Платочки

      Шурх-шорх. Шурх… Шорх!              Альбус на широком подоконнике распахнутого настежь окна сидит, болтает ногой, носком ботинка скребет по полу. Шурх-шорх! Шурх!              В руках его ярко-красное огромное яблоко, и сок стекает по пальцам. Он облизывает их торопливо, чтобы не испачкать белоснежную новую рубашку. А потом встряхивает волосами. Слишком короткие, чтобы можно было прибрать их в хвост, пряди падают на лицо. И он сдувает их, смешно складывая губы трубочкой. И щурится, как кот. И поводит плечами. И шумно выдыхает.              Геллерт наблюдает все это через зеркало, у которого стоит. И замирает, задыхается от увиденного. А потом ловит взгляд пронзительных голубых глаз в отражении и тут же хмурится. Вздергивает подбородок, кривит губы:              — Ты решил процарапать мне дыру на первый этаж?              Альбус слишком сосредоточен и внимателен в своем занятии. Не иначе как хочет оставить тут свой след. Геллерту это не нравится.              — Прости, — улыбка Альбуса гаснет. Он прекращает свое занятие, развеивает магией яблочный огрызок, очищает от сока руки. Встает, выпрямляет спину. От прежней расслабленности не остается и следа.              Геллерт дергает плечом. Инцидент исчерпан. Вынимает из шкафа черный шарф, повязывает его привычным жестом, концы прячет под ворот рубашки. Одергивает сюртук.              — Зачем ты?.. — Альбус тихо подходит, встает рядом. Кивает на платок. — Лето же. Да и Батильда говорила, что все скромно будет, без формальностей.              — Потому что так положено! — Геллерт еще выше вздергивает подбородок. Ему жарко, да и глупо это, Альбус прав, на простые теткины именины идти при полном параде. Но он не может иначе. Это защита его, броня. От себя самого в первую очередь.              Вчера на берегу реки под сенью векового дуба в высокой остро пахнущей зеленью траве, скрывавшей их от посторонних глаз, Альбус неистово шею Геллерту выцеловывал, шепча в исступлении слова любви. И хоть все утро Геллерт изучал свое тело и ни следа от вчерашних поцелуев не нашел, он их до сих пор чувствует. Эти метки. Горят они невидимые, словно клейма, оставленные раскаленным металлом, до сих пор.              И хочется их, пусть и невидимые, скрыть. Не потому, что Геллерт молвы боится, что грешников осудит, если кто и заметит, нет. Потому что Геллерт сам не хочет их видеть. Свидетельства принадлежности другому. Геллерт никому не принадлежит. И не будет. Вчерашнее ошибкой было.              — Идем, — бросает холодно, чеканя шаг идет вниз, где уже гостьи теткины собрались.              Тосты, поздравления, вино. И колдография на память обязательно.              — Мальчики, встаньте вот тут! