уже. — Но, госпожа, сегодня такой день... — День как день, — Махфируз зевнула. — Подумаешь, война кончилась. У отца войны каждый год были. Ничего особенного. Она помолчала, потом добавила задумчиво: — Интересно, как брат теперь посмотрит на эту Ханде. Сын у неё, конечно, теперь единственный. Но титула нет. И не факт, что появится. — Вы думаете, он не даст ей титул? — А зачем? — Махфируз усмехнулась. — Она своё дело сделала — наследника родила. Дальше можно и подвинуться, если кто-то более достойный появится. А Михришах, между прочим, пока ещё Хасеки и сдаваться не собирается. Да и я бы на месте брата подумал: нужна ли мне женщина, которая из тени не вылезает, или нужна та, которая сияет? Служанка молчала, понимая, что от неё не ждут ответа. Махфируз лениво потянулась и села прямо. — Ладно, давай доделывай эту прическу. Пойду встречать братца. Может, развлекусь хоть немного. Слишком скучно в этом гареме без него. --- К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, со стороны городских ворот донёсся торжественный гул. Сначала далёкий, потом всё ближе, ближе — и наконец дворцовую площадь заполнили крики: — Султан едет! Султан! Михришах, стоявшая у главного входа в гарем, замерла, вцепившись в руку служанки. Пурпурное платье струилось по фигуре, жемчуг переливался в лучах заходящего солнца, сердце колотилось где-то в горле. — Едет, — выдохнула она. Валиде Акиле стояла чуть поодаль, сохраняя величественное спокойствие. Рядом с ней — Нергисшах с мягкой улыбкой и Махфируз с выражением скучающего любопытства. Ханде с детьми разместили чуть в стороне — по статусу не положено быть в первом ряду. Мустафа вытягивал шею, пытаясь разглядеть отца, Турхан сопела на руках у няньки, готовая в любой момент расплакаться от шума. И вот они показались — всадники в парадных доспехах, знамёна, янычары, и в центре, на белом коне, сам Орхан. Он был в тёмно-синем кафтане, расшитом золотом, в высокой шапке с султаном из перьев. Лицо осунулось, похудело, но глаза горели всё тем же огнём, что и год назад. Михришах рванулась было вперёд, но Валиде вовремя схватила её за руку: — Стой. Дай спешиться. Орхан спрыгнул с коня и первым делом подошёл к матери. Склонился, поцеловал руку, прижался лбом к её ладони. — Матушка, — голос его слегка дрогнул. — Сынок, — Акиле обняла его, позволив себе эту слабость на людях. — Жив. Слава Аллаху. Потом Орхан повернулся к сёстрам. Нергисшах получила тёплый, но сдержанный поцелуй в щёку. Махфируз — крепкие братские объятия и шёпот на ухо: — Скучала без меня? — Как без дождя в пустыне, — усмехнулась она в ответ. И только потом он подошёл к Михришах. Она стояла, вся трепещущая, в своём пурпурном платье, с глазами полными слёз и надежды. — Мой Повелитель... — выдохнула она, приседая в глубоком поклоне. Орхан смотрел на неё долгую секунду, и взгляд его был странным — не холодным, но и не тёплым. Скорее изучающим. — Встань, жена, — сказал он наконец и подал ей руку. Михришах вложила свою ладонь в его, и на мгновение ей показалось, что сейчас он привлечёт её к себе, поцелует, скажет что-то нежное... Но Орхан уже отпустил руку и обернулся, ища глазами кого-то другого. — Где Мустафа? — спросил он. Ханде, услышав это, подтолкнула сына вперёд. Мустафа шагнул, остановился на секунду, потом сделал ещё несколько шагов и замер в двух метрах от отца, глядя на него снизу вверх тёмными, серьёзными глазами. Орхан смотрел на сына. Вырос. Возмужал. Уже не малыш — почти мужчина. — Подойди, — тихо сказал он. Мустафа приблизился. Орхан опустился на одно колено — Султан, Повелитель, перед семилетним мальчиком — и взял его лицо в ладони. — Ты похож на меня, — сказал он. — Очень похож. Как я в детстве. — Мне все говорят, — ответил Мустафа серьёзно. Орхан усмехнулся и привлёк сына к себе, обняв крепко, по-мужски. Мустафа замер на миг, потом обнял отца в ответ — изо всех