«Черный тюльпан »

Военный лагерь Османской армии раскинулся на холмах у подножия неприступной крепости, которую Орхан осаждал уже третий месяц. Шатры, кони, дым походных кухонь, запах кожи и стали — всё это стало для Султана привычнее, чем роскошь дворцовых покоев. Орхан стоял у шатра, глядя на серые стены вражеской твердыни. Двадцать три года, а за плечами уже три похода, две победы и одна — вот-вот. Ещё немного, и крепость падёт. — Повелитель, — рядом бесшумно появился Хюсрев-ага. — Гонец из столицы. Орхан обернулся. Гонец стоял на коленях, протягивая запечатанный свиток. Грязь на одежде, осунувшееся лицо — видно, скакал без отдыха несколько дней. — Встань, — приказал Султан, принимая свиток. — Давно из Стамбула? — Шесть дней, Повелитель. Дороги небезопасны, пришлось объезжать. Орхан сломал печать — личную печать матери. Сердце почему-то ёкнуло. Мать писала только в самом крайнем случае. Он читал, и с каждым прочитанным словом лицо его каменело. *"Сын мой, Орхан.* *Пишу тебе с тяжёлым сердцем и прошу Аллаха дать мне сил сообщить то, что должна. В столице разразилась эпидемия оспы. Болезнь проникла во дворец. Айшель Султан, твоя фаворитка, заболела и скрыла это. Когда обнаружили — было поздно.* *Она умерла, сынок. И вместе с ней — наш маленький Мурад. Трёхлетний мальчик не смог побороть болезнь.* *Прости меня. Не уберегла. Не уследила.* *Знаю, что война важна, знаю, что ты нужен армии. Но я обязана была сообщить. Мурад похоронен рядом с дедом, как подобает шехзаде. Айшель — за стенами дворца, согласно обычаю.* *Береги себя. Возвращайся живым. Здесь, кроме меня, тебя ждут ещё двое детей — Мустафа и Турхан. Им нужен отец.* *Твоя мать, Акиле"* Орхан перечитал письмо дважды. Потом ещё раз. Мурад. Маленький Мурад, который только-только начал говорить, который смешно коверкал слова и называл его "баба" вместо "бабай". Который при встрече всегда тянул ручки и требовал, чтобы отец взял его на руки. Мёртв. Айшель — он не любил её, она была просто телом в его постели, матерью его сына — тоже мертва. Оспа. — Повелитель? — голос Хюсрева пробился сквозь пелену. — Что случилось? Орхан поднял глаза. В них была такая пустота, что евнух отшатнулся. — Мой сын умер, — ровно сказал Султан. — Мурад. Оспа. — Повелитель... — Хюсрев опустился на колени. — Да примет Аллах его душу... — Встань, — оборвал его Орхан. — Не надо. Не сейчас. Он отвернулся и сделал несколько шагов в сторону, оказавшись спиной к лагерю, лицом к крепости. Сжимал письмо так, что бумага хрустела. Три года. Всего три года. — Я даже не попрощался, — прошептал он. Внутри что-то оборвалось. Не боль — боль будет потом, когда он останется один. Сейчас была только пустота и странное, тяжёлое оцепенение. — Господин, — Хюсрев приблизился, рискуя навлечь гнев. — Может, послать за Лейлой-хатун? Она утешит... — Лейла? — Орхан резко обернулся. — Ах да. Лейла. Он почти забыл о ней в этот момент. Черкешенка, пленница, которую он сделал своей фавориткой в походе. Шестнадцать лет, красива, как гурия, и умна — настолько, что это иногда пугало. В последние недели она была единственной, кого он звал в свой шатёр. Она умела слушать, умела молчать, умела отвлечь от тяжёлых мыслей о войне. Но сейчас... — Позови её, — приказал Орхан. Лейла вошла в шатёр неслышно, как тень. Длинные тёмные волосы, огромные глаза, тонкий стан — она была прекрасна той особенной, дикой красотой, которая так привлекала мужчин её народа. — Повелитель звал меня, — она опустилась на колени, коснувшись лбом ковра. — Встань, — Орхан сидел на подушках, перед ним стоял кубок с вином, к которому он не притронулся. — Садись. Напротив. Лейла повиновалась, но в глазах её мелькнула тревога. Султан был не таким, как всегда. Обычно в нём чувствовалась сила, уверенность, даже некоторая снисходительность к ней. Сейчас — только пустота. — Ты знаешь, кто я? — спросил он вдруг. — Ты Султан, Повелитель, тень Аллаха на земле... — Нет, — перебил он. — Я отец. У меня было четверо детей. Двое от разных женщин в гареме, и двое... — он запнулся. — Сейчас осталось двое. Лейла молчала, не зная, что сказать. — Мой сын умер, — продолжил Орхан. — Трёхлетний мальчик. Оспа. Его мать тоже умерла. — Повелитель... — Лейла протянула руку, желая коснуться его, но он отстранился. — Не надо. Я не за этим тебя позвал. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Ты хорошая девушка, Лейла. Красивая, умная. Ты скрасила мои ночи здесь, в этом проклятом лагере. Но... — Но? — эхом отозвалась она. — Но я отправляю тебя обратно. Лейла побледнела. — Я чем-то прогневила вас, Повелитель? Я сделала что-то не так? Я могу исправиться, я... — Нет, — Орхан покачал головой. — Дело не в тебе. Дело во мне. И в моём гареме. Он поднялся и прошёлся по шатру. — Когда я вернусь в Стамбул, меня ждёт жена. Михришах Султан. Она Хасеки, законная супруга. И есть другие женщины — матери моих детей. Ханде, например. Ты не знаешь её. Она тихая, скромная, но она родила мне двоих. И теперь её сын — мой единственный наследник. — Я не претендую на место Хасеки, — быстро сказала Лейла. — Я готова быть просто наложницей, просто тенью... — Ты не понимаешь, — Орхан остановился напротив неё. — Ты слишком хороша, чтобы быть просто тенью. Ты красива, умна, хитра. В гареме ты быстро станешь угрозой. Для Михришах, для Ханде, для моей матери. И тебя убьют. Лейла открыла рот, чтобы возразить, но он не дал. — Я знаю свой гарем, девочка. Там женщины грызутся за власть похлеще волков. Там каждая улыбка может оказаться ловушкой, каждый подарок — ядом. Я не хочу, чтобы ты погибла. — Тогда оставьте меня здесь! — в глазах Лейлы блеснули слёзы. — Я не прошусь в гарем. Я могу остаться в лагере, быть с вами в походах... — Война кончается, — Орхан покачал головой. — Ещё немного, и мы возьмём эту крепость. А потом — мир. Мне не нужна женщина в лагере, когда я вернусь во дворец. Он помолчал, потом добавил: — Я нашёл тебе мужа. Один из моих пашей, Юсуф-бей, недавно овдовел. Ему сорок лет, у него двое детей, поместье в Анатолии. Он хороший человек, не обидит. Ты выйдешь за него замуж и уедешь в его земли. Там ты будешь в безопасности. — Замуж? — Лейла смотрела на него с ужасом. — Вы... вы отдаёте меня другому? — Я даю тебе свободу, — поправил Орхан. — Ты будешь не рабыней, не наложницей, а законной женой. У тебя будет свой дом, свои слуги, своя жизнь. Ты родишь детей, которые будут свободными, а не шехзаде, которым грозит смерть от яда или удавки. — Но я хочу быть с вами! — воскликнула Лейла, забыв о приличиях. Орхан посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Ты хочешь быть со мной? Или ты хочешь быть Султаншей? Лейла замерла. — Я вижу тебя насквозь, девочка, — устало сказал Орхан. — Ты красива, умна и честолюбива. В тебе есть тот огонь, который делает из женщин властительниц. Но в моём гареме уже есть одна властительница — моя мать. И есть женщина, которая ждёт титула — Михришах. И есть мать моего наследника — Ханде. Тебе там не место. Ты либо погибнешь, либо сама станешь убийцей. Я не хочу ни того, ни другого. Лейла молчала, и по щекам её текли слёзы. — Завтра утром ты уедешь, — закончил Орхан. — С тобой будет охрана, приданое и письмо к Юсуф-бею. Сборы уже начаты. А сейчас... иди. — Повелитель... — Иди, — повторил он, и в голосе его прозвучала сталь. Лейла поднялась, шатаясь, как пьяная. У двери обернулась: — Вы хоть немного... любили меня? Орхан долго молчал. Потом тихо сказал: — Я был благодарен тебе. Ты скрасила мои ночи. Но любовь... я не знаю, что это такое, девочка. В моём мире нет любви. Есть долг, власть