high tides

Вступление Чонин проживал не свою жизнь. Его воспоминания создавались другими людьми. Его личность формировалась другими странами. Он родился в январе 1926 года и был третьим ребёнком в семье рабочих сталелитейного завода, который принадлежал японцам. Их серый дом, где половицы едва сохраняли тепло тлеющих углей, находился к северу от полуострова, и там он впервые увидел свет. Он помнил себя малышом, прильнувшим к лону своей матери, пока она покачивалась справа налево, переминаясь с ноги на ногу. В тех воспоминаниях Чонин держал большой палец во рту, напевая мелодию, под которую танцевала его мать, а японцы бродили по улицам Кореи, как будто она им принадлежала. И в этой грустной истории она шептала ему на ухо со слезами на глазах: «Война скоро закончится». Она умерла раньше, чем это произошло. Ему было семь лет, и он помнил кашель матери, изматывающий её худое тело, и как ткань её длинной юбки сминалась, когда она хваталась за неё в приступе. В тех размытых воспоминаниях о раннем детстве он отчётливо помнил деревянные чётки с распятием, всегда выглядывающие из-под складок её одежды. Он хватал их, игрался бусинами и тянул крестик в рот, а его мать смеялась, вытаскивала его и приговаривала: «Они священные. Это символ Бога». Может быть, это была осень 1932 года, в любом случае её болезнь ещё не заставляла её кашлять кровью и слизью, когда он спросил её детским звонким голосом: «Кто такой Бог?» Улыбка его матери была обнадёживающей. Она ответила: «Он нас спасёт». Чонин поверил ей тогда - продолжал верить и потом. Он думал, что кто-то спасёт его семью, его страну. Когда ему было тринадцать лет, болезнь, для диагностики которой у них не было средств, взяла верх над его отцом. Чётки утратили своё значение, а его сёстры часто говорили, что если бы богохульство можно было облечь в человека, то оно бы было Чонином. Он пожимал плечами и выплёвывал: «Это всего лишь деревяшки». Чонин был абсолютно уверен, что бога нет, но всегда носил с собой чётки. Он был корейцем, не верящим в бога; в девятнадцать лет ему, худощавому и открытому ко всему не нужно было много думать перед тем как сказать «да» пожилому тучному лысоватому мужчине, который набирал в армию молодых парней - едва мужчин. Большинство из них были сиротами, их было легче убедить, особенно бедных, тех, кто с трудом добывал себе еду. Им нечего было терять. И Чонину было нечего терять. Его сёстры сбежали на южное побережье полуострова, оставив его одного в их доме, потому что было трудно быть христианином во времена, когда единственный бог, которого когда-либо признают, был тот, кто освободит страну. Половицы больше не прогревались; весной ничего не цвело. Чонин думал, что это был правильный выбор, когда охотно вызвался добровольцем. Китай сотрясали массовые беспорядки. Советский Союз подступал к границе. Американцы, если верить слухам, пришвартуются в портах к югу от страны в следующем году. Ещё почти ребёнком он стал частью военного партизанского отряда, который был сформирован скорее от отчаяния, и где им раздали подержанное оружие, и они боялись молиться вслух. Он просто хотел, чтобы война закончилась. Чонин хотел отдохнуть. После девятнадцати лет его жизнь была чередой кроваво-красных пятен на тёмно-коричневом. Красный флаг социалистов - Советского Союза, на пустынных и тёмных улочках. Неуклюже пришитые отличительные нашивки на их изодранной форме. Кровь, капающая на землю и стекающая в окопы по всей стране, пересекающие невидимые границы регионов Китая вплоть до умирающих земель в Маньчжурии. До того как ему исполнилось двадцать, красный стал константой в его жизни, привычным настолько, что ему казалось, что это было единственное, что он мог видеть. Цвет всегда был в поле зрения, застилая его взгляд. Иногда, после ночей, когда он слышал только крики и мольбы, его глаза тоже становились красными. Иногда красный был на его руках, запекался под ногтями, когда в гнетущей тишине он перетаскивал тела за телами. Чонин достаточно быстро понял, что мёртвые могли говорить только в его снах. Люди, которых он убивал, приходили чаще, чем его родители.

***

Апрель 1950 года Чонин только начал читать новую главу книги, когда кто-то постучал в его дверь — три твёрдых последовательных удара по крепкой древесине. Он вложил старую складскую расписку — количество гранат, боеприпасов, типы оружия, запасы топлива — между страницами с переводом и цитатами Ленина, чтобы отметить, где он остановился и крикнул: «войдите», отложив книгу. Стол, одна ножка которого была короче остальных, пошатнулся. Чонин взял один ненужный лист, плотно его сложил и наклонился, подсунув его вместо недостающей длины древесины. Ручка повернулась, дверь медленно распахнулась, поскрипывая петлями. На высокую фигуру за ней падали блики полуденного солнца: оранжевые и жёлтые, смешанные с кроваво-красным, таким привычным Чонину. Человек вошёл в его кабинет, мгновенно закрыв дверь. Петли снова заскрипели. - Лейтенант О, - поздоровался Ким, вытянувшись. Он сидел, скрестив ноги и положив правую руку на стол. - В чём дело? - Сэр, - Сехун наклонил голову. У него были широкие плечи, его осанка была прямой, как будто он проглотил жезл, а руки сложены за спиной. Он встал, свободно расставив ноги, и добавил, - майор Квак просит зайти к нему в офис. Личный разговор. Чонин взглянул на безэмоциональное лицо Сехуна. Парень был моложе его на несколько месяцев, но Ким был старше на два года с точки зрения опыта на поле боя. Он совершал чудовищные вещи, пока младший офицер резвился в портах Хамхына. Он поднялся, кивнув, и Сехун повернулся, чтобы открыть перед ним дверь. Чонин схватился за концы своей белой рубашки, сминая их, а затем заправляя за пояс брюк. Напоследок разгладил заломы и убедился, что всё было правильно. Они вдвоём тихо двинулись по коридорам. Сехун последовал за ним, как всегда, прямо за его спиной. На пути в казармах им повстречались несколько присланных Советским Союзом офицеров. Чонин обменялся кивками с некоторыми из них, а те, кто был младше по званию, останавливались и отдавали ему честь. Во всём мире протокол был одинаковый. Офис майора Квака находился в конце коридора. Чонин дважды постучал костяшками по твёрдой древесине. Входная дверь в кабинет их командира была тяжёлая, её бы хватило на внушительный костёр, чтобы отогреть примерзающие к винтовкам пальцы, пока Чонин с остальными находился чёрт знает где посреди морозной погоды. Но такова была судьба солдата, подумал Чонин, — навсегда во власти командования. Изнутри раздалось приглушённое разрешение войти, и Сехун открыл дверь. Наклонив голову и поджав губы, он жестом пригласил Чонина вовнутрь, и когда закрыл дверь снаружи за собой, она не издала ни звука. Ким рефлекторно свёл ноги вместе, сжав бёдра и выпрямившись, приставив ко лбу руку под идеально прямым углом, но не касаясь его. - Вольно, старший лейтенант, - грубым голосом произнёс майор Квак. Хоть в офисе было светло, но черты морщинистого лица старшего мужчины были мрачными. Чонин выполнил команду, спрятав руки за спиной на уровне копчика. Майор продолжил приказным тоном. - Подойди ближе, солдат. Он подошёл к большому тёмному столу в центре комнаты. На нём были борозды от чего-то острого, Чонин предположил, что некоторые тонкие и глубокие порезы были оставлены карманным ножом. Посередине стола лежала карта Кореи, по углам её удерживали на месте три пресс-папье и пистолет ТТ, который небрежно лежал рядом с офицером на водах Тихого океана на карте. Но Чонин знал, что это была не небрежность. Он начал внимательно слушать, когда майор заговорил: - Я хочу, чтобы через три дня твой взвод был готов, - старший лейтенант вскинул брови, но покорно продолжал молчать. - Вы отправитесь в небольшую деревню недалеко от полуострова Онджин. Прямо на границе. Границей была 38-я параллель — чёрная линия на карте, — которой люди, никак не относящиеся к Корее, договорились разделить полуостров после капитуляции японцев. Чонин крепко сжал кулаки за спиной, но выражение его лица не изменилось. Майор Квак продолжил: - Вы возьмёте под контроль деревню, как можно больше её территории. Её было трудно защищать, так как она немного в стороне. Его командир поднял голову, и кончик его короткого пальца переместился где-то между Хэджу и полуостровом Онджин. 38-я параллель была ярким напоминанием о том, что это место фактически им не принадлежало. Чонин знал, что майор хотел, чтобы его взвод отвоевал его. - Что делать с теми, - спросил он, приказывая себе держать спину прямо и говорить ровным голосом, - кто не подчинится? Зубастая улыбка на лице майора была хищной. Чонин представил, как с этих клыков стекала на потрескавшиеся губы и морщинистый подбородок кровь. - Это твоя работа — убедить их, разве нет, старший лейтенант Ким? Чонин был солдатом, поэтому он чётко и решительно ответил, отдавая честь: - Да, сэр.

