Тоска

Съехавшись после Мастер Шефа, они надеялись начать новую жизнь, воплотить все мечты и пробиться сквозь заслон мрака к свету и счастью. Они верили, что все их беды — это миражи, которые исчезнут без следа, как только рядом будут. Детские, до чего наивные мечты. Они не понимали, что не будет никакой новой жизни, и будут вечно лишь строить грандиозные планы стать богатыми и счастливыми, а жить они будут в тот момент, когда им это предписано Мастер Шефом. Пока знают и помнят их. Детские, до чего наивные мечты. Да, участие в проекте дал невероятный толчок не только в кулинарном развитии, а и в духовном, в отношениях. Ведь как сложно было уживаться в маленьком номере на момент съемок, постоянные конкурсы, тревожность за грядущие испытания и битвы черных фартуков, бессонница. Казалось, что после участия все пройдет. Но нет. Как было, так и осталось. Лишь конкурсы заменялись порой ссорами и обеспокоенностью за будущее в целом. Детские, до чего наивные мечты. Ефим и Эдуард продолжали жить вместе, не смотря на все перипетии, и только еще больше усложняли себе жизнь. Иногда что-то не ладилось. В них просыпалась надежда, иногда — отчаяние пополам с негодованием, и тогда они совершенно теряли голову. Поэтому о разбивающихся сердцах они старались не думать. Там их рассудку делать было нечего. Бессмысленно проводимое время скрашивали этюды на отвлеченные темы. Жили от выходных до выходных, и эта монотонность постепенно стала казаться им привычной.

***

— Ты спишь? — шепот Ефима среди ночи был так неожидан и пугающ, что Эдуард вздрогнул и открыл глаза. Он и не спал вовсе, скорее всего его всю ночь мучили кошмары, или тот просто не хотел. Канарян повернулся на бок, буквально отвернувшись от Кравченко, и смотрел в темноту, укрываясь одеялом по шею от все усиливавшегося холода, — Значит не спишь, — повторил он уже тише, приподнявшись на локтях и заглядывая в лицо Эдика, но тот опять молчал, — А почему? — тихо повторил Кравченко и опять не получил никакого ответа. Ефим уже какую ночь не слышал от него ни слова и ждал сколько мог, но Эдик на все вопросы лишь что-то невнятно бормотал, а порой и вовсе игнорировал его, сосредоточенно глядя в темноту. — Скажи что-нибудь, — прошептал Кравченко и наклонился к Эдуарду. — хоть словечко, — протянул так жалобно Ефим и провел рукой по щеке лежащего рядом парня, ожидая что Эдик ответит ему, или хотя бы улыбнется, или хотя бы зевнет, но вместо этого тот так и остался неподвижно лежать. — Эй, — и в ответ раздалось только шумное дыхание Канаряна. Под одеялом невероятно жарко, но хотя бы не видно покрасневшего то ли от напряжения, то ли от стыда лица. И сложно ему сказать хоть что-то, поэтому молчит, а если и говорит, то невнятно, хоть бы его Ефим не услышал. — А вот ты, о чем думаешь? — парень обратно падает на спину, убирая ладонь со щеки. Эдуард повернут в противоположную парню сторону, но всем телом, каждой его клеточкой, атомом чувствует, что тот сверлит его спину полным отрешенно-тоскливым взглядом, каким-то тусклым и безотрадным, и этот взгляд прожигает все его внутренности. — Да о всяком, — хриплый голос Канаряна так непривычно слышать сейчас, под покровом ночи. Кравченко вздрагивает от неожиданности. — А ты? — он говорит, лишь бы не делать ещё больнее парню. Фима и так с ним настрадался, с этим его характером, с его молчаливостью, с его сложностью выражать чувства, с его равнодушием ко всему происходящему. Порой он думает, как его он, черт побери, терпит, и ещё не прогнал, выдворил из своей жизни? Просто Ефим любит его, в этом секрет. А любит ли Эдуард его? Это уже другой вопрос. Он сам и не понял до конца, что он чувствует, ему ещё надо время чтобы разобраться. — О тебе думаю, — отвечает Кравченко вполголоса, чувствуя, как по спине проходит холодок. Эдуарда словно что-то пронзило, задев за его душу. Тот нервно кусает край одеяла, чтобы только не думать о Ефиме, о том, что тот для Канаряна что-то значит, что он для Кравченко что-то значит. И такая тоска, что даже как-то физически не хватает воздуха. Его бьет озноб и трясет от всех этих мыслей. — А ты обо мне думаешь? — неожиданно спрашивает Ефим, грустно усмехаясь, и понимает, что ответа всё равно не последует, отчего на глазах слёзы проступают. Но хочет верить, что все-таки Эдуард до сих пор что-то чувствует. Кравченко обнимает его лежащего укутавшегося одеялом со спины, стискивает зубы и ждет хоть вздоха от словно немого Канаряна. А в ответ тишина, которая гнетёт и убивает Ефима изнутри. — Про меня думаешь, хоть иногда? — у Эдуарда проскакивает мысль, а, может, стоит перестать обманывать не только Кравченко, но и себя, и сказать все как есть на самом деле? Но нет, он не решится. Вместо этого говорит, как бы сам себе: — Ещё не время. — И ведь он с благими намерениями хранит чувства и слова в тайне, спрятав их куда-то вглубь души. — Я же знаю, ты думаешь, — голос подрагивает — кажется, Ефим сам не верит в свои слова. Лишь хочет, чтобы они были правдивы. Но с каждым днем, он сомневается в этом все больше и больше и уже готов сдаться. — Я точно знаю, Эдик. Ты не можешь врать, просто не можешь… — обманывает Ефим свой внутренний голос, уже почти рвущийся из груди. Эдуард с усилием сжимает зубы — ведь чувствует же, что не в силах больше выдерживать это свое невыносимое притворство. Но мысль о том, что это во благо Ефиму заставляет его молчать. Кравченко сдается, и выдавливает из себя: — Я верю, что ты настоящий.