и дети. А любовь — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Лейла вышла. Орхан остался один. Он налил себе вина, выпил залпом, налил ещё. Потом подошёл к выходу из шатра и откинул полог. За стенами крепости догорал закат. — Мурад, — прошептал он в пустоту. — Прости меня, сынок. Прости, что не был рядом. Прости, что не защитил. Я даже не успел узнать тебя как следует. Впервые за много лет глаза Султана стали влажными. Но он не позволил слезам пролиться — только сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Клянусь Аллахом, — тихо сказал он. — Я сделаю эту империю такой, чтобы мои дети не боялись умереть от болезни, занесённой купцами. Я уничтожу всех врагов, внешних и внутренних. И та, кто виновата в смерти Мурада... если это не просто случайность, если это чьи-то руки... она пожалеет, что родилась на свет. Сзади послышались шаги. Хюсрев-ага. — Повелитель, гонец от передовых отрядов. Вражеский гарнизон просит переговоров. Похоже, они готовы сдаться. Орхан медленно повернулся. В глазах его больше не было пустоты — только холодная, расчётливая решимость. — Хорошо, — сказал он. — Передай: я приму их парламентёров завтра утром. А сегодня... сегодня я хочу побыть один. Хюсрев поклонился и исчез. Орхан вернулся в шатёр, достал письмо матери и перечитал ещё раз. Потом аккуратно сложил и спрятал на груди, там, где обычно носил амулет. — Я вернусь, мама, — прошептал он. — Я вернусь и разберусь со всем. А пока... держись. Береги Мустафу. Он теперь моя единственная надежда. Ночь опустилась на лагерь. Где-то вдали выли шакалы, кони перебирали копытами, стража перекликалась на постах. А в шатре Султана долго горел свет — Орхан сидел над картами и планами, заставляя себя думать о войне, а не о мёртвом сыне. Потому что только так он мог выжить. --- На рассвете следующего дня Лейла, закутанная в тёплые одежды, садилась в крытую повозку. Рядом уже сидели две служанки, приданные ей Султаном, и ехали вооружённые всадники. Она оглянулась на лагерь, на шатёр, где провела столько ночей. Орхан не вышел проститься. — Трогай, — приказал старший охраны. Повозка качнулась и покатилась прочь от лагеря, прочь от войны, прочь от мечты, которая так и не сбылась. А в это время в шатре Орхан принимал парламентёров вражеской крепости. Час спустя было подписано соглашение о капитуляции. Война за эту твердыню закончилась. — Собирайтесь, — приказал Орхан своим военачальникам. — Через две недели выступаем в Стамбул. Мне нужно домой. --- Вот продолжение — Валиде получает известие о победе, а Ханде просит о фонтане в честь Мустафы: --- В покоях Валиде Акиле Султан царила та особенная тишина, которая поселяется в доме после похорон. Слуги двигались бесшумно, говорили шёпотом, а если и смеялись где-то в дальних комнатах, то смех этот обрывался быстро, словно провинившийся спохватывался: как можно веселиться, когда в гареме горе? Сама Акиле сидела у окна с вышиванием — занятие, которое она ненавидела всю жизнь, но которое почему-то успокаивало сейчас. Игла двигалась размеренно, прокалывая ткань, и в этом монотонном движении было что-то медитативное. — Валиде Султан — в покои вбежала запыхавшаяся калфа, забыв о всяком этикете. — Гонец! Из военного лагеря! Акиле выронила иглу. — Говори! — Победа, госпожа! Крепость пала! Султан разбил врага и через две недели выступает в Стамбул! У Акиле перехватило дыхание. Она прижала руку к груди, туда, где под платьем всё ещё лежал платочек Мурада, и закрыла глаза. — Слава Аллаху, — прошептала она. — Слава Аллаху, жив. Слава Аллаху, победил. — Ещё, госпожа... — калфа замялась. — Султан прислал письмо. Лично вам. — Давай сюда! Акиле дрожащими руками сломала печать и пробежала глазами по строкам. Орхан писал коротко, по-военному сухо: *"Матушка. Крепость пала. Враг разбит. Через две недели выезжаю. Знаю о Мураде. Скорблю. Береги Мустафу. Твой сын, Орхан".* Ни слова о чувствах. Ни слова о боли. Но Акиле знала своего сына — если он написал "скорблю", значит, внутри у него всё разрывается на части. — Передай на кухню, — приказала она, справившись с голосом, — пусть готовят угощение для слуг. Сегодня праздник — наш Повелитель победил. И пусть объявят в гареме: вечером все собираются в главном зале, я скажу речь. — Слушаюсь, госпожа. Калфа выбежала, а Акиле снова опустилась на подушки и перечитала письмо. Строчки расплывались перед глазами. — Жив, — прошептала она. — Жив и скоро будет дома. Мурад не дождался... но остальные дождутся. Мустафа дождётся отца. Она спрятала письмо на груди, рядом с платочком внука, и велела подать одеваться. Сегодня она должна быть величественной. Сегодня она — Валиде Султан, мать победителя. --- Весть о победе разнеслась по гарему со скоростью пожара. Служанки перешёптывались, калфы улыбались, даже старые евнухи, видавшие виды, позволили себе расслабиться и выпить лишнюю чашечку кофе. В покоях Ханде тоже узнали о радостной новости. Мустафа, услышав, что отец скоро вернётся, подпрыгнул на месте и захлопал в ладоши. — Папа едет! Папа едет! — кричал он, забыв о семилетней серьёзности. Турхан, глядя на брата, тоже заулыбалась и захлопала в ладоши, хотя вряд ли понимала, что происходит. Ханде смотрела на детей, и сердце её разрывалось от противоречивых чувств. Радость — Орхан жив и здоров. Горечь — он едет к Михришах, к своей законной жене. Страх — что будет с ней, с детьми, когда он вернётся и увидит, что одного сына уже нет. — Матушка, — Мустафа подбежал к ней и дёрнул за рукав. — А папа привезёт мне подарок? — Конечно, мой драгоценный, — Ханде погладила его по голове. — Твой отец всегда привозит подарки. — А можно я попрошу у него коня? Настоящего? Мне уже семь лет, я могу научиться ездить! — Посмотрим, — улыбнулась Ханде. — Когда папа вернётся, сам у него попросишь. Мустафа кивнул и убежал к сестре, что-то радостно рассказывая. Ханде смотрела ему вслед, и вдруг в голову пришла мысль. Необычная, даже странная для неё — обычно она не смела ничего просить, только принимала то, что дают. Но сейчас, после смерти Мурада, после всего ужаса... может, пора? Она подозвала служанку. — Узнай, может ли Валиде принять меня сегодня. Скажи, дело важное. --- Акиле Султан удивилась, когда доложили, что Ханде просит аудиенции. Обычно невестка не беспокоила её без крайней нужды. — Пусть войдёт, — разрешила она. Ханде вошла, ведя за руку Мустафу. Мальчик был одет в тёмно-синий кафтан, волосы приглажены — видно, мать готовилась к разговору серьёзно. — Валиде-эфенди, — Ханде опустилась на колени, потянув за собой сына. — Простите, что беспокою в такой день. Я знаю, у вас много дел, весть о победе... — Встань, — перебила Акиле. — Садись. Что случилось? Ханде поднялась, но сесть не решилась, осталась стоять, теребя край платья. — Валиде Султан, я... у меня есть просьба. Не для себя — для Мустафы. — Для Мустафы? — Акиле перевела взгляд на внука. Мальчик стоял серьёзный, навытяжку, как маленький солдат. — Говори. — Я хочу... — Ханде запнулась, но собралась с духом. — Я хочу попросить разрешения построить фонтан. — Фонтан? — Акиле подняла бровь. — Зачем? — Во дворе гарема, — продолжила Ханде. — Маленький, красивый. Чтобы вода журчала, чтобы птицы прилетали. Чтобы дети могли играть рядом. И чтобы на нём было написано имя Мустафы. Что это фонтан в честь шехзаде Мустафы, сына Султана Орхана. Акиле замерла. Она смотрела на Ханде так, будто видела её впервые. Эта тихая, покорная женщина, которая никогда ничего не просила, вдруг пришла с такой дерзкой просьбой? — Ты понимаешь, о чём просишь? — медленно спросила Валиде. — Фонтан с именем