Драгоценности

Brothers on a Hotel Bed —Death Cab for Cutie

***

      Ну вот и снова здорово. Если честно, я даже не помню, что вообще произошло. Вроде бы все как всегда. Все мои обязанности по дому выполнены, уроки сделаны, дополнительные задания от репетитора для поступления в юридический колледж — отсижены и поняты. Но разве все может быть стабильно и спокойно? В семье Каспбраков — нет. Уничижительные взгляды отца и молчаливое презрение. Мать, которая при нем всегда разделяет точку зрения своего мужа, а сама тайком, посылает сочувствующие взоры в мою сторону. А я делаю вид, что не замечаю. Как же глупо. Меня не нужно жалеть. Я ничего не сделал из рода вон выходящего. Если их маленький мирок, в котором они лелеяли надежду на то, что я буду юристом, семьянином, женюсь и подарю им возможность стать бабушкой и дедушкой — разрушен, благодаря моему дневнику, в котором я писал самое сокровенное, а они вторглись в мою душу без моего ведома, в этом нет моей вины от слова совсем. Ну подумаешь, я не такой. Подумаешь, буквально одержим рисованием. Подумаешь, всего лишь влюблён в своего друга детства И мне совершенно плевать, что они думают по этому поводу. Мысли обо всем этом жужжат у меня в голове, как назойливые мухи, только тогда, когда я уже иду по пустой дороге, прямо по середине проезжей части. Благо, мозг в экстренные ситуации отключается и я все делаю на автомате, не задумываясь о важности принятия решения. Все опять же как в тумане в эти моменты.

***

Одна оплошность ведёт к взрыву бомбы замедленного действия. Крик отца. Унижение. Стыд. Мои бессмысленные аргументы, которые никто и слышать не хочет, не то что понимать. Замах. Тихий плач матери. Быстрые шаги по лестнице. Рюкзак, который к слову, всегда наготове. Шнурки пыльных кед. Приоткрытое окно и потные ладони. А в голове пусто. Только фраза повторяющаяся раз за разом. ‘Не смей плакать, не смей плакать, не смей плакать, не смей плакать.’ Я чувствую землю под ногами. И бегу. И вот. Я здесь. Вдыхаю прохладный, сумрачный воздух и дохожу до нашего с ним места. Не совсем каньон, но неподалёку. Укутываюсь в куртку и снова стараюсь вдохнуть. Без помощи дурацкой херни, которую называют лекарством, заключённую в пластмассу. Отголоски свободы витают где-то на периферии. Тянусь к карману белой куртки и достаю телефон, попутно садясь на траву прямо в джинсах. Включаю устройство и узнаю, что он разряжен. Ну и пусть. Прикрываю глаза и думаю что делать. Наивный. Ничего в голову и не приходит. Окей, ладно, я полностью потерял здравый рассудок, но сейчас мне как нельзя хорошо. Вжикает молния рюкзака.