сил. — Я скучал, — прошептал Орхан ему в макушку. — Я тоже, папа, — ответил мальчик. Михришах, наблюдавшая эту сцену, почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Не ревность — зависть. Этому мальчику досталось то, чего не получила она: признание. Любовь. Внимание. Но она быстро взяла себя в руки и улыбнулась. Ещё не вечер. Ещё всё впереди. Орхан поднялся, взял сына за руку и подошёл к Ханде. Та низко поклонилась, прижимая к себе Турхан, которая наконец разревелась от всего этого шума. — Ханде, — кивнул он. — Спасибо, что берегла детей. — Это мой долг, Повелитель. Он посмотрел на неё долгим взглядом, задержавшись на лице, потом перевёл глаза на плачущую дочь. — Дай её, — сказал он. Ханде протянула Турхан. Орхан взял девочку на руки, и та, к удивлению всех, замолчала, уставившись на отца огромными, мокрыми от слёз глазами. — Турхан, — позвал он. — Помнишь меня? Девочка подумала секунду и вдруг улыбнулась беззубым ртом. Орхан улыбнулся в ответ — впервые за весь день искренне, тепло. — Узнала, — сказал он. Акиле, наблюдавшая эту сцену со стороны, почувствовала, как к горлу подступают слёзы. Она смахнула их незаметно и подошла к сыну. — Пойдём в гарем, — сказала она. — Устал с дороги. Отдохни, потом поговорим. Орхан кивнул, передал дочь Ханде и, взяв мать под руку, направился ко входу. За ним потянулись сёстры, Михришах, приближённые. Ханде осталась стоять на месте с детьми. Ей не было места в первом ряду. Но Мустафа, почувствовав это, высвободил руку, которой держался за отца, подбежал к матери и взял её за руку — Пойдём, мама, — сказал он громко, чтобы все слышали. — Ты тоже идёшь. И повёл её за собой, прямо за отцом, не обращая внимания на изумлённые взгляды. Михришах, услышав это, резко обернулась и вперила в Ханде взгляд, полный такой ненависти, что даже видавшая виды калфа рядом поёжилась. Но Ханде вдруг стало всё равно. Её сын только что сделал то, чего не смогла бы сделать она сама: поставил её на место, которое принадлежит ей по праву. Мать наследника. -- В покоях Валиде, куда Орхан зашёл передохнуть с дороги, они остались вдвоём. Мать и сын. — Рассказывай, — сказала Акиле, когда они сели на подушки. — Всё рассказывай. Что с тобой? Почему отослал ту девушку? Орхан долго молчал, глядя в стену. — Известие о Мураде, — сказал он наконец. — Я понял вдруг, что дети — это единственное, что останется после нас. А я пложу их, как... как будто это игрушки. А они умирают. Маленькие, беззащитные. — Ты не виноват в смерти Мурада. — Я не уберёг. Уехал, оставил гарем на других. Айшель скрыла болезнь — и умерла. Мурад скрылся за ней. А если бы я был здесь? Если бы сам контролировал? — Ты бы ничего не изменил, — твёрдо сказала Акиле. — Оспа не выбирает. Она пришла бы всё равно. — Может быть. — Орхан вздохнул. — Лейла... она была хорошая. Но я понял: если привезу её в гарем, она либо погибнет, либо сама станет убийцей. И то, и другое — грех на моей душе. Пусть лучше живёт женой бея в Анатолии. Там безопасно. — Ты поступил мудро, — кивнула Акиле. — Мудро, — горько усмехнулся Орхан. — Всю жизнь поступаю мудро. А сын всё равно мёртв. Акиле протянула руку и сжала его ладонь. — Живые нуждаются в тебе больше, чем мёртвые. Мустафа ждал отца год. Ханде берегла его как зеницу ока. Турхан улыбнулась тебе. Это ли не награда? Орхан посмотрел на мать, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на благодарность. — Спасибо, матушка. — Отдохни, — сказала она. — Вечером будет пир. А завтра... завтра у нас много дел. Рабия, например, всё ещё здесь. И Махфируз что-то задумала. И Михришах... с ней тоже надо поговорить. — Поговорим, — кивнул Орхан. — Всё поговорим. Он закрыл глаза, и Акиле поняла, что сын наконец позволил себе расслабиться. Она тихонько вышла, оставив его одного, и прикрыла дверь. — Ну вот, — прошептала она. — Дождались. Теперь начнётся новая битва. Домашняя