шехзаде — это не просто украшение. Это знак. Знак того, что мальчика выделяют. Что он под защитой. Что он... — Что он жив, — перебила Ханде, и в голосе её дрогнули слёзы. — Валиде-эфенди, простите мою дерзость. Я знаю, что не имею права просить. Я просто наложница, мать без титула. Но после смерти Мурада... я каждую ночь не сплю. Мне кажется, что оспа придёт и за моими детьми. Что кто-то проклянёт их. Что они исчезнут, как исчез Мурад. — И фонтан спасёт? — Фонтан останется, — Ханде подняла глаза, полные слёз. — Если с Мустафой что-то случится... если Аллах заберёт его... останется камень. Останется вода. Останется память, что он был. Что он жил. Что его имя высечено в камне навечно. Акиле молчала долго, очень долго. Мустафа, чувствуя напряжение, прижался к матери и тоже замер. Наконец Валиде поднялась, подошла к Ханде и положила руки ей на плечи. — Ты боишься, — тихо сказала она. — Ты боишься так, как боятся только матери, потерявшие одного ребёнка и цепляющиеся за оставшихся. Я знаю этот страх. Я сама через это прошла. Ханде всхлипнула, но сдержалась. — Я разрешаю, — сказала Акиле. — Фонтан будет. Самый красивый, какой найдём архитекторов. С именем Мустафы. И с твоим именем тоже. — Моим? — Ханде удивилась. — Но я... — Ты мать наследника, — твёрдо сказала Акиле. — Хватит принижать себя. Мурада мы не спасли, но Мустафу спасём. И Турхан тоже. А для этого ты должна перестать быть тенью. Ты должна стать женщиной, за которой стоят камни и вода. Понимаешь? Ханде кивнула, не в силах говорить. — Ступай, — Акиле отпустила её плечи. — Я займусь этим завтра же. А сегодня у нас праздник — мой сын победил. Иди, одень детей получше. Вечером будет сбор в главном зале. Ханде поклонилась и вышла, уводя Мустафу. У двери мальчик обернулся и посмотрел на бабушку долгим, серьёзным взглядом. Акиле кивнула ему — чуть заметно, одними глазами. Когда дверь закрылась, она снова опустилась на подушки и долго сидела неподвижно. — Фонтан, — прошептала она. — Что ж, пусть будет фонтан. Камень хотя бы не умирает от оспы. --- Вечером главный зал гарема сиял огнями. Служанки расставили угощения, музыканты играли тихую музыку, а фаворитки и калфы собрались вокруг Валиде, слушая её речь о победе Султана. Михришах сидела на почётном месте, рядом с Валиде, и улыбалась так, будто это она выиграла войну. На ней было роскошное платье из золотой парчи, волосы убраны жемчугом — она готовилась к встрече мужа и хотела, чтобы все видели: она Хасеки, она первая. Ханде скромно стояла в стороне с детьми. Мустафа держался молодцом — не вертелся, не капризничал, только смотрел на всех своими тёмными, отцовскими глазами. Нергисшах подошла к ней и тихо шепнула: — Я слышала, ты просила фонтан для сына. Молодец. Правильно сделала. — Откуда вы знаете? — удивилась Ханде. — В гареме нет секретов, — улыбнулась Нергисшах. — Особенно от меня. Я хоть и тихая, а всё слышу. Она помолчала, потом добавила: — Берегись Махфируз. Она уже что-то задумала. Я не знаю что, но когда у неё такой взгляд... лучше держаться подальше. Ханде посмотрела в сторону старшей дочери Валиде. Махфируз стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на всех с выражением хищной птицы, выбирающей жертву. — Спасибо за предупреждение, — тихо сказала Ханде. — Не за что. Мы, матери, должны держаться вместе. Особенно когда вокруг столько волков. Нергисшах отошла, а Ханде прижала к себе детей и мысленно поблагодарила Аллаха за то, что у неё есть хотя бы несколько союзников в этом змеином гнезде. А Махфируз, поймав её взгляд, улыбнулась — медленно, хищно — и поднесла руку к горлу, проведя пальцем по шее. Жест, означавший только одно. — Я до тебя доберусь, — беззвучно прошептали её губы. Ханде отвернулась, сделав вид, что не заметила. Но сердце её ушло в пятки. ---