high tides

Через четыре дня после их прибытия начался сезон посадки. Чонин на своей шкуре прочувствовал безжалостное солнце, пока весь день вспахивал и подготавливал почву под открытым небом – ему и остальным его парням была поручена чёрная работа в отместку за гостеприимный приём. Где-то в глубине души Чонин предпочитал это тем пайкам, что им раздавали на армейских базах. Сегодня на нём были тёмные рабочие штаны, которые одолжил ему один из жителей деревни – Ёнмин, молодой парень, до того наивный и доверчивый, что его можно было принять за ребёнка. Чонин работал в поле с обнажённой грудью и босой, а края его штанин даже не достигали лодыжек, хотя, к счастью, ткань была достаточно свободной и не прилегала там, где не нужно. Остальную часть его взвода отправили ​​с различными заданиями по деревне в помощь приютившим их семьям. Он был, конечно, на попечении Кёнсу. Хотя слово «попечение» было сильно громким, учитывая, что До с лёгкостью закопал бы его заживо тут же на рисовых полях, если бы помехой ему не стала угроза испортить будущий урожай. Был почти полдень, а у Чонина уже болела спина от копчика до лопаток, ломило поясницу и весь позвоночник. Его ноги давно онемели и двигались только из-за силы воли, благодаря которой он преодолевал бесконечный обмен пулями и взрывчатыми снарядами, и с помощью которой теперь в течение многих часов наклонялся, высаживая саженцы в мокрые лунки. Он чувствовал как грязь под его ногами утягивала его вниз, просачивалась между пальцами. Если бы он позволил себе, то нашёл бы это забавным – обмен опытом с кем-то, кроме его парней, кем-то, кто не проливал ни свою, ни чужую кровь. Он был весь в грязи, но не жаловался. Он закончил целую грядку саженцев, прежде чем одна из женщин окрикнула его, помахав. - Старший лейтенант Ким! Чонин выпрямился и послал ей благодарную улыбку. В нескольких метрах от него Сехун и Чондэ присоединились к небольшой группе, которой раздавали еду в консервных контейнерах. Старший лейтенант выбрался из грязи, ненадолго остановившись, чтобы ополоснуть лицо, туловище, ноги и вымыть грязь под ногтями. - Вот, - кто-то протянул ему жестяной контейнер, и он направился к безразлично сидящему на земле Сехуну, занявшему место под тенью одного из больших деревьев возле рисовых полей. - Сэр, - лейтенант поприветствовал его вежливым кивком головы и затем низким голосом добавил, - как деревенские, Чонин? Они оба открыли крышки и зарылись ложками в жареное яйцо, разрывая его и смешивая вместе с фаршем, овощами, рисом и кимчи. Чонин, перемешивая всё это в своём контейнере, повернулся к Сехуну и таким же низким тоном произнёс: - Они оказались не так плохи, как я ожидал. Не думаю, что нам нужно было что-то делать. Или им не нужно. Лейтенант согласно промычал и добавил: - Я уверен, что жители деревни будут сотрудничать. Ложка соскользнула и вонзилась в металл. Чонин подхватил большую порцию и запихнул в рот, чувствуя, как усталость дня медленно оседает в его костях и суставах. Сехун задумчиво всматривался в свой завтрак и не торопился жевать. Старший лейтенант выждал десять секунд и поинтересовался: - Что случилось, О? - Вчера я столкнулся с некоторыми проблемами, - признался младший. Ким оживился и опустил контейнер на колени, а затем осторожно приблизился и наклонился к парню. До тех пор, пока никто из жителей деревни не слышал их разговор, они могли сколько угодно выделяться. Мягким шёпотом, хриплым и глубоким, он спросил: - Какие проблемы, Сехун? Это то, что требует– - Пока нет, - перебил его парень. Чонин сделал бы выговор ему в другом месте, но здесь обстоятельства были иными. Он и Сехун были почти равны – О был его правой рукой и всегда был рядом. Во время войны доверию почти не было места, но Сехун сумел завоевать его. И Ким позволил ему, не желая ничего уточнять. Лейтенант проглотил ещё одну ложку риса и попытался казаться равнодушным, всячески избегая взгляда Чонина и оглядывая мужчин и женщин, которые только что работали в поте лица на рисовых полях. Его выражение лица ещё не успело измениться, но Ким смог заметить, как уголки его губ слегка опустились в чистой неприязни. - Я слышал разговоры среди молодёжи, - лейтенант проглотил ещё ложку, лениво прожевав. - Тут есть антикоммунистическая лига. Чувства Чонина обострились от слов, и еда внезапно стала неаппетитной. - Радикально настроенная группировка? Они причиняют вред другим жителям деревни? - Я сейчас не уверен, сэр, - честно ответил Сехун. Уголки его губ опустились ещё ниже. - Я полагаю, что группа была готова к пропаганде, но сейчас... видя, что мы не настроены на битву. Старший лейтенант изогнул губы, щёлкнул языком и возразил: - Они могли затаиться. - Могли, - согласился младший достаточно легко и принялся перемешивать свой рис, свободно обхватив ложку. Когда он поднял глаза, его взгляд казался далёким. - Подобной группировке, сэр, нужно финансирование, чтобы существовать... и быть успешной. Чонин понял – конечно – что это значило. Его взгляд устремился по направлению к дому старосты, и он бы сказал, что его одурачили, но на самом деле это было не так. Для выживания были необходимы политические манёвры. Он вспомнил слова старосты в первый день – что угодно для деревни – и понял. В будущем могло произойти только две вещи: убей или будешь убитым. Ким не собирался позволять кому-либо направлять на него дуло. - Сэр? - Сехун отвлёк его. - Мы собираемся принять меры? Старший лейтенант размышлял, пытаясь обдумать каждый приказ, выстраивая сценарии внутри своей головы, один поверх другого. - Нет. Мы подождём; будем играть по их сценарию, - О кивнул на это, не скрыв удовлетворения. - Осторожно проинформируй наших парней. Они обязательно должны это знать, так как у большинства жителей села всё в порядке. Их безопасность – наш приоритет; у нас есть время. Прежде чем Сехун успел ответить, их обоих прервал весёлый голос, слишком высокий для такой жаркой погоды. - О чём вы тут шепчетесь вдвоём? - Чондэ, притащивший с собой Кёнсу, не дождался приглашения и плюхнулся рядом с ними двумя, заставив более низкого парня устроиться на тонкий клочок травы справа от старшего лейтенанта. - Ни о чём, - быстро ответил О, рассеяв все сомнения по поводу их обоих. Кёнсу фыркнул, и Чонин с суровым выражением лица повернулся к человеку. - Вероятно, заговор, - мрачно пробормотал До, пырнув свой собственный обед в жестяном контейнере. Чонин увидел, как Чондэ толкнул плечом своего друга. Кёнсу не стал скрывать отвращение за ложкой. - Мы, - в оправдание произнёс старший лейтенант, - не замышляем против вас или вашей деревни ничего. Кёнсу поднял на него глаза и пронзительно посмотрел, осуждающе стиснув челюсть. - Я ничего не говорил. Я упомянул только два слова. - Ты подразумевал это, - прошипел Чонин. Старший иногда заставлял его задуматься, как приятно было бы нанести первый удар и смотреть на боль на этом лице. - Ты бы не пришёл к такому выводу, если бы это было не так, - мужчина огрызнулся, обнажив ряд ровных зубов. Чонин громко вздохнул, прежде чем заговорил жёстким и не терпящим возражений тоном. - Ты можешь думать обо мне– о нас, что хочешь, Кёнсу, - взгляд старшего стал интенсивнее, словно его имя, слетевшее с губ солдата, смертельно его оскорбило. - Но мы делаем свою работу так же, как вы делаете свою. - Я бы не назвал бессмысленное убийство работой. На этот раз зрение Чонина заволокло красным, слегка размытым по краям. Его правая рука крепко обхватила конец алюминиевой ложки, и он подумал, что согнул бы её, если его спровоцировать дальше. Другая рука, которая держала контейнер с завтраком, дрожала от ярости, накапливающейся под его кожей. - Я служил– служу– стране, - сказал он, медленно произнося слово за словом. В их группе царило молчание, и Чонин почти забыл о Сехуне и Чондэ, сосредотачиваясь только на Кёнсу. Звук его собственного дыхания резал по ушам, а пульс был быстрым и беспорядочным. Его грудь будто сдавило, а горло сжалось, вены под кожей вздулись. - Ты думаешь, сейчас существует страна? - рявкнул До, заскрежетав зубами. - Ты служишь не стране, а нескольким мужчинам. - Я хотел только лучшего для своих товарищей, - ответил старший лейтенант. Он всё ещё сидел, но его бёдра были напряжены, а волосы на затылке взъерошились. Он мог бы повалить Кёнсу в мгновение ока. Их слова были резкими и колючими, пронзающими друг друга с обученной точностью. - Тогда, - бросил старший, презрительно и осуждающе улыбаясь. Эта улыбка была холодной и мрачной, превратив тёплое лицо Кёнсу в ледяную статую. - Ты нихрена не делаешь для нас. Никто не хотел войны. - Я не хотел войны, - стиснул зубы Чонин. Напряжение было сильным, и он сглотнул, глубоко вдохнув носом. Почва пахла чем-то гнилым. - Но я видел, что это было необходимо. - Не было, - парировал Кёнсу. - Еда – это необходимость. Вода – это необходимость. В войне не было нужды и– - Кёнсу! - Чондэ резко оборвал его. Чонин никогда не слышал, чтобы этот парень звучал так авторитетно или угрожающе. Даже Сехун рядом с ним выпрямился, если это вообще было возможно. - Достаточно. Успокойся. Старший мужчина покорно вздохнул сдаваясь. Чонин никогда не видел, чтобы у кого-то, кроме его солдат, обученных подчиняться своим командирам, стоило им только метнуть взгляд или гаркнуть, так быстро рассеивался гнев. Это заставляло кипящую внутри него ярость медленно перейти в постоянное раздражение и осуждение. Чонин был лицемерным человеком. Чондэ положил руку на спину Кёнсу. Отсюда старший лейтенант мог видеть, как его ладонь двигалась вверх и вниз от лопаток до поясницы; мужчина нагнулся ближе к правому уху До, и на этот раз они шептались, обмениваясь мягкими словами. Чонин не мог разобрать, о чём говорил Чондэ, его слух не улавливал слов, за исключением того, как это действовало на парня – успокаивающе, почти воркование и мольба для его ушей. В его животе возникло какое-то чувство, определение которому он слишком боялся дать. Старший лейтенант попытался доесть свой обед, решительно не спуская глаз с другого направления. Сехун сделал то же самое, и казалось, что между ними и другой парой была целая граница. До этого момента Чонин никогда не знал, что 38-я параллель может быть проведена и среди людей. Молчание, которое воцарилось между ними, было громким и оглушительным.