***

А Эдуард делает вид, словно ничего не произошло. Словно сам не видит изменений, не слышит как голос Кравченко дрожит, не чувствует что и правда что-то не так. Но он ведь знает причину, знает, и молчит в надежде, что так будет легче. Ефим не смотрит ни в глаза Эдуарда, ни на татуированные руки, а куда-то за спину. Боится устремлять взгляд в его сторону, будто если взглянет — ударят током, проткнут тысячами иголок, обожгут. И смотрит лишь за спину, разглядывая настенные часы, нервно кусая губы. Канарян знает, что Кравченко нужна его любовь. Нужна как воздух, как солнце, как вода, нужнее всего. Она нужна Ефиму как никогда. Но он же знает, что Эдуард его не любит. Так почему он просто не может пропасть из его жизни? Почему он себя сдерживает? Потому что его удерживает тот самый страх, что он больше никогда не будет любим. Потому что он боится, что однажды это не позволит сделать себя счастливым. Потому что он боится не дождаться самого главного — времени, когда Эдуард исправится. В глубине души он понимает, что он, чёрт побери, неисправим — из Эдуарда уже ничего не выйдет хорошего. Канарян знает, что Кравченко необходима его любовь. Особенно тогда, когда он говорил с ним (хотя, скорее, это был монолог) по ночам, вымаливая хоть словцо. Ефим готов идти за Эдуардом хоть в ад, только бы тот полюбил его так, как раньше. Эдуард уверен, что ему нужно только одно: чтобы тот поскорее ушел.

***

Ефим все-таки ушел. В один прекрасный день, ранним утром, пока Эдуард крепко спал, он, не в силах больше жить с Канаряном, забрав с собою самое важное, и надеясь на то, что Эд не начнет его искать, обзванивать и отпустит ушел. Хотел, чтобы Эдик смирился с тем, что он уже далеко. С распростертыми объятиями его встречает Казахстан, готовый спрятать, укутать, уберечь от Эдуарда и заставить забыть про него. Все-таки, Канарян сам же хотел того, чтобы Ефим исчез. Верно? Только, правда, передумал. Слишком поздно осознал, какой же он мудак, раз заставил того страдать, вымаливать слова любви, тепла. Эдуард придерживался одного правила, что, если чувства все-таки настоящие — слова не нужны и никогда не выпрашиваются. Надеялся, что со временем осознает, что все-таки чувствует. И осознал лишь тогда, когда Ефим уже на расстоянии тысячи километров. Ефим начал жизнь с нового листа, забыв про все плохое. У Кравченко теперь счастливые отношения, в которых ему хорошо. Правда, не с усатым, задумчивым и молчаливым Эдуардом.