***

Теплый ветерок зарывается в прядки волос. Шуршание карандаша о бумагу — единственный звук, издаваемый человеком в этом чудном месте на высоком холме, у подножья которого протекает медленная река Кендускеаг. На небе спеша убегают от игривого ветра пушистые облака. Их гонка похожа на детскую игру в догонялки. Музыка природы. Симфония тишины. Первозданное. Красота, запечатленная на страницы потрепанного блокнота, не тронута людьми. Стена опьяняющего воздуха дурманит разум. В легких буквально не хватает места для такого сытного кислорода. В голове непривычно пусто, а в сердце царит такой штиль, что хочется летать. Или петь. Или все вместе разом. И пусть мой голос летит прямо туда — в открытый космос! И понесутся живее облака. И цветы у ног расцветут. Солнце скоро укроется в долине сновидений до завтрашнего дня. А пока моя рука, рука художника, запачканная, чумазая, скользит по молочного цвета бумаге. Общие черты вдохновляющего пейзажа намечены. Острым, как лезвие, карандашом, я штрихую детали. Если включить, не дарованное многим, бесценное воображение, то можно изобразить и русалку, сидящую на берегу спокойной реки. Реки, которая служит палитрой для природы. Реки, в которой смешиваются самые разнообразные оттенки. На этой палитре затерялись и ее кудри огненные. Повернулась и улыбнулась. Своим глубоким и загадочным, чуточку печальным взглядом посмотрела прямиком в глаза человека, в чьих выдумках живет. В мои глаза. Встрепенулась и одним рывком оказалась под толщей воды. Речная дева уплыла по течению и растворилась на поверхности багровым пятном заката. Силуэт русалки аккуратно выведен плавными, как ее фигура, линиями. Солнце заходило за горизонт. Ночь постепенно входила в свои права. В воздухе витала сумрачная влага и свежесть. Дитя искусства начал собирать все свои драгоценности. Два блокнота: один небольшой для эскизов и второй, побольше — для акварели. Карандаши, кисти, палитра, кюветы. Все это для многих значит так немного. Но для меня, это самые ценные и важные вещи. Серый рюкзак оказался на плечах и моя спина напряглась. Остановившись у обрыва я охватил запоминающим взглядом все это место. Грустно вздохнул и глядя себе под ноги поплёлся куда глаза глядят. А ведь куда идти я ума не приложу. Направился было, в наш тайный штаб Неудачников, а страшновато в лесу одному ночевать. В то жуткое место, что все называют домом, я не за что не заявляюсь. По крайней мере пока. Но я знаю, что пока у меня есть рюкзак за спиной, в котором лежат художественные принадлежности, я дома. Дуновение ветра слегка перебирает пряди моих волос. Интересно, а если я заявлюсь к нему сейчас, что он скажет? Мысли о представлении удивленного лица Ричи вызвали у меня смешок. Стоит попробовать. Стемнело. А у меня отключён телефон. Но это только часть проблемы. Другая ее часть заключается в том, что я в Дерри. В городе, где после захода солнца по городу бродят только алкаши. И то, не осмеливаются поодиночке. А мне семнадцать. И я один. Благо на конце улицы, слабо освещённой фонарями, я вижу дом. Настоящий дом. Пробираюсь через калитку, в хорошо изученном месте, где вряд ли буду пойман с поличным благодаря протяжному скрипу. Обхожу бесшумно дом. И кидаю мелкие камушки в окно второго этажа, которое выходит в сад. Только я собрался отбросить эту идею, как вижу лохматую тень. Машу рукой и привлекаю его внимание и ловлю обескураженный, полусонный взгляд. Мне немного стыдно, что я разбудил Ричи. Но какой же он милый спросонья. Думаю как залезть наверх. По дикому винограду, это точно не лучшая идея Но что поделать. Встаю на доски, приваленные к фасаду здания и кажется его лицо сейчас треснет от непонимания и удивления происходящим. Пытаюсь залезть, чуть не оступаюсь, но он подаёт руку, а я подтягиваюсь на подоконнике и вваливаюсь в комнату, в прямом смысле этого слова и буквально падаю на пол. А Ричи, с лезущими глазами на лоб, смотрит на меня, как на безумного. И меня пробирает на смех. Я прикрываю рот рукой, дабы не так громко ржать. А его глаза наполнены искренним волнением. — Эдс, я конечно все понимаю… но. — Ты бы видел себя. — Меня снова раздирает смех. Нет, ну правда. Он стоит рядом со мной, взлохмаченный, в розовой спальной футболке и домашних шортах. С совершенно потерянным взглядом. Я только представляю как мог его напугать. — Чт- — Ты очаровательно выглядишь когда взлохмаченный. Я улыбаюсь. Он теряется, а после улыбается тоже. И мы вместе смеёмся. Я не совсем понимаю над чем, но я смеюсь. А минут через пять, беспрерывного хохота сидя на полу, я хватаю вздыхаю и успокаиваюсь. — Так какого черта, Эдс? — Не зови меня так. — Я сконфуженно отвожу взгляд. — И… можно я сегодня тут переночую? — Без проблем приятель, я могу поспать на полу. И раз уж итак все полетело коту под хвост в этом дне, я не удерживаюсь чтобы сказать: — Нет, не надо на полу. — И будто спохватившись, объясняюсь. — Там сквозняк, а потом кто за твоей тощей больной задницей будет приглядывать? Поддаюсь и крепко обнимаю его. А в ответ он обнимает меня. И в этих объятиях я чувствую все недосказанное и все самое важное. Он не лезет за мои границы. Спрашивает разрешения или же делает молчаливые выводы для себя, не давя. А после, утром, мы обязательно поговорим. И он обязательно выслушает. Потому что это Ричи и он всегда рядом. А пока, мы аккуратно и неловко разъединяем объятия. Я переодеваюсь в чистую футболку из своего спасительного рюкзака и Тозировские шорты, которые мне велики, а ему наоборот малы. Но плевать мне на эти мелочи и ложусь рядом. И только на грани, наступавшего сна, я почувствовал его руки, бережно обнимающие меня. Я спал в эту ночь спокойно. И ничего не имеет значения сейчас, только его тепло. Он — самое драгоценное что у меня есть.