***

Конфликт произошёл позже, через неделю и несколько дней после пребывания Чонина в деревне. Он должен был увидеть его ещё с расстояния в милю – целый бронированный танк, стоящий на фоне пустого горизонта, но офицер всё же был ошарашен, когда это случилось. Его жизнь продолжалась, волочась то по грязи сельской местности, то по изношенному деревянному полу Кёнсу. Время ощущалось по-другому – дни здесь измерялись секундами, количеством сердцебиений и ритмами дыхания, а не военным временем, к которому он так привык, быстрым и безрассудным (когда на первый взгляд всё было упорядоченным, но на самом деле пущенным на самотёк). Солнце почти зашло за горизонт; луна была в небе, видимая, но не освещённая остатками дня. Пятнистый пурпур и розовый создали выразительную акварельную живопись на бесконечном холсте, покрывающем мир. Чонин сидел на низком стуле перед большим тазом, наполненным помутневшей водой и грязным картофелем. Кусок ткани в его правой руке был перепачкан грязью, но он вычищал прилипшую землю к клубню до золотистой кожуры. Делающий то же самое Кёнсу рядом с ним почти закончил со своей долей, так как начал раньше. Такой контраст не остался незамеченным для старшего лейтенанта – под величественным небом они вдвоём чистили картошку тряпками, отрезанными от старой одежды. Для Чонина это было унизительно. Кёнсу встал и прислонил свой тазик к бёдрам, придерживая обеими руками. Он выплеснул воду в сторону, так как её больше нельзя использовать. - Я ухожу, - объявил он и прислонил таз к стене дома, чтобы оставшаяся вода стекла в землю. - Чондэ зайдёт за мной с минуты на минуту. На ужин есть немного риса и кимчи, а также сушёная рыба. Найдёшь всё сам. Чонин хмыкнул и продолжил чистить картофельную кожуру, иногда опуская клубни обратно в воду, чтобы смягчить налипшую грязь. Когда он повернул голову в сторону, чтобы рукавом вытереть пот со лба, он почувствовал что-то влажное на своём лице. Это что-то ударило его прямо по губам, и он ощутил кислоту и грязь на своём языке и запах на коже под ноздрями. Тряпка сползла вниз, упав в его собственный таз и подняв брызги грязной воды. Некоторые попали на его лицо, и Чонин почувствовал, как его щёки сильно нагрелись, а его шея, казалось, вспыхнула огнём. Его сердце замерло, прежде чем ударилось о грудную клетку. Рычание угрожало вырваться из его горла, когда он повернулся к тому месту, где стоял До. Кёнсу имел смелость хихикнуть, как только Чонин собирался отпустить ситуацию. - П-прости, - прыснул он. Старший лейтенант слышал более искренние слова от дезертиров, и у него зазвенело в ушах и закипела кровь. Инстинктивно он потянулся к пистолету, который должен был быть в кобуре на бедре, но схватил воздух и тогда поднялся. Он подошёл к Кёнсу и угрожающим тоном, в гневе выделяя каждое слово, спросил. - Что за херня? Его слова звучали монотонно, и он с удовлетворением увидел, как Кёнсу сглотнул. Ким сделал один шаг вперёд, а старший сделал два назад. - Корзина рядом с тобой, - аргументировал мужчина. Чонин мог видеть линию его плеч по тому, насколько прямой и напряжённой она была под верхней частью его ханбока. Руки До были сжаты в маленькие кулаки, и старший лейтенант заметил, как они дрожат, прежде чем Кёнсу прижал их близко к бёдрам. Горло другого человека было напряжённым, а взгляд бегал. Чонин, без предупреждения, одной рукой схватил верх белой одежды До. Ткань в его пальцах была грубой, но удар спины старшего о бетон его собственного дома должен был быть более грубым. Этот звук отчётливо раздался в тишине. Зубы Кёнсу клацнули, и он простонал, раздражённый и разгневанный так же сильно, как и Чонин. Он пристально смотрел на старшего лейтенанта, его глаза были словно сделаны из мрамора, ледяные, прежде чем в его радужных оболочках начал медленно вспыхивать огонь. Ким наклонился к лицу мужчины. - С того момента, как меня поселили с тобой, ты был грубым. Огонь в быстро темнеющих глазах Кёнсу теперь пылал. Дыхание мужчины было неравномерным, тяжёлым, как будто он пересиливал себя. Он выплюнул: - Ты заслуживаешь каждую унцию враждебности, которую я могу дать. Небо осветило лицо старшего, изменив цвета его черт. Его глаза были светло-коричневыми, и там, где на них попадал свет, они выглядели ближе к золоту, чем что-либо ещё в этой деревне. Офицер усмехнулся: - Всё, чего я когда-либо хотел, это чтобы ты относился ко мне, как я относился к тебе. До издал смешок, прерывисто фыркая. Время застыло между ними, прямо у них на ладонях – у Чонина, схватившего в кулак верхнюю часть одежды Кёнсу, у До – смертельной хваткой на бёдрах, словно он не позволял себе нанести удар. - Никогда, - произнёс старший. - Не к убийце. - Я солдат! - Ким наполовину вскрикнул, раздражённый. Последняя капля его терпения лопнула, и он вдавил Кёнсу сильнее в бетон. Как будто если бы он постарался изо всех сил, то До бы оказался погребённый под собственным домом, разрушив его стены. Старший не оттолкнул его, но его слов было достаточно, когда он зашипел, со всей враждой, которую мог собрать: - Ты играешь с жизнями невинных людей. Офицер пошатнулся, оторвавшись от мужчины. Он резко выдохнул, возразив: - Приходила ли когда-нибудь в твой толстый череп мысль... - он ударил указательным пальцем по груди Кёнсу, подушечка которого попала в кость в мелкой вогнутой части его грудины. Этот человек был худым – слишком худым, – как любой, кто еле сводил концы с концами в сельской местности, - ...что одна из жизней, с которыми я играю, это моя? Щёки Кёнсу вспыхнули, свет снова сместился, и на этот раз это произошло вместе с землёй под ногами Чонина. До сделал выпад левой ногой, заводя правую руку назад. Его кулак столкнулся с носом старшего лейтенанта, и единственным облегчением был тот факт, что не было слышно никакого хруста. - Блять! - Ким громко выругался, когда почувствовал что-то тёплое и мокрое, струящееся из его ноздрей. Кулаки Кёнсу были окрашены в красный цвет, когда Чонин поднял правую руку к носу. Там была кровь. Всё померкло перед его глазами, статический и белый шум поглотил последние остатки его рациональных мыслей. Он перенёс свой вес в правую руку, и ему было всё равно, когда он выкинул её вперёд. Солдат был больше старшего в весе на несколько фунтов – из них двоих он один был тренирован для драк, тот, у кого было оружие – и в нём не было раскаяния, когда Кёнсу нырнул, едва успев увернуться. - Дерьмо, чёртов трус, - Чонин нанёс ещё один удар, и До остался согнутым. Ким почувствовал, как его туловище обвили руки, прежде чем старший мужчина попытался оттолкнуть его. Кёнсу подцепил одной ногой лодыжку Чонина, и его мир немного пошатнулся, когда он спиной почувствовал столкновение с жёсткой землёй. Галька и камни врезались в его кожу, царапая и разрезая тонкий материал его рубашки, как болезненное напоминание о годах, проведённых за артиллерией, и Ким выкрутился, схватив горсть тёмных волос старшего. Его желудок сжался, когда Кёнсу задохнулся от боли – его горло было открыто, кадык подпрыгивал вверх и вниз. Пламя, сжигающее его радужную оболочку, было раскалённым, и старший лейтенант чувствовал, что оно палит его изнутри. - Кёнсу! - кто-то закричал. - Чонин! Боже мой– Прежде чем он успел что-либо сделать, Чондэ прибежал на помощь Кёнсу, оттащив того от солдата. Старший бился, когда Чондэ обернулся вокруг него, пытаясь остановить дико двигающиеся конечности. Мужчина пытался успокоить Кёнсу, шепча ему в правое ухо. Чонин сел, оставаясь на земле и пытаясь восстановить дыхание. Раз, два, три, до десяти – пока жажда крови не исчезла. До злобно смотрел на него, но он быстро смягчался в колыбели рук Чондэ. Старший лейтенант усмехнулся, вставая и стряхивая грязь со своих штанов. Он заметил, как Чондэ переместился, так что Кёнсу был частично спрятан, и если бы ему захотелось добраться до него, то пришлось бы сперва пройти Чондэ. Это было достойно восхищения, если не глупо. Чондэ прикрывал правое ухо До, плотно прижав к нему руку, но другая его ладонь свободно болталась слева. - Что здесь произошло, старший лейтенант? - его голос звучал настороженно, словно он не был уверен, что Чонин не разозлится на всё поселение из-за Кёнсу. - Мы вышли из себя, - категорически ответил солдат. - Он ударил меня по носу. Точно, Чонин вспомнил. Он