***

12 апреля 1950 года Чонин повёл взвод из двадцати трёх человек на авиабазу Хэджу, расположенную примерно в пятидесяти километрах от Онджина, спрятанную и отделённую от остальных провинций чуть выше 38-й параллели, возможно, даже между ними. Окраина провинции была тихой, горные хребты опоясывали и скрывали отдалённые деревни. Парни собирали свои вещи: пулемёты и патроны, маленькие ручные бомбы, продукты питания, кое-что из запасной одежды, ворованную порнографию. Их связист грузил радиоустройства в джип. Чонин посмотрел на паёк, который был довольно сносным, но его парни всё равно ворчали — он в жизни не видел более опытных нытиков, чем солдаты. Жизнь его семьи в бедном Вонсане, его жизнь, проведённая посреди пустынных земель в разгар гражданской войны в Китае, куда его отправили в качестве волонтёра, жаждущего помочь, была намного хуже. Это всё теперь казалось таким далёким, пока он оглядывал двадцать три человека под своим командованием. Его форма была гладко выглажена, а пришитое звание мерцало на груди. Крой его униформы и тип ткани отличались от той, что надевали рядовые. Отвечать за чужие жизни было непросто. Чонину не привыкать стоять за 17-фунтовой пушкой в одних штанах и ботинках, перепачканным смесью грязи и пороха, и стрелять очередью взрывоопасных снарядов. Вольфрам вытекал из Чонина с потом и грязью, но он с лёгкостью загружал снаряды в ствол пушки, не обращая внимания на других мужчин с обеих сторон от него, что делали то же самое. Никто из мужчин, стоявших рядом с ним, долго не продержался, люди менялись подобно скорости циферблата настенных часов, а Чонин спал рядом с трупами на твёрдой земле. Здесь, на авиабазе, перед тем, как отправиться в деревню, Чонин начисто побрился, зачесав волосы назад. Он наблюдал за парнями, которые грузили свои вещи в лёгкие автомобили, и держал руку за спиной, когда обменивался фразами с офицером более высокого ранга. - Старший лейтенант, - обратился к нему генерал-майор Ран, удерживая сигару между указательным и средним пальцами, снизу поддерживая большим. Чонин не отворачивался, когда его окутывал дым, вырывающийся из уст пожилого человека и немного из его ноздрей. Пахло совсем не так, как всегда, и Киму стало интересно, откуда была эта сигара. Он вспомнил, что их любили американцы, Советский Союз — он не был уверен. Генерал-майор добавил, посылая ему тяжёлый взгляд. - Теперь ты сам по себе. В прерывистом голосе мужчины была слышна издёвка. Чонин кивнул, осмелившись бросить в ответ: - Как и всегда, сэр. Ран наклонил голову, а затем указал на то место, где Чонина ожидал взвод. Ким отдал честь, и на лице генерал-майора было что-то, похожее на улыбку. Он всегда любил парней с подвешенными языками. Его солдаты стояли, ожидая приказа, и Чонин скользнул на пассажирское сиденье рядом с Сехуном, который кратко кивнул. Ким наклонил голову вперёд, и О включил зажигание; двигатель шумно и раскатисто заревел. Лейтенант свободно держал руками большой руль, выезжая из базы вглубь Хэджу. Остальные солдаты следовали за ГАЗ-67. Спустя несколько минут дороги стали неровными. Чонин держался за ручку перед собой, а Сехун ловко повернул направо, не выпав с открытого джипа, издав вздох, скорее даже насмешку. Не сводя глаз с дороги, Ким наблюдал, как Сехун скривил губы в полуухмылке. - Я не могу воспринимать Рана всерьёз, когда он курит — как ты называешь эти штуки — сигары? Да? Чонин хмыкнул, и пальцы Сехуна хаотично забарабанили по рулевому колесу. Парень продолжил: - Как будто он обсасывает член. Каждый чёртов раз. Старший офицер фыркнул, прежде чем разразиться беззвучным смехом, а затем ответил, немного задыхаясь, прямо как в тот раз, когда он пристрелил троих в течение пяти секунд: - Солдат наказывают и за меньшее, так что следи за своим языком. Сехун пожал плечами, выруливая джип с воображаемой дороги. - Рана нет здесь, чтобы он мог выругать и наказать меня, - лейтенант ещё раз крутанул руль, поворачивая, и позади них раздались улюлюканья солдат. Единственное, что могло так быстро заставить их зашуметь, так это разговоры о женщинах. Чонин прямо уставился на Сехуна, когда тот хитро добавил, - разве что ты. Накажешь. Может, отошлёшь меня? Позволишь моей грёбаной душонке отдохнуть, а? Чонин закрыл глаза. - Мне следовало бы. Джип загрохотал, и вибрации от колёс, двигающихся по подобию дороги, посылали дрожь от подошвы Кима к его икрам вверх до самого позвоночника. Даже его зубы стучали. - Но ты не сделаешь этого, - напомнил Сехун. Последовала пауза, а затем старший ответил: - Не сделаю.

***

Деревня находилась в долине недалеко от Хэджу, ниже границы, где-то посередине. Чонин сидел прямо на своём месте, создавая спиной идеальные 90 градусов. Солнце над его головой беспощадно пекло, и он завозился с воротником-стойкой, подцепив ткань формы указательным пальцем и подтягивая его вверх. У сидящего рядом с ним Сехуна была коричневая униформа, сделанная специально для носки в такую погоду, и её широкий воротник был расстёгнут до второй пуговицы. Ким не стал комментировать и вместо этого молча поддался зависти. Их джип катился по каменистой местности, и звуки других солдат почти стихли. Резиновые колёса двигались по гравию с отчётливым грохотом. - Почти на месте, - сообщил Сехун. Его руки на рулевом колесе побелели, а плечи напряглись. Чонин поднял левую руку к солдатам, следовавшим за их машиной, подавая знак. Их ГАЗ замедлился, как и те, что ехали сзади. Ким пристально вгляделся туда, где виднелся первый дом, а затем и другой. Их машины проезжали мимо нескольких построек, и Чонин увидел, как при их виде дети прижимались к длинным юбкам своих матерей. Крошечные руки сжимали многослойный хлопок, а лица прятались от их взгляда. Это не было чем-то незнакомым. Чонин держал спину прямо, выдерживая ровное, но мрачное выражение лица. Он услышал отчётливый вздох, а потом увидел бегущего человека, тут же указав на тормоз. Сехун сразу понял его команду, замедляясь, затем и вовсе останавливаясь. - Ты! - он крикнул. Джипы позади него также затормозили, останавливаясь прямо посреди дороги. Он увидел, как пожилая пара поспешила внутрь дома. Мужчина замедлился, и Чонину пришлось позвать его снова, прежде чем он обернулся. На его лице была болезненная улыбка, уголки его губ изогнулись, напоминая старшему лейтенанту бродячую кошку — такую же грязную и лукавую. - Я-я? - он запнулся, сжав руки и схватив длинные рукава своего ханбока. Было непонятно, то ли ткань изначально не была белой, то ли просто изношенной. - Да, - сухо ответил Чонин. Он слез с машины, а другой мужчина слышно и заметно сглотнул. Старший лейтенант был выше на несколько сантиметров, недостаточно, чтобы возвышаться над мужчиной, но достаточно, чтобы подчеркнуть устрашающий вид. На его бедре виднелся пистолет в сделанной на заказ кожаной кобуре, и ему показалось, что он увидел его отблеск в глазах низенького мужчины, когда тот опустил взгляд вниз, а затем перевёл его вправо. Его пальцы дрожали. Выдержав паузу, Чонин спросил: - Как тебя зовут? - Чондэ, - прошептал мужчина. В его голосе слышалась заминка, страх сковал его горло. Чонин внутренне улыбнулся — мужчине пока нечего бояться, на данный момент он не сделал ничего страшного. Чондэ прочистил горло и чуть громче добавил, - Ким Чондэ. Старший лейтенант издал гул — он не мог понять, сдастся ли этот мужчина или же будет сопротивляться. Он шагнул вперёд, а Чондэ сделал шаг назад, как будто инстинктивно. На часах было 16:15, и солнце отбрасывало на деревню тени и сверкало лучами на домах; всё вокруг, казалось, замерло. Чонин завёл левую руку за спину, тыльной стороной запястья касаясь полоски твёрдых мышц и мягкой плоти над копчиком, чуть ниже дорого кожаного ремня, импортированного из Москвы, прежде чем обхватил второе запястье. Он взглянул на Чондэ, наслаждаясь лёгким дрожанием губ мужчины. Тот был похож на беспомощного котёнка перед львом. - Чондэ, - протянул старший лейтенант, и последний слог этого имени оборвался с прерывистым вздохом. Плечи мужчины ещё больше напряглись, что было странно, так как он уже был очень напряжённым в тот момент, когда Чонин позвал его — и его глаза метались в разные стороны. Чонин был уверен, что невысокий мужчина смотрел на группу солдат позади него. Он добавил, ослабляя, а затем усиливая хватку на запястье за ​​спиной. - Не желаете провести нас к главе деревни? - Я— что вы— то есть, зачем вы приехали? Подол верхней части ханбока мужчины смялся ещё сильнее, когда он сжал в руках материал. Его голова была повёрнута в сторону группы вооружённых мужчин. - Просто дружеская беседа, - сказал Чонин и попытался хотя бы улыбнуться. Их учили этому в учебном военном центре — делать добродушный вид, чтобы запудрить врагу мозг. Затем он добавил. - Мы здесь, чтобы предложить нашу защиту. Он знал, что страшнее было смотреть в глаза дружелюбного человека и видеть там жажду крови. - Вы хотите— я могу пойти с— Старший лейтенант наблюдал, как взгляд мужчины снова метнулся к пистолету в кобуре на его бедре, а затем мгновенно мелькнул на джипы и сидящих в них то тут, то там солдат. Если бы бюджет их генерал-майора был не такой ограниченный, то им бы не пришлось выглядеть, как селёдки в банке. Он прервал бормотание Чондэ, кратко сказав: - Тогда иди с нами к главе. Низенький мужчина два раза быстро кивнул. Его нахмуренные брови были приподняты вверх. Чонин махнул Чондэ, чтобы тот последовал за ним, и указал на место за сидениями, поясняя: - Можешь сесть тут. Офицер ждал, пока Чондэ вскарабкается на место — он высоко задрал короткие ноги и грациозно примостился среди упакованных вещей. Чонин снова увидел, как Чондэ сглотнул при виде винтовок 97 и 98 типа, которые лежали менее чем в футе от того места, где он уселся, но сам даже не глянул на оружие. - Готов? - спросил он, опускаясь на пассажирское сиденье. Чондэ выкрикнул подтверждение, и Сехун снова включил двигатель. Чондэ направил их — и солдат, что следовали сзади — через маленькую деревню. Старший лейтенант не вертел головой, но взглядом осматривал всё вокруг. Его заместитель знал, что делать, как и мальчики его взвода. Их машины двигались медленно, и Чонин спокойно просканировал незнакомое место. Покрытие на крышах домов было уложено внахлёст; более крупные были под черепицей, а дома чуть попроще и поменьше были под плетёной соломой. Когда машины проезжали мимо, люди отводили глаза, но Чонин знал, что вскоре о них прознает вся деревня. Это поселение не было похоже на его родной портовый город. Постепенно домов стало больше, как и людей: кто-то нёс корзину и держал ребёнка за руку. Казалось, что время остановилось для этих людей, когда темп жизни Чонина был подобен свисту его пули, не отставая ни на миг. Всё тут было не так, как в постоккупационном Вонсане, где в серых многоквартирных домах, построенных по примеру Советского Союза вместо японских зданий, было напихано множество тесных жилищ. Правительство с невиданной охотой внимало примеру своего соседа к северу от границы. Тут же, видел Чонин, всё осталось в первозданном виде: рисовые поля немного вдалеке, растянувшиеся зелёным покрывалом под голубым небом. За домами виднелась чаща, и старший лейтенант облизнул нижнюю губу, вспомнив карту, спрятанную в сумке. Он мысленно сопоставил местности. Недалеко было невысокое прямоугольное здание из цемента с квадратными окнами — школа, а рядом медицинский центр. Прям там Чондэ попросил их повернуть. Сехун, не проронив ни слова, сразу же сделал как было сказано, натянув привычное стоическое выражение. - Почти приехали, - пробормотал Чондэ, и джип замедлился. Чонин инстинктивно нащупал пистолет, который служил ему и утешением, и единственным компаньоном все эти года. Чондэ указал на дом возле рисового поля и сказал. - Остановитесь там. Это дом нашего главы. Ханок представлял собой большое Г-образное строение, а перед домом был расположен внутренний двор. Сехун остановился в нескольких метрах, выключив зажигание, и Чонин глубоко вздохнул, прежде чем сойти с джипа. Остальные солдатские машины припарковались кто тут, кто там. Краем глаза старший лейтенант заметил молодую женщину, спешащую внутрь дома главы деревни — вероятно, дочь или, что вряд ли, любовницу. Его парни вышли из машин, и он позволил им потянуться и расправить конечности, хотя путь из Хэджу в деревню был к счастью коротким. Он наблюдал, как Чондэ сделал то же самое, аккуратно обступая оружие, прежде чем спрыгнуть с джипа. Сехун был более грациозен, сначала вытянув одну длинную ногу, а затем прыгая на землю. Чонин подошёл к более высокому парню, вскинув подбородок. - Присмотри за парнями. Я сам поговорю с главой. Сехун отдал честь: - Да, сэр, - а потом разразился проклятиями в адрес членов взвода и их матерей — он всегда любил власть. Чонин сказал Чондэ вести его, и это прозвучало как приказ, так что парень поспешно повиновался, запутавшись в собственных ногах и перецепившись об одну из раздвижных дверей дома. Она была сделана из дерева и бумаги — хандзи смотрелась превосходно на фоне не слишком тёмного коричневого. - Староста! Дядя! – позвал Чондэ дрожащим голосом, едва не путаясь в слогах. - Это Чондэ! Кое-кто хочет увидеть тебя. Дверь прихожей открылась, и появившийся мужчина поприветствовал их обоих. Чонин внимательно посмотрел на старшего, пробежался глазами вверх и вниз по фигуре. Неудивительно, что он был главным, подумал он. Улыбка на лице старосты была лёгкой, но его поза была ещё более расслабленная. Над его верхней губой были реденькие усы. Он вышел к ним босой и топал по полу; фоном игравшая по радио народная песня прервалась либо из-за плохого сигнала, либо из-за плохого оборудования. Глаза мужчины расширились, и он выпрямился, когда полностью увидел Чонина — в форме, с причёсанными волосами и строгим выражением лица. Его улыбка стала напряжённой, но он поприветствовал: - Добрый день, сэр. Не желаете войти? Если бы этот разговор произошёл в Китае семь лет назад, этот человек был бы мертв, как и весь его дом — быть гостеприимным в разгар войны было подобно самоубийству. Хотя глава деревни, скорее всего, об этом не знал. Чонин низко наклонил голову в сторону и ответил: - Было бы хорошо. Спасибо. Он опустился на одно колено, осторожно расшнуровывая свои ботинки. Длинные пальцы осторожно и методично ослабили всю длину ткани, пока Чонин бросал взгляды на старика, который слегка наклонил голову, кивая Чондэ войти в дом. Старший лейтенант принялся расшнуровывать другой ботинок, когда парень, которого они подобрали на улице, скинул свою обувь. Спустя секунду или две Чонин вошёл внутрь, получая приглашение присесть. Глава деревни быстро опустился на пол перед низким столом, подогнув под себя левую ногу, а правую поставив ступнёй на пол. Чонин подогнул колени, а затем опустился, устраиваясь поудобнее, чтобы пятки не врезались в его ягодицы. Он уложил ладони поверх бёдер и немного расслабил плечи. Чондэ между ними уселся в небрежной позе лотоса. - Что привело вас сюда, - взгляд старосты деревни мелькнул на пришедшего с ним парня, - с моим племянником? Прямо к делу – Чонину это понравилось. - Защита, сэр. Мои солдаты и я здесь, чтобы защитить деревню. Старший мужчина хмыкнул; радио прервалось ещё раз. - И почему именно наше скромное поселение? - Мы были назначены на этот пост, - сообщил старший лейтенант, тщательно обдумывая свои следующие слова – скажи он что-то не то, и будет, по крайней мере, один труп. Ни глава деревни, ни Чондэ не были вооружены. – Приказы высшего руководства. Ваша деревня была на границе. Глава повернулся к Чондэ и огрызнулся: - Пойди, приготовь нам чаю. - Да, дядя, - быстро ответил парень, прежде чем подняться и исчезнуть в другой комнате. Когда староста повернулся к Чонину, то на его лице уже было серьёзное и суровое выражение, а тон его голоса был пропитан обвинением. - И от кого нам нужна защита? – он вскинул правую бровь. Чонин сжал кулаки. - От американцев, - сказал он. - Ли будет двигаться вверх. - На корейской земле не было крупных американских войск. Последовала тщательно выверенная пауза, а потом уголок губ главы дёрнулся, и он продолжил: - Я предполагаю, что Советский Союз двинется вниз. Или в этот раз это будут китайцы? Предположительно, на полуострове не было ни советских, ни китайских военных. Выражение лица Чонина было подобно твёрдому камню, когда он ответил: - Секретно, сэр. Губы старика снова дёрнулись, прежде чем он вздохнул и опустил плечи. Чонин знал, что ответ «секретно» на вопрос, который предполагал «да» или «нет» был подобен подтверждению. - У меня есть выбор? - Да, - выбор был всегда, но– старший лейтенант продолжил, - нам нужны комнаты для отдыха. И временное место для размещения того, что мы взяли с собой. Пожилой мужчина покорно выдохнул. - Сколько вас всего? Я бы мог расселить вас по нашим жителям. Предполагаю, что никто из ваших бойцов не будет возражать, не те, кто привык спать, где придётся. - Двадцать три, - ответил он. - И нет, крыши над головой будет достаточно. Между ними повисла минутная пауза, перебиваемая только шелестом листьев снаружи. Радио всё ещё прерывалось, народная песня давно уже сменилась другой, и Чонин напрягся, вслушиваясь в шум своих ребят в нескольких метрах от дома. - Я даже не знаю вашего имени, - прервал тишину глава деревни. – Хотя предлагаю вам и вашим солдатам жильё. - Ким Чонин. Старший лейтенант из 105-й роты, сэр, - спустя паузу он добавил, - вы правда... на стороне Ли? Чонин попытался скрыть жёсткость в своём голосе, было слишком рано говорить о таком. Староста деревни поднял взгляд, переводя его на потолок, а затем тяжело выдохнул, словно через воздух из его тела вышел необъяснимый груз. - Разве мы знаем, на чьей мы стороне? - он закрыл глаза. – Мы — отдалённая деревня недалеко от границы. Некоторые люди даже не знают, что идёт война. Чонин нахмурился: - Войны нет. Пока что. - Для людей, живущих на границах всегда будет война, - выдохнул старший. - Кому вы преданы? - Ким оставался холодной статуей, такой же холодной, как пистолет на его бедре. Его пальцы дёрнулись, но это было рано. Это не понадобится. Мужчина открыл глаза, уставившись на что-то справа от Чонина. Ровным голосом он ответил: - Моему поселению. - И, - резко произнёс старший лейтенант. Время приближалось к 17:00; солнце проникало сквозь хандзи и заливало помещение красным, наряду с ярко-оранжевым и медленно исчезающим индиго. - Вы бы сделали что угодно для своей деревни? - Что ж, - мужчина повернулся, чтобы посмотреть на лицо Кима, рассмотрел его униформу, пришитые значки и золотой блеск металлических пуговиц. – Я бы не смог иначе. Словно по сигналу, в помещение ворвался Чондэ с заварочным чайником и тремя узкими чашками на деревянном подносе. Он едва не пролил горячий напиток, проехавшись по деревянному полу на тонких носках. - Осторожнее! – гаркнул староста. Чондэ, морщась, поставил чай на стол, схватил чайник и налил каждому из них напиток. Чонин наблюдал, как парень поставил чашку сначала перед своим дядей, а затем перед ним, прежде чем, наконец, поставить для себя. Старший лейтенант взял чашку чая в правую руку и обнаружил приятное тепло подушечками пальцев. Медленно он поднёс напиток к губам и вдохнул, пытаясь ощутить что-то – возможно, яд. - Пейте. Мы не собираемся убивать вас, старший лейтенант, - староста сделал глоток напитка, добавляя. - Что вы сделали, чтобы заслужить такое? Этот риторический вопрос-шутка звучал зловеще. Чонин сделал на пробу глоток и не обнаружил ничего, что могло бы ему навредить. Его учили и этому в учебном военном центре – добавляли малейшие частички яда в воду, чтобы кадеты знали о самых разных способах смерти. Он знал это непосредственно – он прекрасно помнил, как плохо себя чувствовал много раз после такого, ровно как и помнил пурпурные синяки по всему его телу. Радиосигнал прервался; Чонин продолжил пить чай. Пистолет в его кобуре остался нетронутым.

***

Не прошло и полутора часов, как староста Чон разместил его солдат по разным домам в деревне. Сехун остановился у Чондэ, за Чонином ещё не пришли. - Прошу прощения, - сказал ему пожилой мужчина. Они всё ещё сидели за низким столиком после того, как старший лейтенант отослал своих людей со строгим предупреждением — они были солдатами, не варварами. - Я не могу позволить вам остаться в моём доме. У меня две незамужние дочери. Чонин кивнул: - Всё в порядке. Глава деревни еле слышно согласно хмыкнул: - С нашим Кёнсу будет немного сложно, полагаю. Но он неплохой человек, старший лейтенант. Ким знал, к чему клонил другой мужчина. По его словам, До Кёнсу был одиноким фермером, жившим на окраине около рисовых полей, недалеко от дома главы и от многолюдных частей деревни. Старик добавил: - У меня есть небольшая лачуга возле его дома, где мы храним часть нашего урожая. Там вы можете хранить свои припасы, старший лейтенант. Чонин заметил, как мужчина назвал оружие, боеприпасы и топливо «припасами», как будто это была настоящая чума. - Конечно. Спасибо, - коротко кивнул он. Снаружи послышался чей-то бег, и внимание Чонина сосредоточилось на раздвижной двери напротив стола, из-за которой едва проглядывалась слегка сгорбленная фигура. Деревянная створка загремела, когда её сдвинули влево, и Ким увидел тяжело дышащего человека, схватившегося за свои колени. - Извините, - выдохнул он. Должно быть, это был До Кёнсу. Чонин не ожидал увидеть миниатюрного парня с широко раскрытыми глазами. Его голос был глубже, а губы изогнуты вниз, всем своим видом показывая, что он и близко не раскаивался. - Я убирал дом для своего посетителя, - он выплюнул предложение, и старший лейтенант никогда не слышал, чтобы слово посетитель звучало так едко. Он держал нейтральное выражение лица, но его внутренности сжались. Чонин даже не поморщился от явной враждебности, исходящей от этого человека, чьи суженные глаза пристально на него смотрели. Именно это имел в виду староста, когда предупредил, что с Кёнсу будет нелегко. Ким запомнил его имя, мысленно делая пометки о росте, фигуре, тембре его голоса, наглости в словах. Кёнсу был здесь меньше десяти секунд, но Чонин сразу же понял, что этот парень доставит ему массу головной боли. - Приятно познакомиться, Кёнсу. Я старший лейтенант Ким Чонин из 105-й роты, - улыбнулся он. Губы Кёнсу сжались в явном отвращении, и Чонин услышал щелчок языка главы деревни. Без колебаний человек ответил: - Не взаимно. - Вы не представитесь? - поднимаясь, спросил старший лейтенант и перекинул ремень своей изношенной сумки через правое плечо, едва прогнувшись под весом её содержимого. Он разгладил складки на своей форме — одежда солдата была его отражением так же, как оружие, которое он носил, и количество его убийств. Кёнсу прищурился ещё больше, и Чонин задумался, не нужны ли человеку очки. - Полагаю, староста Чон уже представил меня. Нет смысла забивать свои головы ненужной информацией. Ким наклонил голову в сторону сельского главы. - Ну, ваш Кёнсу прибыл. Тогда мы пойдём. Староста Чон махнул на них, и Чонин принялся завязывать ботинки — сначала просовывая шнурок в левую петельку, потом в правую, шнуруя крест-накрест, и наслаждался тем, как Кёнсу нетерпеливо постукивал ногой по земле в ожидании. На его лице было хмурое выражение. - Я готов, - сообщил Ким, выпрямляясь. Кёнсу взмахнул своей газовой лампой, вытянув перед собой. Луна светила ярко, но раскалённое свечение фонаря создавало вокруг них ореол света. В последний раз, когда Чонин видел, как кто-то использовал газовое освещение, он, полумёртвый, сражался против японцев и Гоминьдана — возможно, даже против обоих сразу. Мерцание света и запах топлива отдались фантомной болью его большого шрама на левом боку; он не мог вспомнить, получил ли он его от пули или шрапнельного снаряда. Даже сейчас Чонин не был уверен, от кого он остался — он мог и сам его себе сделать. Для таких солдат, как он, войны были чем-то наряду «один против всех». Чонин терпеть не мог чёртовы газовые лампы, правда. - Следуй за мной, - огрызнулся Кёнсу. Старший лейтенант хотел ответить ему в такой же манере, но он понятия не имел, где жил другой человек. В деревне было слишком много рисовых полей, чтобы знать, рядом с каким из них был дом этого невысокого мужчины. Его руки по бокам машинально дёрнулись — оружие всё ещё отдавало холодом как напоминание, утешающее Чонина в самом ужасном смысле. Это было единственное, что он знал. Одна из трёх констант его жизни: пистолет — иногда ледяной, иногда переполненный теплом, которое он украл из человеческих тел; красный цвет; чётки его матери. Чонин подошёл к мужчине слева. Их тени растянулись по немощёной дороге, и он следил за своей тенью, спрятав руки за спиной - привычка. Ночь была тихой, за исключением шума покачивающихся деревьев и шёпота ветра. Цикады всё щебетали и щебетали, глотая ноты за нотами. - Вы невероятно неуважительно относитесь, - медленно и мягко произнёс Чонин, - к военному офицеру. Кёнсу не удостоил его ответом и продолжил ступать по камешкам. Чонин позволил своему предложению повиснуть в воздухе, прежде чем ветер сдул его, оставив без ответа.

***

Кёнсу распахнул незапертую дверь в свой дом — одно из небольших зданий в деревне, простая прямоугольная конструкция с крышей из черепицы. Свет от лампы у него в руках тут же слабо осветил комнату. Чонин ловко подтянул сумку выше, а затем наклонился, чтобы развязать шнурки ботинок. Кёнсу без особых трудностей скинул свою обувь, и Ким последовал за более низким мужчиной, оставив ботинки у двери. Он позволил Кёнсу войти первым и прошёл за ним через всю комнату, заметив раздвижную дверь в спальню, скорее всего. Он мягко ступал по дереву, лампа на столе сбоку освещала помещение. - Я редко пользуюсь электричеством, - сказал До. - Не многие себе могут его позволить из-за стоимости. Чонин кивнул и прямо ответил: - Всё в порядке. В этом не будет необходимости. Другой мужчина присел на корточки перед газовой лампой, вертя ручку, чтобы уменьшить яркость света. Дом Кёнсу был выстужен из-за ветра, и этот лёгкий холодок приятно обдавал лицо Чонина и чуть-чуть кожу шеи, что не была скрыта воротником. - Где я могу переодеться? - спросил он, схватив за ремешок военную сумку, переброшенную через плечо. Кёнсу указал на другой угол около входа, и старшему лейтенанту понадобилось не более пяти шагов, чтобы дойти до маленькой ванной. Он втиснулся внутрь и разразился проклятиями, когда ударился бедром о раковину. Он не стал просить у Кёнсу ещё одну лампу, ему не привыкать снимать одежду в полной темноте. Сначала он снял кобуру, положив её на бетонную раковину, прежде чем обеими руками подхватить верхнюю пуговицу униформы, расстегнуть её и перейти к следующим. Чётки его матери запутались в складках ткани, он выпутал их и принялся снимать штаны, поменяв их на сменные из колючего материала. Все свои вещи он тщательно и аккуратно сложил, чтобы не появилось никаких заломов и складок. Когда он вышел из маленькой ванной, обнажённую кожу его торса обдало холодом, подняв на руках и спине мурашки. Хотя это не доставляло ему дискомфорт — ему приходилось ночевать в местах похуже. Он держал в руках сумку и форму, даже не удивившись, когда увидел напряжённого Кёнсу с жилетом от ханбока в одной руке и газовой лампой в другой. - Я приготовил тебе напольный матрас, - сказал он, не глядя в глаза Киму. Тусклый оранжевый свет лампы играл бликами на светлой коже мужчины; у него были длинные ресницы, и тени от них на тонкой кожей под глазами были похожи на нежные крылья. - Спасибо, - ответил Чонин, переводя взгляд куда-нибудь. Он заметил серию фоторамок на стене, хотя в них смутно было видно только очертания фигур на фотографиях — свет, отражаясь от стекла, ослеплял его. Молчание было неудобным, и шум цикад почти оглушал. Старший лейтенант не решался сделать шаг, но Кёнсу заговорил первым, и его было едва слышно из-за шума снаружи. Он кашлянул: - Тебе придётся спать в одной комнате со мной. Брови Чонина поднялись, и вопрос повис в воздухе. Хмуро на него взглянув, Кёнсу поспешил выдать: - Я не доверяю тебе, чтобы оставить одного в моей гостиной. - Но достаточно доверяешь, чтобы остаться в комнате со мной? Мужчина усмехнулся: - Я не доверяю тебе. И точка. Чонин издал короткий смешок. Он чувствовал зарождающееся веселье в животе, а потом при следующих словах его заменила враждебность. - Я мог бы убить тебя во сне, и ты бы даже не почувствовал. Тени на лице мужчины сместились, и его глаза встретились с глазами Чонина. Уголок его губ слегка дёрнулся вверх — едва заметно, если бы не тот факт, что Ким был солдатом, привыкшим замечать всё — иногда отличие между жизнью и смертью было в мельчайшей детали. - Что заставляет тебя думать, что я не могу сделать то же самое? - лениво и бесцеремонно протянул До. - Справедливо, - ответил Чонин, слегка впечатлённый, но и немного раздражённый. Он сжал челюсть и почувствовал, как слева что-то защемило. Кёнсу обернулся, пробормотав: - После тебя, - и открыл дверь в крошечную спальню. Газовая лампа, которую он держал, освещала пространство. На полу лежали два стёганых матраса, тонкие и узкие, как раз для одного человека. Сверху на каждом лежала подушка рядом с неуклюже свёрнутым одеялом, жёстким на вид. Между двумя импровизированными кроватями было больше метра. Не говоря ни слова, Чонин занял один угол комнаты, где ничего не было. Он положил свою сумку, сверху опустив форму и кобуру. Пистолет остался в его руках. - Моя кровать — та, что справа, - сказал Кёнсу, прежде чем поставить газовую лампу рядом. Чонин проворчал в подтверждение и взял тонкое одеяло, присев поверх матраса. Он услышал щелчок ручки газовой лампы, и комната внезапно окуталась тьмой — единственный свет от луны проникал через одинокое окно в комнате. Ночной воздух был холодным, мурашки всё ещё блуждали по его коже. Цикады на улице стрекотали мелодию, для сна было слишком рано. В этой части деревни было тихо, и Чонин подумал, насколько шумным будет выстрел его пистолета. Он провёл указательным пальцем по стволу, закрыв глаза, и отложил в сторону одеяло, поскольку не собирался его использовать. Он глубоко вздохнул, когда услышал рядом с собой шорох, тут же напрягая плечи. В приглушённой темноте всё звучало как зона военных действий. В его правой руке был пистолет, поддерживаемый указательным пальцем, а большой палец был готов снять предохранитель. - Я собираюсь спать, - объявил Кёнсу, и Ким услышал какой-то шорох, потом До развернул одеяло, и наступила тишина. Жёсткий свист деревьев снаружи был поглощён постоянным гулом насекомых. Чонин задался вопросом, как До мог закрыть глаза, когда в той же комнате находился другой человек с оружием в руке. Чонин убивал людей даже когда ему это не нужно было. Знал ли Кёнсу, что делали такие солдаты, как он, и чему его учили? Наконец, когда дыхание рядом с ним выровнялось, он схватил чётки, свисавшие с его шеи. Скромный крест лежал прямо под его грудной клеткой, на ощупь дерево было гладким и истончившимся спустя года непрестанной преданности богу, которого не существовало. Чонин не удосужился произнести молитву — он уже понятия не имел, как, — но отсчитал шестьдесят ударов пульса, прежде чем отпустить крест и обхватить этой же рукой револьвер, подпихнув справа от себя. Он уже более пяти лет использовал одну и ту же руку — с деревянного распятия на оружие, - прежде чем осторожно лечь. Чонин, лёжа спиной на стёганой простыне, извивался, пытаясь расслабиться. Он был рад любой поверхности, если это не была неровная земля. Накрахмаленное и едва наполненное хлопком покрывало было сродни египетским простыням, на которых ему когда-то посчастливилось лежать, деля постель со знатной женщиной — дочерью генерала. Их связь была быстрой, безликой, и теперь Ким помнил гостиничную кровать лучше, чем ощущения, которые дарила та женщина. Вздохнув, он закрыл глаза и наклонил голову, прижавшись ухом к одеялу и пытаясь прислушаться к колыбельной своего пистолета под подушкой.

***

Чонин спал беспокойно и несколько раз просыпался — ночные кошмары не покидали его сны — сначала Маньчжурия, а затем Чхонджин, далёкий образ его матери вперемешку с годами, проведёнными в учебном военном центре, как будто кто-то наложил на них эффект старых фотографий. На его коже, на каждой линии его ладоней были отпечатки каждого пистолета, который он держал, такие же реальные, как и тот, который он спрятал под подушкой. Он проехался голой ногой по полу, и холод прошиб его внутренности, когда он, в своём кошмаре, ощутил себя босиком на передовой. Образ его матери и её мягкий голос сменились ужасом армии и войны. Её пальцы в его волосах превратились в материал его каски, пока Чонин не мог понять, где начинался обычный сон и когда он заканчивался кровавым кошмаром. Он проснулся ровно в половине пятого утра и ему не нужны были часы, чтобы знать это наверняка — он делал это в течение многих лет в обязательном порядке. Независимо от того, как рано или поздно он ложился, просыпался он точно в одно и то же время каждый день. Если вообще спал до этого. Он сел на своей импровизированной кровати и провёл руками по лицу. Через некоторое расстояние доносилось ровное дыхание хозяина дома, и Чонин на мгновение почувствовал зависть, прежде чем вытащил пистолет из-под подушки. Вес его, как всегда, был знакомым. Тьма танцевала перед его глазами, просачиваясь сквозь оставшиеся изображения небольшого китайского городка, где он помогал во время гражданских волнений четыре года назад, видя измождённых и изголодавшихся людей. Чонин вспомнил голод и тонкие пальцы, тянущиеся к нему, просящие еду и милостыню. Поселение было забыто, как последний слог умирающего человека, и единственное, что они просили у них, это буханки хлеба, даже заплесневелые. Чонин выучил ужасы войны — войн, — как они сметали всё на своём пути; возможно, самым страшным из всего этого было то, что люди против своей воли оказывались втянутыми во что-то большее, когда всё, чего они когда-либо хотели, было безопасное убежище и тарелка с едой. Он легко поднялся на ноги и бросил взгляд на спящего мужчину в нескольких шагах от того места, где он стоял. В темноте, освещённый только светом луны, Кёнсу лежал на левом боку к нему лицом, подтянув под себя ноги. Когда старший лейтенант понял, что ночью беспечно заснул, эта мысль прошибла его дрожью, скрутившей его кишечник. Он крепче сжал свой пистолет. Убей или будешь убитым. Солдаты погибали и не из-за такого, напомнил он себе. Он на цыпочках подошёл к своей сумке, оставил оружие на полу и вытащил брюки, рубашку и банное полотенце — всё из грубого материала и дешёвое, предоставленное казармой. Он нащупал чистое нижнее бельё и небольшой гигиенический набор, прежде чем вышел из комнаты, медленно сдвинул дверь, почти не дыша. Чонин закопошился, а потом вспомнил, что вечером видел ещё одну лампу около двери в ванную. Дом Кёнсу был почти пустым, в нём не было ничего, обо что можно было бы споткнуться, поэтому он спокойно дошёл и уже около ванной пошарил рукой по стене, пока не нашёл лампу. Запах горючей смеси ударил ему в нос, снова напоминая о Китае, пока он держал светильник на расстоянии вытянутой руки. Он быстро скинул одежду и чётки. Вода была чертовски холодной, но он едва дрожал, принявшись очищать себя от вчерашней грязи — по ощущениям это было похоже на выпавший снег посреди жаркого летнего дня. Он вытащил своё мыло, омывая им волосы и всё тело, пока от него не запахло стерильностью. Последние капли холодной воды смыли всю пену, и он почувствовал, как его кожа скрипит. Тут же, в ванной, Чонин оделся, намочив штаны в луже, которая натекла с душа, и низко выругался. Рубашка прилипла к его влажному телу, и он надел чётки, пряча их под смесью нейлона и хлопка. Он почистил зубы и достал набор для бритья. Лезвие плавно скользило по щетине, и звук от того, как он стучал им по раковине, отчётливо отдавался в тишине. Он никуда не спешил и старался не порезаться при слабом освещении и глядя в потрескавшееся зеркало. Когда он вышел из ванной, то совсем не удивился, увидев Кёнсу, сидящего перед низким столом в своей гостиной, и мерцающую газовую лампу недалеко от него. Чонин погасил свой светильник и поставил его туда же, откуда и взял. - Я проснулся, а тебя не было, - недовольно сообщил Кёнсу. - Прости, - неискренне ответил Ким. - Я был в ванной. - Я вижу. Взгляд До скользнул по мокрым волосам старшего лейтенанта, к грязной одежде и полотенцу у него в руках, и потом он продолжил, указывая в сторону ванной: - Я приготовил тебе корзину для грязного белья. Чонин не стал возиться с благодарностью, осторожно сгрузив свою грязную одежду рядом с другой корзиной, наполовину заполненной мягкими тканями мужского ханбока. Ким забыл, когда последний раз носил его, знал только, что тогда ему не было и девятнадцати, и он был в Вонсане. Традиционный наряд был жутко непрактичным для кого-то его профессии. Затем старший лейтенант поплёлся в гостиную, пробежавшись по мокрым волосам полотенцем. Кёнсу неподвижно сидел перед столом. Газовая лампа освещала рельеф его челюсти, и Чонин кинул на него косой взгляд, присаживаясь рядом с мужчиной. Расстояние между ними можно было пощупать пальцами. - Ты оставил свой пистолет рядом с сумкой, - бесцеремонно заметил Кёнсу. - Без присмотра. Чонин обернул полотенце вокруг шеи, пожал плечами и откинулся назад, оперевшись о правую руку. Даже так он всё ещё смотрел на другого мужчину сверху вниз, хотя они оба сидели. - Это был знак доверия, - сказал он и услышал смешок, а потом добавил. - Ты не похож на человека, который умеет стрелять из пистолета. Неправильно. Чонин знал, что любой сможет выстрелить, подвернись ему момент. - Если это отчаянный шанс, то каждый смог бы выстрелить, - сказал До и замолк, вызывающе уставившись прямо на Чонина. Их взгляды встретились, и свет от лампы снова замерцал — жуткий, зловещий. Кёнсу медленно моргнул, почти лениво, и Ким посмотрел на него в ответ, глаза в глаза. - Если есть правильный мотив. Старший лейтенант наклонил голову, и снаружи раздался хриплый петушиный крик. Чёрное небо закровоточило, медленно разбавляясь индиго. Он вслушался в шум, вдыхая запах газа и почвы. Слова Кёнсу висели между ними как петля. - Нет правильных или неправильных мотивов, - ответил он. - Только люди и то, чего они хотели. Густые брови Кёнсу взметнулись вверх, а губы задрожали, дёрнувшись от раздражения — или, возможно, от удивления. - Всегда есть правильное или неправильное, - ответил он. Чонин наблюдал, как мужчина растянул руку по столу и забарабанил пальцами. Его горло сжалось, Ким почувствовал, как его язык прилип к нёбу в предвкушении. - Мы просто притворяемся, что их нет. До поднял плечо один раз, вытянул голову так, что отбрасываемые лампой тени сделали его линию челюсти острее, чем она была, и спустя паузу добавил: - Для некоторых притвориться несведущим лучше, чем испытывать вину. Чонин знал, как заканчивались разговоры, но это — это было только начало. Это был первый камень, брошенный в тихие воды озера. - Чувство вины, - сказал он, когда Кёнсу поднялся, - это основа того, что делает нас людьми. Старший мужчина повернулся, чтобы взглянуть на него, и у Кима перехватило дыхание, сдавив гортань. Его желудок сжался, и что-то внезапно вырвало его из равновесия, отдаваясь дрожью в локте его вытянутой руки. На лице Кёнсу была грустная улыбка, его взгляд был мягким, и в нём плескалась жалость. Он продолжил незаконченное обвинение, едва не утонувшее в звуках раннего утра: - Это не освобождает тебя от того, что ты сделал. Его руки дрожали, и он с отвращением скривил губы. Кёнсу ушёл, тихо ступая по полу. Чонин не мог отвести взгляда от спины другого мужчины, он знал, что До был узким в плечах и тонким, но с того места, где он сидел, он выглядел как целая гора, неподвижная крепость. Ким попытался прислушаться к своему собственному дыханию и был удивлён, когда небольшие струйки света, медленно просачиваясь сквозь промасленную бумагу между деревянными рамами, слегка согревали его кожу. Он вздохнул, когда первые признаки рассвета появились внезапно и из ниоткуда.

***

Чонин провёл всё утро в маленькой хижине возле дома Кёнсу, ведя учёт их оружия. Это было место, где До должен был хранить мешки с рисом во время сезона сбора урожая, но на данный момент он был пуст, за исключением контейнеров с бензином и ящиками с боеприпасами, которые он и его взвод привезли. Серебряный ключ свисал с кончиков его пальцев, данный непосредственно старостой. Его отблеск заставил лицо Кёнсу покраснеть, он сузил глаза и выплюнул в сторону Чонина длинный ряд непристойных проклятий, которые могли заставить любого покраснеть. Ким держал невозмутимый вид и нисколько не смутился, бросив парню оскорбительную ухмылку. Чонин был солдатом, и он слышал — и говорил — вещи похуже, чем это. По колено в работе, занятый смазкой бронзовых болтов, пока воображаемая сера и селитра въедались ему в кожу, просачиваясь сквозь поры, Чонин наконец смог дышать немного легче, чем когда он был с Кёнсу. Сырой уголь и жидкое масло между его пальцев отпечатывались на махровой ткани, которую он использовал, чтобы протирать огнестрельное оружие; время так и текло — быстро и беспощадно, тихо и спокойно. - Старший лейтенант, - глубокий голос нарушил его концентрацию, раздавшись так же громко, как выстрел. Чонину не пришлось оборачиваться, чтобы понять, кто это был. Ни у кого не было смелости произносить его звание так, что оно звучало одновременно и как оскорбление, и как насмешка — за исключением одного человека. - Кёнсу, - выдавил он, поворачиваясь лицом к вошедшему. Парень стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Этот человек вызывал у Чонина желание взвести пистолет прямо к его лбу быстрее, чем американец, японец или даже его командир. Если парень одним своим вздохом не смог бы заставить его кровь закипеть, Чонин посчитал бы это талантом. В высокомерном тоне Кёнсу и вздёрнутом подбородке было что-то, что раздражало Кима со скоростью света. - Время обеда, - сообщил До. Он стоял прямо, больше не опираясь на проём, и слегка кивнул в сторону дороги. Старший лейтенант отложил свои вещи, закрутил крышку на флаконе со смазкой для пистолета и сложил тряпку, которую четырежды использовал, отложив её в сторону. Своё оружие он поместил в кобуру у бедра, а затем выпрямился и отряхнулся. Он последовал за Кёнсу, надежно заперев помещение и сунув ключ в карман. Рядом с дверью стояла небольшая ёмкость с водой, и Чонин низко присел, тщательно вымывая руки от всякой грязи. - Я удивлён, что ты напомнил мне о времени, - сказал он. До поморщился и уставился на него, словно он был худшим из худших. Чонин проигнорировал взгляд, привыкший быть на дне, и дважды отряхнул руки. - Я бы предпочёл, чтобы ты голодал, старший лейтенант Ким, - почти прорычал Кёнсу. Он сделал шаг в сторону более заселённой части деревни, а затем ещё один. Чонин последовал за ним, ступая по каменистой неровной дороге. Низенький мужчина добавил с нескрываемым презрением. - Староста настоял. Ты и несколько твоих солдат были приглашены на обед. Чонин не ответил и с трудом подавил некрасивый смешок. Солнце светило высоко над головой, обжигая открытые участки его кожи. Начинающая повышаться к лету влажность душила, поэтому он оттянул материал своей рубашки там, где он прилип к его потному торсу. Между ними повисла мирная тишина, и острые слова так и остались невысказанными. Кёнсу шёл, сжав руки в кулаки и нахмурив брови, а его полные губы были сжаты. Чонин ничем не отличался — ногти в его стиснутых ладонях впивались в его кожу, образуя розовые полумесяцы в знак неоспоримого самоконтроля. Когда они добрались до большого строения, Чонин увидел своих парней, кто-то из них галдел, а кто вёл себя тихо. Сехун стоял прямо, его лицо не выражало никаких эмоций, и рядом стоящий парень, которого они встретили вчера, — Чондэ, так сильно размахивал руками, что Сехуну не раз приходилось уклоняться или даже отходить, чтобы избежать удара. - Вот и они! - воскликнул староста, хлопнув двоих солдат Чонина по спине — оба рядовых выглядели так, словно не привыкли к дружелюбному приёму. Эти люди, включая его самого, ожидали враждебности и сопротивления, а вместо этого получили восторженные приветствия и бесплатный обед, заметил Чонин, наблюдая за разговором пожилого человека с его солдатами. - К сожалению, - прошипел кто-то справа от него. В основном восторженные, Ким мысленно поправил сам себя, глядя на Кёнсу, который выглядел так, будто предпочёл бы провалиться сквозь землю, чем дышать тем же воздухом, что и он и его люди. Староста деревни быстро переключил на него внимание, и Кёнсу исчез из его поля зрения, как будто его сдуло ветром. Чон был высокого роста, и он без труда по-дружески приобнял Чонина за плечо, который позволил ему это сделать, удержавшись и от поощряющей улыбки, и от раздражённого хмурого взгляда. Когда староста представил его односельчанам, как будто он был призовой лошадью с блестящим пистолетом наперевес и группой солдат, несколько женщин захихикали. Одна из них даже в кокетливом жесте потянулась маленькой рукой, чтобы заправить за ухо выбившуюся прядь. Выражение лица Чонина не изменилось, и её лицо потемнело. Некоторые не были так откровенны во флирте, и они все с восторгом принялись за еду. Жители деревни резко смеялись и восторженно восклицали, когда его люди, медленно расслабляясь, рассказывали забавные истории. Младшие — не намного моложе Чонина, но куда неопытнее — выглядели особенно потрясёнными с порозовевшими щеками. Он видел всего Кёнсу, когда тот поддался атмосфере и позволил Чондэ развлекать себя. Меньший мужчина слегка улыбнулся, его губы почти не двигались, но его глаза загорелись. Солнечный свет сделал их ещё ярче, и старший лейтенант отвёл взгляд, пока не попался. - Ким Чонин! - он обернулся и удивился, увидев одну из деревенских женщин, нёсшую тарелку с фруктами. Сладкий запах доносился до него, и недавно съеденная пища приятно отозвалась в желудке. Она поставила перед ним блюдо, и он не смог противостоять при виде её открытого лица, покрытого возрастными морщинами, но всё равно красивого, как у людей её возраста — беззаботных, очевидно наслаждающихся последними годами. Он наклонил голову, осторожно зажав кусочек пальцами, и едва не вздрогнул, когда женщина сжала его правый локоть. Она тут же поняла это, одёрнула руку и бросила на него извиняющийся взгляд, приглашая присесть на узкое крыльцо перед Г-образным домом. Такие постройки были характерны для традиционной корейской архитектуры, незапятнанной годами иностранной оккупации. Их разделяла тарелка и несколько дюймов, но Чонин всё равно отодвинулся ещё дальше, не привыкнув к близкому расстоянию с незнакомцами, которые не были ни проститутками, ни умирающими мужчинами с другой стороны линии фронта. Если она и заметила, то не стала комментировать, вместо этого произнеся: - Попробуйте фрукты. В это время года они особенно сладкие. Чонин, из вежливости, откусил немного персика. Сладкий сок хлынул ему в рот, и он впервые снова его ощутил спустя столько лет. Чувствительность его вкусовых рецепторов давно пропала из-за скудной казарменной еды или отсутствия еды вообще, когда в разгар войны запасы были на исходе, а подкрепления ещё не было. - Вкусно? - спросила она. Её глаза светились, а губы были растянуты в лёгкой улыбке. Чонин снова почувствовал приступ зависти к таким людям, как она. Но опять же, всё вокруг было для неё — для таких, как она, — чтобы Ким мог видеть, как они улыбаются так, как он не мог. - Да, - ответил он. - Спасибо. Он ещё откусил кусочек и принялся медленно его жевать, наслаждаясь возможностью — не сладким вкусом самого персика, а возможностью его поесть. Взгляд Чонина блуждал по сцене, разворачивающейся перед его глазами. Все держали фрукты, кто-то даже несколько, особенно его солдаты, которые выглядели так, словно ни в коем случае не пропустят такую возможность. Один из них особенно громко шутил и рассказывал разные истории, в результате чего толпа женщин всех возрастов хихикала, прижав руки ко рту. Взгляд Чонина блуждал по маленькому внутреннему двору — по традиционной одежде жителей вкупе с брюками и кожаными ботинками, их строгим деревенским стрижкам. Его взгляд остановился на Кёнсу, и он, не моргая, наблюдал, как мужчина прильнул к Чондэ, заходясь глубоким смехом, посылающим вибрации по его груди. Отсюда Чонин мог видеть, как Чондэ снисходительно позволил До вторгнуться в его личное пространство, охотно подбадривая к этому. Между ними витал незатейливый товарищеских дух, что заставило Чонина молча удивиться. - Вас поселили с нашим Кёнсу, верно? - спросила женщина; Ким почти забыл о ней, если бы не её вопрос и очень громкое дыхание. Имя Кёнсу было произнесено ею с материнской гордостью и обожанием. - Да, - коротко ответил он и затем, не желая быть грубым, добавил приврав. - Он — хорошая компания. Пожилая женщина засмеялась, взмахнув тонкой рукой перед своим лицом, и на вдохе произнесла: - Вы лжёте, старший лейтенант Ким. Губа Чонина дёрнулась вверх, и его глаза снова нашли фигуру Кёнсу. Он выглядел так по-другому — вдали от Чонина он казался более расслабленным. Всё его тело было свободно от того напряжения, которое он испытывал, находясь рядом с солдатом. - Неужели я такой очевидный? - Не совсем, - ответила она. В её голосе всё ещё слышался смех, когда она продолжила. - С нашим Кёнсу может быть сложно время от времени. Я уверена, что староста сказал вам. - Это были его точные слова, если я правильно помню, - согласился он. Пожилая женщина разгладила заломы на своей длинной юбке, и Чонин почувствовал, что она была готова рассказать какую-то историю, поэтому молчал, позволяя ей продолжить. Она выглядела как тот тип людей, которые и слова не дадут вставить, пока сами говорят. - Он милый парень, правда. Этот мальчик много пережил, - произнесла она. В её голосе всё ещё звучала гордость, будто Кёнсу действительно был её сыном, но Чонин был уверен, что это не так; дом, в который его поселили, был лишён каких-либо признаков того, что у До есть живые родители. Чонин бросил на неё боковой взгляд и заметил, что улыбка, играющая на её губах, была безумно грустной. - Он немного враждебен в отношении новых вещей, но он привыкнет. Всегда привыкает. - Он, - Ким сделал паузу, боясь оскорбить кого-то, кто явно высоко ценил Кёнсу. Он сглотнул и повернул персик в своей руке. - Почему Кёнсу такой... агрессивный? Чонин подозревал причину, но ждал, пока женщина издала какой-то гул и ответила: - Защитный механизм. Вы внезапно оказались здесь, в нашей деревне, с оружием и бомбами. Вы одеты как солдаты с севера, - повисла пауза. - Его родители умерли рано, во время японской оккупации. Он был не отсюда, но Чон привёл его молодым, но уже сиротой. Он вслушался в эти слова и попытался подумать о малыше Кёнсу без родителей, цепляющимся за старосту деревни, как за спасительный якорь. - Почему вы говорите мне это? - с любопытством и в растерянности спросил он. Женщина пожала плечами. - Чтобы вы были терпеливым, - последовала ещё одна пауза. Казалось, что ей нравилось прерываться посреди монолога; видимо, это приходило с возрастом. - Чтобы вы могли понять, что мы все стали жертвами прошедшей войны, или той, которая случится, просто по-разному. Чонин сглотнул, и внутри его желудка и грудной клетки возникло чувство — что-то постороннее, что он никак не мог идентифицировать. Пока что. Солнечные лучи сместились, и взгляд старшего лейтенанта снова обратился к Кёнсу. Он был... необычный. Свет сиял на нём, как ореол от реликвий из историй его матери в воспоминаниях Чонина. Кёнсу казался воплощением лета — тёплым и ярким. Живым. Чонин отвёл взгляд, боясь быть пойманным — самим Кёнсу, в Кёнсу*. Вместо этого он вскинул брови и выверено медленно произнёс: - Жертвы или нет, мы часть одной и той же страны. Мы, как солдаты, здесь, чтобы защитить вас. Женщина покачала головой. - В данный момент нет единой страны, - её слова были твёрдыми и уверенными, даже если она сидела ссутулившись и держала руки на коленях раскрытыми ладонями кверху. Ни с того ни с сего она снова спросила. - Сколько вам лет, Ким Чонин? - 24 года, мэм. Я родился в 26-м году, - честно ответил он. - Младше нашего Кёнсу на год. Старший лейтенант бы солгал, если бы сказал, что не удивился — Кёнсу выглядел молодо, почти подростком. Она повернулась к нему, и вдруг это уже не было о Кёнсу. - Вы молоды, старший лейтенант. У вас впереди вся жизнь. Смысл её слов был ясен, и Чонин отвёл взгляд, глядя на горизонт вдали. Если бы он постарался, то смог бы представить, что склон горы чуть дальше был концом всего; за ним была пустота. - Это мой долг, - коротко сказал он. Минуту они оба молчали, а потом женщина заговорила снова. Её тон был мягким, но эта мягкость не скрывала уверенность, которую она придала своим словам. - Сынок, иногда можно побыть эгоистом. Чонин молчал. Он укусил персик и на этот раз ощутил горечь на языке.