всё ещё истекал кровью. - Кёнсу ударил тебя? - неожиданно для офицера недоверчиво переспросил парень. Чондэ отодвинул от себя Кёнсу, опустив руки ему на плечи. Медленно, тихим, но твёрдым тоном он спросил: - Ты ударил Чонина, Кёнсу? Ты сделал это первым? Старший лейтенант демонстративно слушал, как До ответил категорически: «Да», на что Чондэ громко вздохнул и отстранился от парня. Они продолжили свою болтовню и, возможно, Чондэ предостерегал До. Небо уже окрасилось синим, день сменялся быстротечными летними ночами. Кёнсу выглядел сокрушённым после разговора с Чондэ. Взгляд Чонина задержался на руке Кима, свободно и привычно сжимающей запястье До. - Мы с Кёнсу можем встретиться в другой раз, - пожал плечами Чондэ. - Прошу прощения за моего друга, сэр. - И, стреляя в них обоим взглядом, добавил. - Вам обоим нужно поговорить об этом. Вы оба ведёте себя по-детски. Он увидел, как Кёнсу собрался возразить и уже распахнул рот, но от взгляда Чондэ все слова умерли на его языке. Старший лейтенант наблюдал, как их неожиданный гость отмахнулся, пригрозив взбучкой и сверхурочной работой на полях, а затем исчез в ночи. Чонин двинулся в направлении дома и, наконец, ощутил укол боли, когда его спину обдало холодным воздухом, и струящуюся кровь, быстро высыхающую на его коже. Он услышал мягкие шаги позади себя, но проигнорировал их, вместо этого разуваясь и подставляя ладонь под нос, чтобы не заляпать пол кровью. По своему опыту он знал, что её было очень сложно оттереть почти со всех типов поверхностей, кроме кожи. Старший лейтенант зашагал в их общую спальню, плюхнулся перед своей сумкой и принялся копаться в поисках небольшой аптечки, которую стащил из припасов на авиабазе в Хэджу. Он открыл её, всё ещё держа одну руку под носом, когда почувствовал как открылась раздвижная дверь. Из гостиной едва пробивался свет, а перед входом стоял кто-то, не решаясь войти. Свет сместился, осветив комнату. До правого плеча Чонина дотронулась рука, и хотя он не подпрыгнул при внезапном контакте, но это было чертовски близко. - Позволь мне помочь, - произнёс Кёнсу. Его костяшки были окрашены высыхающей кровью Чонина. В комнате было темно, но света от танцующих вспышек газовой лампы в гостиной было достаточно. Ким задался вопросом, почему Кёнсу не занёс светильник внутрь, и в одно мгновение он понял, почему. Руки До дрожали, но это не было ни из-за страха, ни из-за предвкушения. Его глаза опустились к слегка влажной от грязной воды тонкой рубашке Чонина, прилипшей к телу, словно вторая кожа. Ким заметил, как мужчина быстро поднял взгляд, глядя куда угодно, но не ниже его ключиц. Офицер сидел неподвижно и немного развернулся, чтобы у старшего мужчины был более лёгкий доступ. Это было похоже на что-то новое – интимное по сравнению с холодным равнодушием и горячими словами, которые они бросали друг другу. До положил между ними аптечку, как будто коробка, почти размером с руку Чонина, могла бы стать крепостью и удержать их обоих. Кёнсу сначала очистил кровь с лица старшего лейтенанта. Мягкими прикосновениями его указательный палец исследовал переносицу Чонина, почти невесомо прикасаясь к мягкому бугорку, по бокам, к круглому кончику, а Ким молчал и позволял парню делать, что ему угодно. Чонин не знал причину, почему умолчал тот факт, что и без осмотра знал, что его нос не был сломан. Подушечки пальцев Кёнсу, танцующие на его коже, оставляли палящие отпечатки, как раскалённое железо, выжигая клеймо на его плоти. Свет едва проникал в их комнату, и в этой тьме они были всего лишь тенями в физической оболочке. Кёнсу продолжал молчать, как и Чонин – их объединённое дыхание было ровным и спокойным, в отличие от сильных одышек несколько минут назад. - Твой нос не сломан, - сообщил До. Чонин чуть не рассмеялся – слова старшего мужчины звучали разочарованно и одновременно с облегчением. Он дважды слегка похлопал по смуглой щеке Чонина. - Повернись. Я проверю твою спину. Старший лейтенант сделал это, и Кёнсу произнёс: - Сейчас я подниму рубашку. Он чувствовал себя слепым, когда его рассматривали, а он не мог ответить тем же. Его глаза были прикованы к пустым стенам, и он почувствовал, как Кёнсу переместился за ним. Сначала он услышал мягкий стук, когда До опустился на колени, а затем руки сжали край его рубашки. Кёнсу потянул его на себя и поднял материал так медленно, как будто это могло повредить поверхностные раны на его спине. Как-то раз года два назад Чонину выстрелили в живот, всего в дюйме от жизненно важного органа. Он подумал о шраме на левом боку, но это всего лишь была одна из многих отметин на его теле – видимая или нет. Он вспомнил, как тогда его оставили без присмотра на сухой земле, истекающего кровью почти до истощения. Царапины на спине практически не ощущались по сравнению со всем. Он позволил Кёнсу делать, что ему угодно. Снова. Мягкие руки стряхнули грязь, которая испачкала его кожу там, где порвался хлипкий материал. Он почувствовал ласкающие прикосновения пальцев, отряхивающих оставшиеся камешки, попадавшие на деревянный пол. Эти звуки были похожи на большие капли дождя. Чонин впился взглядом в стену, положив руки на колени, и услышал щелчок крышки и звук льющейся жидкости. Первое прикосновение дезинфицирующего средства привычно ужалило, но он даже не поморщился. Крошечные царапины были детским лепетом, и на что-то подобное он сам даже не обратил бы внимания. Как бы то ни было, До аккуратно наносил спирт на каждую рану. Старший лейтенант не издавал ни звука, пока Кёнсу не хватил воздуха, точно умирающее животное. Неуверенно. Взволнованно. - Я... - он остановился. Чонин отчётливо ощущал кожей дрожание его руки, но сглотнул и стал ждать. - Извини за то, что ударил тебя. И за это. И это наряду с последующей тишиной – смысл этого повис в воздухе, нарушая спокойствие его вибрациями. Прикосновения ватного тампона к его коже продолжились, и Кёнсу почему-то подул на раны. Вместе с дезинфицирующим средством кожу пробрало колючим холодом. Это могло значить многое. Чонин не спросил и вместо этого произнёс: - Я тоже извиняюсь за насилие – физическое и словесное. - Ты защищался, - ответил Кёнсу. Спина Кима была обнажённой. - Тебе нужно сменить одежду, она вся в грязи. Старший лейтенант пожал плечами, но подчинился. Он стянул с себя рубашку, и ткань зацепилась за чётки его матери, прежде чем он выпутал их. Он почувствовал покалывающий взгляд на коже шеи, прикованный к деревянным бусинам. Кёнсу, должно быть, видел их много раз с первого дня, но теперь солдат как будто обнажился перед старшим. Ни для кого это не было секретом – точнее, никто не стал бы открыто говорить об этом, особенно люди, с которыми он служил. Теизм не принимался так же, как и коррупция или воровство. Подобно коррупции и воровству, запреты не останавливали людей – как его мать, как его сбежавших сестёр. Были люди, которые прятались и верили. Были люди, которые этого не делали. Чонин принадлежал ни к тем, ни к другим, но и одновременно к обоим. Религиозный неверующий. Суеверный, но без страха перед высшими силами. Его это устраивало. - Ты... - ещё одна пауза. Возможно, Кёнсу искал слово, которое было безобидным. Чонин остался сидеть в ожидании. - Христианин? Это правильный термин? - Да, - сказал он и затем прояснил. - Да, это правильный термин. - Так ты христианин? Он приложил хлопок к другой царапине. Чонину было плевать, так как мягкие струи воздуха холодили кожу. - Да, - старший лейтенант сделал паузу, а затем поправился. - Раньше был. Моя семья была. Но мой отец никогда не соблюдал религию. - А ты? - Я оставил это давным-давно. - Когда присоединился к армии? - Кёнсу подался назад; Чонин понял это из-за явной потери тепла, что родилось от их предыдущей близости. Он повернулся и удивился, увидев До справа от себя, и полез в сумку за другой рубашкой. За эту неделю, которую он провёл в деревне, было два дня стирки, а он до сих пор не распаковался. Его рука ясно соприкоснулась с пистолетом, беспечно лежащим в кобуре в ворохе его вещей. Чонин проигнорировал огнестрельное оружие, когда менее часа назад он бы возвёл его, не задумываясь. Теперь кончики его пальцев закололо от отвращения. Он резко ответил, не из-за плохих манер, а потому, что больше нечего было сказать: - Даже до этого.

***

Чонин прислонил корзину к бедру. Края врезались в его кость, а вес мокрых тканей прижался к его боку. Он поднял корзину выше, осторожно подходя к веревке для белья, висящей на деревянных столбах, установленных в углу двора Кёнсу. Царапины от их ссоры несколько вечеров назад давным-давно зажили, покрылись сухой, начавшей шелушиться корочкой. До каждый вечер помогал обрабатывать тонкие раны антисептиком, а Чонин каждый вечер сдерживался, чтобы не вздрагивать от жжения. Солнце стояло высоко над головой, и дул спокойный ветерок, нежно колыша листья и ветви. Более узкие деревья, практически кустарники, качались на ветру. За всеми этими звуками Чонин мог слышать ровный топот ног Кёнсу по сухой земле. Мужчина двигался медленно, вероятно потому, что он, подобно Чонину, нёс другую корзину белья. Ким переместил корзину вправо, осторожно опустив её на землю, а Кёнсу держал свою слева; внутри была их одежда и одеяла, влажные и пахнущие мылом и чистотой. Он взял одну из своих рубашек и выжал её, прежде чем отряхнуть ткань. - Можно мне прищепку? - спросил он. Кёнсу наклонился и взял коробку поменьше, протягивая её Чонину. - Вот, пожалуйста. Прищепки были сделаны из дерева, и на них маленькими и аккуратными мазками была выведена фамилия Кёнсу. Чонин взял одну и потёр большим пальцем До, написанное на краю, а затем раскрыл и приколол развешенную рубашку к бельевой верёвке – одной с левой стороны, а другой с правой. - Чонин, - позвал Кёнсу, и его голос прозвенел в тишине раннего вечера. Мужчина сжимал большое одеяло в обеих руках – белый был ослепляющим и идеально чистым. Материал был скомкан и немного изношен на краях. В одном углу фамилия Кёнсу была вышита красной нитью. - Что? Ким подобрал пару своих штанов, тяжёлых из-за воды. - Я… - До замялся. Одеяло в его руках было развешено на верёвке. Старший мужчина разгладил его руками, толкая и натягивая ткань, и из-за этого деревянные столбы задрожали, так что Кёнсу уменьшил агрессию в своих действиях. Чонин сделал шаг в сторону, предоставив мужчине больше места. До вздохнул и после долгой паузы продолжил. - Ничего. Молчание между ними стало неловким, напряжение потрескивало в воздухе как фейерверк. Или как гранаты без чеки. Открытый огонь посреди войны; это была тугая полоса безмолвия на линии фронта, когда ни одна из сторон не знала, что должно было случиться и кто должен был умереть. Чонин взял своё собственное одеяло, расправив по длине верёвки. Он использовал четыре прищепки, чтобы закрепить всю ткань, и на них всех была фамилия Кёнсу. Большинство было подписано чёрными чернилами, а остальные подписи – Чонин подумал, что это были остатки красок – были синими, красными, и он видел две ярко-жёлтых. Воздух был густой, и Ким задумался, как они оба могли дышать, если он был таким вязким. Как рыба, выброшенная из воды, бестолковая и отчаянная, он спросил: - Почему на прищепках написано твоё имя? И на твоих одеялах? Кёнсу испуганно вздрогнул из-за вопроса, и Чонин тоже. До едва не выронил ханбок на землю. - Э-э… - мужчина повернулся к нему с вытаращенными глазами, и солдат подумал, что сам выглядел таким же глупым. Старший заикался. - Ну, я– знаешь– в деревне, иногда мы делимся вещами. И ты пишешь своё имя– или символ, на самом деле, но я недостаточно креативен, чтобы рисовать что-то вроде цветка или– в любом случае. С этим ни одна из моих вещей не потеряется. Однажды я одолжил Чондэ одеяло– не спрашивай почему– но он забыл вернуть его, и– я несу бред. Чонин чуть не рассмеялся, выдыхая воздух из ноздрей. - Ты несёшь бред, - заметил он. Оттенок красного, вспыхнувший на щеках Кёнсу, и солнечный свет заставили его глаза выглядеть светлее, чем они были на самом деле. Ким наблюдал, как мужчина хохотнул про себя, над собой, и смущённо отмахнулся от Чонина. - Я часто это делаю, - признался До, - когда нервничаю. - И сейчас? - Да, - мужчина кивнул. Чонин не замечал такого в своём присутствии. Старший с момента их первой встречи казался таким сдержанным и собранным, готовым спорить и драться с таким солдатом, как Чонин. До, похоже, не очень заботился о том, кем был Ким. Кёнсу добавил: - Это трудно, знаешь. Пересмотреть своё мнение о другом человеке. До использовал свои слова точно так же, как Чонин использовал свой пистолет, и ему стало любопытно, как старший поведёт себя с настоящим огнестрельным оружием – если ему предоставят отчаянный шанс или правильные мотивы. Он вспомнил слова Кёнсу несколько ночей назад, уверенные и беспощадные. Откровенная честность удивила его, и это не было неприятно. - Ты ведёшь себя послушно, - выпалил он. Взгляд старшего мужчины обострился, метнувшись в направлении Чонина. Его глаза сузились, но в этом не было ничего серьёзного. - Так и есть. Но не думай, что я буду колебаться, перед тем как ударить тебя снова. Я пытаюсь, - он вздохнул – резко и разочарованно. Его щёки всё ещё были красными, но, возможно, это были следы раздражения. Он звучал угнетённо, словно прикладывал максимум усилий. - Я пытаюсь понять вас, старший лейтенант. Это удивило Чонина – хотя на самом деле не должно было. - Я– - Не надо меня благодарить, - проворчал Кёнсу. - Я пытаюсь быть более великодушным из нас двоих. Офицер взглядом обозначил разницу в росте между ним и До. Старший мужчина, вероятно, понял шутку в его взгляде и бросил ему насмешку, вздёрнув губу. Ким заметил, как его пухлая верхняя губа потянулась вверх, а нижняя плоть была закушена. До выглядел так, словно попал в ловушку между гневом и отвращением одновременно. - Я шучу, - сказал солдат и поднял руку в капитуляции, не желая разжечь гнев Кёнсу. Мужчина раздражённо отвернулся от лица Чонина и, топая, вернулся к своей работе. Когда старший лейтенант окрикнул До, тот не обернулся, но в этом не было ничего страшного, поэтому Ким произнёс: - Спасибо, - а потом. - Я тоже постараюсь тебя понять. И приложить усилие. Чонин сначала не видел выражения лица мужчины, но через секунду, которая растянулась до полуминуты, Кёнсу повернулся к нему боком. Ким заметил небольшую улыбку. До выглядел счастливым, по-настоящему и искренне. Некоторое время Чонин чувствовал лёгкость, словно совершил что-то достойное. Он собирался выполнить это обещание – если не для себя, то для Кёнсу. Белые одеяла вздымались от ветра, и на какое-то мгновение Чонин почувствовал, что это перемирие – начало чего-то хрупкого, словно нитки на одеяле, закреплённом деревянными прищепками на бельевой верёвке в углу двора До, начали распускаться.

***

Кёнсу взял Чонина на деревенский рынок. Длинная улица была заполнена разными магазинами, торгующими тем и другим – от еды до игрушек и одежды. За тот месяц с небольшим своего пребывания в деревне, он был здесь только один раз, за ​​исключением этого посещения. Это был способ выбраться из дома Кёнсу, и они вдвоём выдержали прогулку под жарким солнцем. До всё время обмахивался свёрнутыми бумагами, стащенными из хранилища солдата. Чонин, который был рад тонкой рубашке, всё время улыбался, насвистывая мелодию, под которую До ворчал, раздражённый из-за высокой температуры и удушающей влажности, прежде чем сдался под искренностью старшего лейтенанта. Затем мужчина начал что-то напевать, слова народной песни выскальзывали меж его покусанных губ, и Ким, в свою очередь, притих и не захотел нарушать крошечное спокойствие, которое воцарилось между ними. Пыль с дороги кружилась вокруг них, подобно летним снежинкам, саднила горло и вызывала у них кашель, и справа идущий Кёнсу вытянул руки, когда они шли рядом. У старшего мужчины был хлопковый мешочек с монетами, его шнурки были затянуты. Хоть Чонин держал руки в карманах, небрежно и томно, как ему хотелось, но всё равно был похож на солдата, даже без униформы. Они маневрировали сквозь толпы, некоторые люди отступали, прежде чем полностью обойти Чонина. - Они боятся тебя, - сказал Кёнсу. Он держал по помидору на каждой ладони, проверяя их вес и слегка сжимая мякоть. Чонин нахмурился, когда старший мужчина переложил помидор с правой руки к тем, что уже выбрал. Оранжевый плод был сверху с оттенком зелёного у цветоножки. Кёнсу сказал, что лучше покупать те, которые ещё не созрели, чтобы они могли дольше храниться в корзине с овощами на кухне. - У них не было причин бояться меня, - ответил Чонин. Он выбрал две луковицы и большую головку чеснока, протягивая их женщине, работающей в магазине. Кто-то ударил его сзади, прежде чем Кёнсу успел ответить, и Чонин обернулся, готовый извиниться, когда мужчина – не старше его, предположил Ким – внезапно сложился пополам в низком поклоне. - Простите, с-сэр, - произнёс врезавшийся в него дрожащими тонкими губами, сжимая рукав своего изодранного ханбока. Верх был тёмно-коричневого цвета, а его края ужасно износились. Прежде чем Чонин смог извиниться в ответ, мужчина едва выпрямился, а затем снова поклонился – та же чрезмерная вежливость, из-за которой офицер задался вопросом, не распластается ли мужчина на рыхлой земле посреди рынка. - Пожалуйста, не делайте мне больно, - выпалил он. Старший лейтенант резко вдохнул, как будто его хлестнули плетью по коже. Это было мимолётное болезненное чувство, но всё равно ощутимое. - Я не собираюсь делать вам больно, - беспомощно сказал он. Кёнсу позади него не обернулся, чтобы помочь смягчить ситуацию, позволяя ему постоять за себя перед человеком, который считал его опасным. Посреди войны, на линии фронта, Чонин не имел угрызений совести из-за того, что его боялись. Посреди гудящего рынка, в отдалённой деревне, расположенной недалеко от 38-й параллели, мысль о том, что он вызывал явный испуг и тошноту в желудках обычных людей, не принесла ему ничего, кроме отвращения. Напугала его – из-за самого себя, из-за того, что он представлял. Мужчина смотрел на него широко раскрытыми глазами, и его тонкие губы дрожали. Он несильно закусил нижнюю губу, а потом увеличил давление. Как будто это помогло бы ему перестать дрожать. Чонин сначала потерял дар речи, а потом не знал, что делать. Его губы были сжаты в тонкую линию, и, подумал он, его лицо, должно быть, представляло собой идеальное воплощение солдатского стоицизма. Неудивительно, что деревенский житель выглядел готовым обмочиться из-за столкновения с его спиной в людном месте. - Он не... - внезапно произнёс Кёнсу. Старший лейтенант вздохнул с облегчением, невольно, но не нежелательно. - Он не сделает вам больно за это. Мужчина не выглядел убеждённым, но Чонин решил, что он не из тех, кто смотрит дарёному коню в зубы, поскольку он рассыпался благодарностями и спешно побежал прочь, едва не путаясь в ногах. Кёнсу вынул несколько монет из своего мешочка и поторговался, на что продавщица неохотно согласилась, и заплатил за их покупку, как будто ничего не случилось. Старшему лейтенанту стало интересно было ли это из-за очаровательной улыбки мужчины, как в случае с деревенским жителем, или из-за его неповоротливой фигуры позади До – человек с севера, знающий как использовать пистолет. Солдат. - Некоторое время назад ты ударил меня по лицу, - начал он, когда они принялись идти нога в ногу. - И я ответил тебе. Я бы почти опрокинул тебя на лопатки, если бы не вмешавшийся Чондэ. - О чём ты? - Кёнсу взмахнул мешочком и небольшой сумкой с продуктами. - Как ты узнал, что я не причиню вреда мужчине? - Кроме того, как тебе было неловко, когда он извинился? - одна из пышных бровей До поднялась, и его глаза сузились в расчётливом выражении. Это было так странно – Кёнсу выглядел, как политик, одетый, как обычный крестьянин. - Ты никому не причиняешь вреда без причины, - закончил он. - Но ты назвал меня убийцей, - слова Чонина не должны были привлекать внимание, но перекрыли шум рынка. В нескольких метрах от них сидела женщина, которая кормила ребёнка кусочками сухофруктов. - Да, - произнёс До. - Ты делал свою работу. Я думаю… - последний слог растянулся, пока Кёнсу поворачивался от одного магазинчика с поношенной одеждой, привезённой из более крупных городов, к другому – чайной лавке, предлагающей услуги на летней площадке и в помещении, скрытом помятыми простынями. Они одновременно сделали шаг, и До снова заговорил, вызвав мурашки по позвоночнику старшего лейтенанта. - Убей или будешь убитым. Эта фраза почти утонула в криках продавщицы, зазывающей попробовать её продукт, но для Чонина она прозвучала чётко. Старший мужчина добавил, робко признаваясь: - Я пытался понять, к чему ты клонил. - И как, смог? - Ким обошёл столпившихся сельских жителей; он держался сбоку от Кёнсу, уверяя себя, что их плечи касались друг друга из-за толпы. - Не совсем, - ответил старший. - Пока нет, может быть. Чонин почувствовал, как его губы растянулись в маленькой улыбке. Он попытался немного отвернуться и сделать вид, что просматривает различные заведения, мимо которых они проходили. - Мне и этого хватит, - сказал он и почувствовал тепло на лопатках, но не обернулся.

***

Они оба были готовы завершить свою небольшую экскурсию, и Чонин чувствовал, как его клонило в сон. Он пытался держать глаза открытыми, но это было тяжело, особенно когда его желудок был приятно переполнен после того, как Кёнсу купил им обоим еды в одном из магазинов. Это было традиционное деревенское блюдо – вареная курица в прозрачном бульоне с различными травами и другими приправами, подаваемая с блюдом из хрустящих картофельных блинов с чертовским количеством зелёного лука. До нервно хихикнул и потянул его к маленькому магазину, спрятанному, почти забытому, и они оба сели за небольшой стол, чувствуя себя скорее гостями в доме, а не покупателями. Их колени столкнулись, но ни один из них не вздрогнул. Владелица подала им обоим бесплатный чай, немного горький из-за мёда, чтобы то, что они съели, осело в желудке. Она отмахнулась от них, когда они собирались уходить, и Чонин просто наблюдал, как его компаньон всё улыбался, любезно пообещав вернуться. Кёнсу был доволен тем, что им удалось купить – несколько кусочков мяса по низкой цене, различные овощи и фрукты, соль, домашнюю пасту из чили и, поддавшись слабости, маленький пакетик конфет. Чонин последовал за ним и понёс плетёную сумку, наполовину заполненную покупками. Время уже давно повернуло к вечеру, но рынок по-прежнему кишел людьми. Над их головами стоял галдёж, и солнце спускалось по крышам домов, рассеивая свои лучи по многоуровневой черепице и плетёной жёлтой соломе, выгоревшей от времени. Старший мужчина не переставал болтать, его голос отдавался едва слышным эхом из-за расстояния между ними, как постоянное напоминание. - Вкусно, - Чонин услышал бормотание мужчины. Он опустил голову и увидел, что Кёнсу кладёт конфету на язык, облизывая подушечки большого и указательного пальцев и слизывая липкую сладость десерта. - Тебе стоит попробовать, - предложил До, протянув маленький пакетик старшему лейтенанту и вытащив одно угощение. Ким положил конфету в рот, и всплеск сахара и цитрусовых был восхитительным. - Вкусно? - поинтересовался Кёнсу. Улыбка на его лице стала шире, и он смотрел на Чонина с определённой открытостью, подходящей для приятного дня. Солнце размыло его очертания, но старший лейтенант чётко видел – спасибо солдатским навыкам подмечать детали и острому взгляду – морщины на лице старшего под его глазами-полумесяцами, простирающиеся до внешних уголков. - Да, - выдохнул офицер так же тяжело, как если бы он тонул. Его нижняя губа немного задрожала, и уголки его рта скрутило спазмом, прежде чем он почувствовал, как мышцы лица потянулись вверх, пока мир не сузился до его прищуренных глаз, едва умещая в себе Кёнсу. - Было очень вкусно. Спасибо. Грудь До поднялась и опустилась до того, как из его рта вырвался смешок, мягкий и короткий. Ким покачал головой, отказываясь комментировать. Его зубастая улыбка исчезла, когда они продолжили идти в направлении дома старшего, но в его груди всё ещё ощущалась лёгкость. Через мгновение Кёнсу сказал: - У тебя милая улыбка. Чонин едва не споткнулся на ровном месте. - Спасибо– я– это было впервые, - а вот его слова прерывались, невольно разоблачая его, и были похожи на тихое признание, скрытное и немного робкое. - Правда? - недоверчиво произнёс До, как будто одна мысль о том, что Чонину не делали комплименты за улыбку, оскорбляла его. Старший лейтенант никогда не встречал человека, который обижался из-за чего-то столь же тривиального, как это. - Я на самом деле не… - Ким едва держался на плаву, чувствуя себя не в своей тарелке. Его внутренности разлетались на части от скоростных ударов бронированных танков посреди обширной пустыни. Он не мог вспомнить, когда в последний раз кто-то говорил ему, что его улыбка была милой – во-первых, он даже сам этого не знал. Кёнсу пожал плечами, как будто это был пустяк. Земля под ногами Чонина пошла трещиной, медленно осыпаясь. - Ты должен чаще улыбаться, если хочешь. Рот офицера был открыт, но он не издал ни звука. Его дыхание было ровным, но в горле застрял судорожный вдох. Прежде чем он успел ответить, старший напрягся. - Что такое? Глаза До смотрели прямо, и Чонин тоже повернулся к дорогам. Он почувствовал, как его внутренности упали от вида перед ним, и его руки инстинктивно сжались в кулаки. Там, в нескольких метрах от них, были его солдаты. Один толкал и пинал сельчанина, а другой рылся в сумке, которая была точно не его. - Дядя, - плаксиво протянул один из них скрипучим и раздражающим голосом. Никто из прохожих не останавливался, как будто ничего не происходило, как будто ни к кому не приставали менее чем в метре от дороги, по которой они шли. Тот же солдат повторил, собрав слова в предложение. - Дядя, дай нам немного денег. Мы тоже хотим купить что-нибудь. Чонин выдал издевательский смешок из-за типичной школьной травли. Эти люди были того же возраста, что и он, возможно, моложе на год или два – нижестоящие рядовые его взвода. Он видел, как мужчина на коленях дрожал, но не мог разобрать его тихий ответ, хотя ясно видел, как тряслись его руки и подрагивали его поджатые губы. До сделал шаг вперёд. - Кёнсу, - прошептал Чонин. Старший мужчина не остановился, и у офицера не было выбора, кроме как схватить его чуть ниже локтя. Его пальцы обвили плоть, не смыкаясь полностью, но это было чертовски близко. - Что? - прошипел он. Вены на его бледной коже шеи напряглись. Ким заметил родинку, а потом ещё одну. - Ты хочешь вмешаться? - бросил он. У Кёнсу не было и шанса, солдаты только бы глянули на него разок, на его ханбок, его внешний вид, и повалили бы и его, отобрав маленький кошелёк с оставшимися деньгами. - Конечно, - мгновенно и уверенно ответил мужчина. Его слова не оставляли места для возражений. - Я должен остановить их. - Он взмахнул рукой, выдёргивая её из хватки Чонина. - Если я буду просто стоять, то ничем не буду отличаться от них. - И, как бы исправляя себя, - нет. Если я буду смотреть и ничего не делать, то стану ещё хуже. Прямо тогда Ким почувствовал первый подземный толчок. По земле пошла тонкая трещина, и он представил, что она перпендикулярна 38-й параллели – ломая абстрактную границу, делящую Корейский полуостров. - Позволь мне, - сказал он. - Они мои люди. Кёнсу не смог ответить, и Чонин сделал один шаг, два, три, пока не встал перед своими солдатами. Они заметили его присутствие и, как дрессированные собаки, замерли. Мужчина чуть не вздохнул с облегчением, но когда глаза Чонина встретились с ним, его страх был таким густым. Как будто он ожидал, что старший лейтенант присоединится. Очевидно, именно этого ожидали его люди. Тот, кто копался в сумке деревенского жителя, произнёс: - Старший лейтенант, сэр, добрый день. Лица мужчин были гордыми; они выглядели так, словно ожидали, что Ким похвалит то, что они делали. - Добрый день, рядовые, - ответил он спокойно и дружелюбно. Он спрятал руки за ровной спиной, вздёрнув голову и расправив плечи, и видел, как солдаты улыбались, обмениваясь с ним прямыми взглядами. На передовой, где ставки были высоки, эти двое были бы давно мертвы. Чонин мог убить их, не используя оружие, только потому, что они вели себя беспечно. Его бровь поднялась, и один уголок его губ приподнялся в насмешливой ухмылке. - Какого чёрта вы двое делали? - Сэр? - другой солдат запнулся. Солнце чертовски палило кожу Чонина, и он очень хотел бы покончить с этим, отчитать двоих рядовых так, чтобы они никогда даже не посмели подумать о том, чтобы повторить то, что они только что сделали. Командиры не объяснялись, и Чонин нахмурился. Предвкушение двух мужчин быстро переросло в страх. - Они приняли нас с гостеприимством, - предупредил старший лейтенант, - если я ещё раз такое увижу или до меня дойдут слухи, весь взвод будет наказан. В учебном военном центре учили и этому – невербальным способам, как заставить людей говорить, как заставить их остановиться, как заставить их двигаться. Двое рядовых уставились на него, обмякнув. Ким огрызнулся: - Понятно? - Да, сэр! - они отдали честь, и Чонин кивнул им. Он слышал, как солдаты с облегчением выдохнули, прежде чем убежать, поджав хвосты, а сам присел, подбирая содержимое сумки сельчанина. Он поместил внутрь два яблока, аккуратно положив их поверх какой-то белой коробки. - Спасибо, старший лейтенант Ким, - выдохнул мужчина. Его лицо выражало облегчение, хотя руки всё ещё дрожали, но не так сильно, как раньше. Под его ногтями была грязь. - Вы в порядке, дядя Шим? - офицер услышал, как Кёнсу бросился к ним, низко наклонившись и подняв человека, которого назвал дядей Шимом. До отряхнул одежду мужчины – его плечи, его брюки. - Они сделали вам больно? - Я в порядке, юноша, - ответил дядя Шим. Чонин встал и протянул ему сумку, на что мужчина благодарно улыбнулся и добавил, - спасибо. - Не за что, - грубовато ответил офицер. Шим просмотрел, что было в его сумке, протискиваясь мимо них. - Тогда я пойду. Спасибо, старший лейтенант, Кёнсу. - Будьте осторожны, дядя! - крикнул До, помахав мужчине. Чонин понял, что на них смотрят люди, когда Кёнсу снова начал идти в направлении своего дома. Он молча последовал за мужчиной, и не мог перестать чувствовать, что его солдаты испортили весь вечер. Гравий под подошвой До скрежетал от того, как он шаркал обувью, умышленно издавая шум. Он сказал: - Это было мило с твоей стороны– сделать это для дяди Шима. Чонин не хотел притворяться, что то, что он сделал, было по доброте его сердца. - Это плохо отразится на мне, как на командире взвода. Кёнсу хмыкнул на это и, к удивлению офицера, взял пакет конфет и предложил ещё одну сладость. Ким принял угощение, снова ощутив нежный сладкий вкус цитрусовой конфеты, прилипающей к зубам. Он тщательно пережёвывал лакомство, облизывал его и перекатывал языком. - Если бы я ничего не сделал– это было бы– тоже насилие? Его слова прерывались и были неуверенными. Это. Этому не учили в учебном военном центре. - Да, - без приукрашивания ответил старший. - Ты был бы не лучше, если бы ничего не сделал. Снова наступила тишина. Солнце ярко светило, и Чонин сопротивлялся желанию прищуриться. Вместо этого он поднёс одну руку к лицу, прикрывая глаза от яркого света. Он чувствовал себя немного легче. - Понравилось? - спросил Кёнсу. - Да, - ответил Чонин. На этот раз они говорили не о конфетах.

***

Как будто что-то изменилось. Чонин не мог точно сказать, что это было. Но внезапно Кёнсу всегда попадался ему на глаза, как будто сопровождая, хотя Ким никогда об этом не просил. Секунды перетекали через края, выливаясь в минуты и часы, пока Чонин не перестал их считать. Вместо этого всё теперь измерялось темпами – количество дней, которое понадобилось саженцу, чтобы прорасти и расцвести. Прошло больше недели, больше двух. Солнце было всё ещё высоко и нещадно палило, а высокая температура не так сильно ощущалась на фоне прохлады его кожи. Мало-помалу жители деревни становились его так же, как и он становился их. Чонин знал, что двигался по тонкому льду, по едва замёрзшей воде. Осени ещё предстоит вступить в права в своей коричневой красе, обнимая листья и кору деревьев смертью, которая принесёт, по-видимому, долгую зиму. - Ким! - крикнул Кёнсу. Они начали с неловкостью, которая была настолько хрупкой, подобно стеклу – или человеческому телу – до того, как старший взял на себя инициативу называть офицера по фамилии. Рот Чонина обвился вокруг фамилии Кёнсу, его губы вытянулись наружу, прежде чем второй слог притянул их обратно. Поначалу старший слегка ощетинился, прежде чем переступил через свои запреты, вдыхая принятие, словно это был густой дым. - Что? - Чонин остановился, положив топор и дрова, которые рубил. Старший мужчина предпочитал использовать древесину при готовке, утверждая, что покупать горючее топливо было бы пустой тратой денег, если он готовил на двоих. Солдат в Чонине не видел практичности дерева, но бедный мальчик из Вонсана видел. Он рубил дрова менее получаса, и уже почти наступили сумерки. Пот стекал в уголки его глаз, с кончика носа, по вискам и капал на сухую землю. Его спина была влажной, и он был уверен, что дешёвый материал его тонкой хлопчатобумажной рубашки весь покрылся пятнами от пота. - Ужин, - сказал Кёнсу. Чонин заметил, как его взгляд задержался на одежде, прилипшей к нему, и вытер ладони о бока свободных брюк. Он кинул «хорошо» и больше ничего не прокомментировал. Например, то, как щёки Кёнсу покраснели, когда солдат поднял топор, напрягая плечи и руки, а затем опустил его, аккуратно разрубив брёвна пополам, а затем – на четыре части. Ким молчал, заставлял себя молчать. Кёнсу накрыл им ужин на низкой платформе, пропитанной бобовым маслом для устойчивости к неблагоприятным погодным условиям. Там были две миски с рисом, две маленькие тарелки со свежеприготовленным кимчи и тарелка с тремя небольшими жареными рыбками. Чонин сел перед До, и они оба зеркально сложили ноги. Ким немного согнул шею – худшее, что он мог себе позволить, старший же почти согнулся пополам и взял свои металлические палочки для еды, клацая ими. Рядом с Чонином уже мерцала газовая лампа. Его глаза были обращены на пальцы старшего. Одна палочка на стыке между большим и указательным пальцами лежала на безымянном, прямо в мозолистом углублении, а другая двигалась, хватая пустой воздух. Старший лейтенант почувствовал, как уголки его губ дрожат, а затем – тепло. Как лето. Кёнсу посмотрел на него с лёгкой улыбкой, всё ещё настороженно, всё ещё подозрительно, но его глаза были мягкими, выдавая застенчивость, из-за которой его губы потянулись вверх. Чонин сглотнул и захватил палочками кимчи. Старший сделал то же самое, и они оба засунули в рот еду, уставшие и голодные после долгого рабочего дня. Ким очищал мясо рыбы от костей, когда Кёнсу кашлянул. Он повернулся к низкорослому мужчине и удивился, обнаружив, что пальцы ног у того подгибались, а взгляд колебался и метался со стороны в сторону, не в силах выдержать взгляд офицера. - Как тебе кимчи? Чонин демонстративно подхватил ещё одну большую порцию, съедая всё. Кимчи было свежеприготовленное и не успевшее перебродить, и Ким почувствовал его мягкий вкус, пока тщательно пережевывал пищу, даже закрыв глаза. Только что приготовленное кимчи не отдавалось пожаром в его пищеводе. - Вкусно, - коротко ответил он и добавил, - ты хороший повар. Кёнсу фыркнул. - Ты не коснулся остальной части того, что я приготовил. Наслаждаясь лёгкостью, с которой они обменивались своими словами, Чонин слегка улыбнулся. Он ответил слегка шутливо: - Мне не нужно пробовать всё, чтобы знать, что это вкусно. - Вы не скупитесь на похвалу, старший лейтенант, - До вернулся к своей еде, и Чонин наблюдал, как тот медленно моргнул. Его ресницы поймали свет, отбрасывая тени на кожу. Тишина была нарушена звуком металлических палочек Кёнсу, лязгнувших о бока его фарфоровой миски с рисом. Глаза Чонина обратились к посуде, и он заметил на ней скол. - Как тебе… - старший мужчина сделал паузу, играясь палочками с длинными рисовыми зёрнами и звеня металлом о недорогой и повидавший виды фарфор. - ...работа на рисовых полях? Чонин смотрел. И смотрел. И ещё смотрел. Он обуздал смех, грозящий вырваться наружу, чтобы не обидеть Кёнсу, и чтобы тот не попытался выколоть его глаза палочками. Тяжело выдохнув, старший лейтенант произнёс: - Неплохо. Было очень жарко, - он позволил другому человеку трижды кивнуть, механически и вынужденно, прежде чем добавил недоверчивым голосом, в страхе. - Ты был там. Со мной. Ты работал на другой плантации и поскользнулся на грязи после обеда. При этих словах щёки Кёнсу окрасились в розовый цвет. Чонин не отводил взгляда, даже когда ему пришлось класть в рот еду. Пальцы ног мужчины снова зашевелились, потираясь друг о друга, и Чонин пометил для себя это как один из нервных тиков старшего. - Ты здесь уже довольно давно, думаю. Я просто спрашивал в общем, - губы До были надуты, а в тоне слышалась непокорность. Красный на его высоких скулах ещё не исчез. Офицер не поверил мужчине ни на секунду, когда его голос дрогнул, а веки затрепетали, словно говоря: «Я не умею поддерживать разговор». - Ты не умеешь поддерживать разговор, - так и сказал Ким. Рыба была солёной, а рис недоваренный, ещё немного влажный, и зерна рассыпались между его палочек. Он не сделал никаких замечаний. И снова – стрекотание цикад, рассеивающее их молчание музыкальным представлением. - Я знаю, как, - возразил Кёнсу, - я просто не могу подобрать слова рядом с тобой. Честность выбила Чонина из колеи, и он промахнулся кимчи, мазнув ими по щеке. Со смущённым вздохом он обхватил губами еду и вытер соус большим пальцем, а затем спросил: - Возможно, тебе со мной– неудобно? Он не хотел ничего предполагать и разрушать тонкие нити чего-то, удерживающие их вместе. Это что-то было настолько невесомое, как воздух, и хрупкое. Кёнсу покачал головой как ни в чём не бывало и ответил, жуя с закрытым ртом, громко хрустя капустой: - Не в этом смысле, Ким, - последовала пауза, когда До сглотнул. Глаза Чонина разглядывали его, подобно голодному человеку – что было иронично, так как перед ним стояли тарелки с едой. Он не спрашивал, что имел в виду Кёнсу, полностью зная, что то, что осталось невысказанным, он додумает сам. - Половину времени я хочу тебе врезать. - А остальную часть? - спросил Ким, приподняв одну бровь. Его пальцы застыли на палочках для еды, плотно обхватив металл. Старший лейтенант пытался распутать простые узлы, в которые Кёнсу сам себя впутал. Сумерки давно перетекли в раннюю ночь, но солнце садилось медленно. Длинные дни были нормой в это время года, и из-за позднего заката хотелось позже лечь спать. - Остальную часть, - начал До, после того как воцарившаяся пауза слишком затянулась, - я думаю, что ты и я были бы хорошими знакомыми как минимум. Старший мужчина промычал и перевернул свою рыбу на другую сторону. Он умело повыщипывал кости по краям, а потом оторвал мякоть, осторожно очистив её от оставшихся костей и уложив несколько кусочков сверху риса. Чонин тоже перевернул свою, но он был менее опытным в удалении мельчайших костей. - «Как минимум», - повторил солдат, смакуя на губах слова, что посылали мягкие вибрации в его горле до кончика языка между пухлыми губами. Он не знал, что делает, но нашёл в себе смелость переспросить. - Просто знакомые? Кёнсу издал изумлённый звук, низкий, но, тем не менее, слышимый для ушей Чонина. Однако старший лейтенант решил сосредоточить своё внимание на еде, не желая видеть, что именно он сделал. Он вздохнул, когда заметил другую кость, и Кёнсу, пощадив его, отмахнул его палочки, быстро отделил мякоть и положил её в миску с рисом Кима. Палочки слегка вибрировали в руках солдата. Благодарность упрямо застряла у него за зубами, и она была ещё одной невысказанной вещью между ними. Что-то мелькнуло на губах Кёнсу, и это достигло его глаз, что было видно по мерцанию в его радужных оболочках и тому, как последние фрагменты заката наряду со светом лампы придали его лицу отчётливый окрас, как картина, которую Чонин видел только в домах богатых офицеров или несчастных жертв военного времени. Или изображения прямо из Библии его матери. - Хорошими друзьями, я надеюсь, - До смотрел вниз на деревянный столик, прежде чем его палочки для еды забрали последний кусок рыбы. В его миске всё ещё оставался рис, кимчи тоже не закончилось. Надежда Кёнсу повисла посреди их расслабленных поз, их тела неосознанно согнулись навстречу друг другу. Заявление старшего человека было незавершённым, и Чонин так бы и его и оставил, если бы свет не попал в глаза Кёнсу, создавая бесконечный бассейн богатого янтаря или медового золота, и он не смог остановиться, заявив: - Со временем. - Со временем, - повторил До, ярче, чем произнёс это Чонин. Застенчивость, покоившаяся на его изогнутых губах, исчезла, и вместо этого сменилась смелостью их разговора, даже если к этому моменту Чонин свою уже упустил. Последовала ещё одна пауза, и старший лейтенант наслаждался этим комфортом, удивляясь тому, к чему они пришли спустя некоторое время, хотя напряжённость всё ещё сохранялась в пределах границ, в пространстве между ними, потрескивая, как умирающий костёр, лениво мерцая. Он заметил остатки рыбы Кёнсу – или то, что когда-то было ею, потому что на тонкой тарелке не было ничего, кроме костей. С лёгкой улыбкой Чонин подтолкнул другую рыбу в сторону До. Поддельно властным голосом он приказал: - Съешь третью, Кёнсу. Глаза старшего расширились. - Ты уверен? - Да. Возьми её, пока я не передумал, - Чонин, дилетант в этом деле, заметил, как быстро старший мужчина избавился от костей в его рыбе. Когда Кёнсу осторожно выщипывал острые косточки, солдат добавил. - Это же я бесплатно питаюсь за твой счёт. - Ты работаешь на моей ферме, - просто ответил старший. Он щурился, пытаясь лучше видеть при слабом освещении. Чонин пожал плечами и прикончил кимчи, когда, к его удивлению, До положил рыбу, которую только что закончил разбирать, к нему в тарелку с оставшейся небольшой порцией риса. - Мы можем поделить, - сказал Кёнсу шёпотом, а на его губах застыл призрак улыбки. И это было оно.

***

Радио в гостиной Кёнсу было включено, оттуда доносилось вибрирующее пение женщины о любви к своему мужчине и её стране, и помехи прерывали волны её кристально чистого голоса – несомненно острые и синие. Высокая нота прервалась скачком из-за плохого приёма вытянутых антенн, но Чонин смотрел, как Кёнсу произносил слова без остановки, как будто это была его любимая песня. Сидя справа от него, До держал книгу на коленях. Её обложка разваливалась, бумага была истончена, а края расползались. Старший мужчина нежно и благоговейно провёл пальцами по переплёту, как будто это была кожа его возлюбленной. Чонин подумал об этих пальцах, и ему пришлось сильно напрячься, чтобы разобрать слова из радио. Он перевёл взгляд на свою книгу, прослеживая знакомый английский алфавит. Слова раздавались у него в голове, сначала английский, а потом, подсознательно, корейский перевод. Ким перевернул страницу, и Кёнсу спросил: - Что это? Его голос был пропитан любопытством, как у ребёнка, и Чонин слишком охотно передал книгу ему. Старший лейтенант забыл отметить, где остановился, но Кёнсу держался за обложку обеими руками. Его пальцы обогнули всю толщину книги, защищая, когда он пролистал страницы и обнаружил незнакомые символы. Чонин не знал, насколько хорошо Кёнсу был знаком с языком, поэтому произнёс: - Это на английском, - даже если это показалось ему излишним. Брови старшего мужчины нахмурились, а губы одновременно и надулись, и поджались. - Где ты взял книгу? Офицер вспомнил громкий взрыв бомбы. Он вспомнил руины большого дома, библиотеки, которая едва стояла. Он вспомнил огонь и то, что он спас, украл, пахло дымом и порохом. Он сказал: - Где-то. Не могу вспомнить. Кёнсу уставился на бумаги на руках, проверяя вес страницы кончиком указательного пальца. - Я не знаю, как читать по-английски, - через некоторое время робко и нерешительно признался он. Чонин знал, что нечего стесняться незнания языка, который был не их. - Не то чтобы тебе нужно было, - офицер улыбнулся и заверил его, - немногие его знают, Кёнсу. - Но ты знаешь, старший лейтенант, - отметил До. - Немного, - ответил он, взял книгу из рук Кёнсу и открыл её на первой странице. Он почувствовал, как старший подкрался ближе, и застыл. Тепло лета цеплялось к ним, пахло потом и грязью фермы. До остановился; между их бёдрами был дюйм или около того. Чонин не сводил глаз с бумаги. Английские слова размылись и были непонятны, хотя несколько минут назад он с лёгкостью их читал. Женщина по радио сокрушалась, что любовь всей её жизни любит их страну больше, чем её. - Немного вполне достаточно, Ким, - ответил Кёнсу. Его спина была изогнута в ужасном положении, худые плечи сгорбились. С высоты Чонина и его солдатской прямой осанки, наклони он голову или перемести взгляд – в поле его зрения будет Кёнсу и только он. На ухе мужчины была родинка. И на затылке. Была ещё одна, побольше, прямо у воротника. У него выступал самый верхний позвонок, за ним из-под свободных складок ханбока показался второй. Волосы До были короткими, касались его бледной кожи. Музыка подскочила, и Чонин отвёл глаза. Его руки медленно становились липкими, он чувствовал тошноту, горечь подступала к его горлу. Он ощущал, что в любую минуту задохнётся от густой атмосферы, которую, как ему казалось, мог почувствовать только он. Было труднее дышать, когда Кёнсу был так близко. Такой тёплый. - Научи меня? - произнёс До и выпрямился, но не так как офицер. Он моргнул, и тени от его ресниц стали более заметными. Взгляд Чонина упал на губы старшего, красные – обветренные, потрескавшиеся. На его губе тоже была маленькая родинка, и ещё одна под носом, прямо во впадинке, заканчивающейся полной верхней губой. - Я не могу научить тебя за один вечер, - сказал старший лейтенант. - Научи меня, чему сможешь, - попросил Кёнсу, - за сегодняшний вечер. Женщина на радио закончила свою песню, и наступила тишина, пока её не разрушили медленные звуки гитары. Перебирание струн превратилось в шорох пальцев, ползущих по нотам, а затем перешло в бренчание под аккомпанемент тихого мужского голоса, глубокого, медленного и терпеливого. Чонин перевернул страницу и произнёс: - Когда я учил английский, они сначала обучили меня основам алфавита. - Они? - спросил Кёнсу. Его голова была наклонена к словам на бумаге. Голова офицера была наклонена к пальцу старшего мужчины, обводящему буквы l-u-s. - Военные, - ответил он и махнул рукой в уклончивом жесте. - Нам нужно знать, как угрожать врагам на языке, который они могли бы понять. Спина До вибрировала, когда он продолжил просматривать напечатанные слова. Послышался мягкий смех, но младший не поправил его. То, что он сказал, было абсолютной правдой, хоть и сказанной другими словами. Английскому языку Чонина учил старший волонтёр во время гражданской войны в Китае, пока они прятались и истекали кровью из-за огнестрельных ранений и шрапнельных снарядов, а уже потом его официально обучили в учебном военном центре. За годы использования его английский стал наиболее беглым, не считая корейского и японского, на которых он говорил или слышал, пока рос. Среди прочего, Чонин мог бы сказать: «Это находится под командованием сухопутных войск Корейской народной армии– руки за голову или я буду стрелять», - ещё на четырёх языках, кроме трёх других. Кёнсу прогудел, и Ким запоздало распознал в этих звуках мелодию песни, которую напевал мужчина. Он спросил, указывая на длинное слово: - Как это читается? - Plausibility*, - ответил старший лейтенант, с трудом выговаривая слово. Буква L застряла между зубами, его акценты переплетались друг с другом. Он никогда не слышал, как кто-то произносил это слово, и раньше читал его в тишине, поэтому повторил его снова, произнося каждый слог чётко, не уверенный, где поставить ударение. - Что это, - Кёнсу поднял голову и уставился ему прямо в глаза, - по-корейски? Разум Чонина дрогнул, и он ухватился за перевод, копаясь в запомненной информации. Язык, как и его внутренности, онемели, но в конце концов он подобрал объяснение и ответил: - Когда что-то возможно. Вероятность того, что событие произойдёт. До кивнул, и Ким чуть не уронил книгу, когда мягкие губы сформировались, осторожно произнося: «Plausibility». «L» в слове прозвучала идеально. Губы Кёнсу вытянулись на первом слоге, пока он старался сформировать слово полностью. Чонин наблюдал за его ртом и врал сам себе, решив похоронить мысли под грудами убеждений и порицаний. - У тебя получилось лучше, чем у меня, - лениво прокомментировал он. Его живот был словно линией фронта в самый разгар войны, там что-то бесконтрольно и неистово взрывалось. - Новичкам везёт, - сказал Кёнсу и повторил. - Plausibility. Насколько вероятно, что событие произойдёт. Его слова были размышлением, в них таилось и назревало что-то неизвестное. Возможно, не только для Чонина, но и для До. Глаза старшего мужчины снова опустились на книгу перед ними, и палец офицера любопытно очертил предложение, напечатанное на пожелтевшей странице, преследуя мысль автора, но остановился на полпути. Мягко, тише шёпота, так, что только он и Кёнсу могли услышать это, даже если в доме больше никого не было – радиостанция, по-видимому, сменила песню – тенор взял высокую ноту, пронизывающую воздух и преодолевающую барьеры, Чонин прочитал: «The plausibility of escape was close to none but I ran and left it all to fate—and faith. And then, in the darkness of the night, with only the stars as my witness, I hoped»*. Кёнсу наклонил голову ближе, и Ким тоже. Старший мужчина попросил: - Можешь повторить это по-корейски? И громче? Пожалуйста. Чонин повторил, стараясь изо всех сил, поэтому единственными вещами, потерянными в его скудном переводе, были прямота и слог, но не мысль. Их виски были настолько близко, что едва не сталкивались, и До поражённо выдохнул: - За пределами этой маленькой деревни огромный мир. - Да, - подтвердил Чонин и добавил, - но там не всё так же хорошо. - А потом, как будто понимая. - Я прочитал тебе один абзац. - Но и этого абзаца было достаточно, - сказал Кёнсу. - Можешь прочитать это мне? На обоих языках? Я хочу послушать тебя. Чонин отдавал себе отчёт в том, что произошло – первый скрип и дрожь, последовавшая сразу за ним – когда его грудную клетку что-то заполнило и задрожало. Что-то сдвинулось с места, что-то маленькое и ещё не вполне существенное, что он раньше считал непоколебимым. После того как До выключил радио, они вдвоём провели остаток дня за чтением, так что единственными звуками были те, как Чонин произносил предложения на английском, останавливаясь, и Кёнсу повторял слова, копируя произношение. Затем офицер произносил их на корейском – иногда пытаясь передать точный перевод, а иногда ограничиваясь только значением. Их дыхание слилось в унисон, выдох за выдохом и вдох за вдохом. Синева неба и белые облака исчезали сами по себе, пока старший не зевнул. Офицер удивился своему хриплому голосу, его глаза болели от напряжения из-за чтения при слабом освещении. Чонин закрыл книгу, загибая верхний правый угол страницы, где они остановились. Кёнсу повернулся к нему и произнёс: - Спасибо, что почитал мне, Чонин. Пауза, абсолютная тишина, пока До смущённо не замялся. - Я имел в виду– извините– старший лейтенант Ким. Чонин покинуло рот Кёнсу так, как не получилось у Plausibility – с уверенностью, которая, по-видимому, родилась из практики и опыта. - Я звал тебя по имени с самого начала, - сказал офицер. На его лице была улыбка. - Можешь называть меня по имени, Кёнсу. Старший мужчина улыбнулся ему, когда чернила ночи разлились по оранжево-розовым сумеркам. Низкий тембр голоса До отозвался эхом, когда он повторял Чонин раз за разом, как будто каждый раз раскрывал новый секрет.

***

В имени Чонина, между слогами и под ними таилась сила. Каждое Чонин, скользящее сквозь мягкие губы Кёнсу, уменьшало пропасть между ними, которую создала 38-я параллель. При каждом вздохе Чонин чувствовал, что он сжигает несколько мостов и засыпает землю оставшимся пеплом. Этим утром Кёнсу готовил им обед, чтобы упаковать и взять его с собой на поле. Старший лейтенант медленно привыкал ко времени, когда он ничем не занимался, но ценил нерасторопное тиканье часов, которое не подчёркивалось громкими ударами – пистолета или бомбы – или громогласными приказами его командиров. В сфере деятельности Чонина тишина была его собственной дорогой валютой. Час на прекращения огня, несколько дней перетекали в неделю на перемирие, вечность для мёртвого тела в гробу. Для него и Кёнсу молчание, воцарившееся между ними, перешло в комфортный нейтралитет. Каждый день секунды отмечались моментом абсолютного спокойствия, который они разделяли. Старший, похоже, был не против помолчать, как и Чонин. Иногда слова оставались невысказанными, погружались глубоко в лёгкие и душили. Офицер стоял слева от До, пока мужчина тонко и продольно нарезал овощи. Нож разрезал морковку и опускался на деревянную доску с повторяющимися щелчками. Кёнсу что-то мягко напевал, и его тело вяло покачивалось, а ноги бесцельно переступали справа налево. - Передай мне тот лук, Кёнсу, - прошептал Чонин. Более низкий мужчина не отреагировал. - Кёнсу? До не обратил на него никакого внимания, и Ким подозрительно посмотрел на него. Он наблюдал, как старший продолжал свои движения, как будто ничего не произошло, как будто Чонин ничего ему не сказал. Кёнсу продолжал мягко переступать по половицам и гудеть, из-за чего его кадык подпрыгивал вверх и вниз. Музыка посылала вибрации вниз по позвоночнику старшего лейтенанта, когда он продолжал осматривать другого мужчину на предмет признаков того, что его слова были услышаны. Кёнсу продолжал резать морковку, как будто Чонин не говорил. - Кёнсу! - он позвал громче, просто, чтобы проверить свою догадку. Мужчина удивился и чуть не выронил нож, опустив его и разрушив одинаковую толщину нарезанных ломтиков. Он промахнулся на добрых пол сантиметра, отрезав больше на конце ближе к себе. До повернулся к Чонину с шоком, написанным на его чертах, скривив губы в гримасе. Он протянул руку, чтобы потереть мочку левого уха, и его взгляд забегал по комнате. Офицер уставился на мужчину, осматривая его с головы до ног. До явно нервничал – это было заметно по тому, как он стоял, сжав колени и подогнув пальцы ног. Кёнсу издал вопросительный гул, но ничего не озвучил. - Я позвал тебя по имени, - сказал Чонин. Он наблюдал, как Кёнсу напрягся, отпуская ухо. - Я просил лук. Он указал на целую часть, лежащую у угла разделочной доски старшего. Нож сверкнул на солнечном свету, струящемся через маленькое кухонное окно. - Извини, - пробормотал До, потянулся за луком и протянул его Киму. Старший лейтенант принял луковицу и положил её сверху на свою доску. Его глаза не покидали глаз старшего. - Что? - нервно спросил мужчина. Чонин небрежно пожал правым плечом. - Мне было интересно, слышал ли ты, что я сказал. Я как бы заметил, что ты меня игнорируешь– иногда. Даже раньше– знаешь? Кёнсу повернулся к морковке, которую нарезал, и Чонин услышал тихую ругань, когда мужчина понял, что ошибся. Это было мило – в стиле Кёнсу – так заботиться о ширине каждого куска. Офицер чуть не ударил себя в живот из-за того, о чём только что подумал, и положил нож, чтобы случайно не убиться или не пораниться. Его рука слегка дрожала, но он обуздал её, схватившись за край цементной столешницы. Она была твёрдой, шероховатой под мозолистой и исполосованной шрамами кожей его ладоней. Чонин услышал вздох Кёнсу, и этот звук заставил его вскинуть голову вверх. До аккуратно отрезал кусок моркови. Одной рукой он придерживал овощ сверху, пока нож легко разрезал его на части. - Я не слышу левым ухом, - признался он. - Что? - слова старшего мужчины совершенно не распознались Чонином, и До повернулся к нему, медленно и задиристо улыбаясь. - Разве ты не слышал, что я сказал? - отшутился он. Ему было весело, судя по тому, как в улыбке обнажились его дёсны. - Я глухой на левое ухо. Трудно тебя услышать, когда ты говоришь тихо с этой стороны. - О, - выдал Чонин. Он изо всех сил пытался найти правильные слова и произнёс громкое «Извини». Старший мужчина пожал плечами, продолжая рутинную работу. Нож ритмично и одинаково опускался на доску. - Не за что извиняться, - сказал Кёнсу. - Так я слышал мир с тех пор, как родился, или, ну, насколько помню. Но я немного потерял. - Мужчина использовал свободную руку, чтобы постучать по правому уху, и добавил с уверенной улыбкой во все зубы. - Не просто так же у нас два уха, старший лей– Чонин. Этот скачок заставил офицера ненадолго улыбнуться, прежде чем он всмотрелся в лицо Кёнсу, и его взгляд устремился к левому уху мужчины. Этот факт был настолько неприметным, что при желании Чонин мог бы забыть о нём, если бы не обратил внимания. До не выглядел глухим, что– Что было глупо. Разве он вообще должен был выглядеть как-то – как будто у него на лбу горела надпись. - Ты разочаровался во мне? - спросил Кёнсу через мгновение. - Нет, - оправдался Чонин. А потом со вздохом, - я не хотел, чтобы получилось так. Другой мужчина пожал плечами: - Не то чтобы я трубил об этом направо и налево. Вот так вот. Такой уж я. - Конечно, - поспешно согласился Ким. А потом. - Вот почему тебя не призвали на военную службу? Или почему ты никогда не вступал в армию? - Думаю, да, - ответил Кёнсу. Минута молчания, прежде чем он добавил. - Они думали, что я не мог служить, потому что моё левое ухо не работало так, как их. Старший лейтенант слушал и слышал оправдание и намёки на обиду в голосе мужчины. Может быть, это говорила его гордость. - Я никогда бы не подумал, что ты хотел стать солдатом. - А я и не хотел, - признался До, - быть одним из них. Это был вопрос принципа. Я был не допущен, потому что не был таким нормальным, как все. - Он усмехнулся. - Как будто это что-то значит. Никто не остался нормальным, увидев часть того, что было войной. Слова старшего прозвучали ясно и верно для Чонина. Маленькая частичка того, что было войной, крошечная абстракция, и человек никогда не будет прежним. Офицер предположил, что это была цена – дорогой обмен на свободу. Нечто столь ценное должно идти с такой же высокой ценой. Даже выше. Зачастую стоимостью были их жизни. - Тогда ты должен быть рад, - произнёс Чонин. - Что ты не видел ничего из этого. Он заметил, как Кёнсу закатил глаза и ответил сухо и однообразно – почти скучно: - Я достаточно повидал, будь уверен. Старший лейтенант ждал, пока старший мужчина продолжит, объяснит и расскажет свою историю, но между ними повисла полуденная тишина. Это означало, что то, что было не сказано, таким и останется, отложенным на другое время – скорее на всё время, пока Чонин будет с ним. Когда стало ясно, что Кёнсу больше ничего не скажет, вместо этого заговорил Ким. - Я думаю, что ты смелый, Кёнсу. Я не думаю о тебе плохо только потому, что ты не сможешь услышать меня, если я стану слева. Старший снова улыбнулся Киму, но улыбка не достигла его больших глаз. Офицер ненадолго отчаялся от этой пустоты, она не шла более низкому мужчине. Гораздо лучше на нём смотрелось счастье – довольное и мирное, пусть и доводилось видеть его редко. - Почему? - он спросил. Простой вопрос лишил Чонина дара речи. Он не мог ухватиться за ответ. Не потому, что то, что он сказал, было неискренним и нечестным, а потому, что не было подходящих слов, чтобы выразить то, что он хотел. Он слышал громкие отголоски своего пульса в ушах и на коже шеи. Он учащался. - Ты… - начал старший лейтенант, а затем остановился. Его язык был зажат между зубами, и он облизнул нижнюю губу, намочив потрескавшуюся кожу. - Потому что ты здесь. Живой. Кёнсу повернулся к нему с выражением, которое он не мог понять. Мужчина смотрел прямо в глаза Чонину. Одна линия, одна траектория, у которой не было даже метра длины. Расстояние почти не существовало, если сравнивать с тем, что было раньше. - Иногда этого достаточно, - сказал офицер. - Не быть мёртвым. Было много причин просто умереть, и я не знаю, что ты видел, Кёнсу. Но. - Ким издал тихий гул, недовольный тем, что не мог найти подходящих слов. Глаза Кёнсу умоляли, и Чонин продолжил, беспомощный из-за того, как До тянул его к своей собственной орбите. Ким чувствовал, что выходит за рамки, слишком сильно наклоняясь. - Но того факта, что ты здесь, стоишь на этой кухне и режешь чёртову морковь – этого достаточно. Ты смелый, потому что проживаешь ещё один день. Ты пытаешься быть смелым. Старший лейтенант вздохнул, и напряжение в его плечах, о котором он и не подозревал, спало вместе со звуком его длинного выдоха. Конец его заявления увенчался абсолютным молчанием и широко раскрытыми глазами Кёнсу. Никто ничего не произнёс, но Чонин заметил как дёрнулись губы старшего. Когда Ким снова взял свой нож, ему пришла в голову идея. Он подхватил свою доску и овощи, которые нарезал, опасаясь лезвия, лежащего сверху, и обошёл другого мужчину. До просто следил за ним взглядом, но офицер не смотрел ему в глаза. Он положил всё справа от Кёнсу и сообщил: - Я хочу, чтобы ты меня слышал. На этот раз, когда До подарил Чонину улыбку, она достигла его глаз. Она была прекрасной. Как лето, подумал старший лейтенант, бессильный перед ней, и его колени едва не подогнулись. - Спасибо, - прошептал Кёнсу, негромко вздохнув. Его слова прозвучали просто, за исключением того, что Чонин знал, что за ними скрывается. Они были выражением благодарности за многие вещи, которые ни один из них не собирался озвучивать. Ким не был уверен, сможет ли он – даже если его спросят под дулом пистолета или в разгар русской рулетки. Его сердце замерло, солнечный свет проникал в окна. Стекло было грязным, и свет пробивался сквозь отпечатки пальцев и пыль. Лето наступило для Чонина именно так – со вздохом и признанием благодарности.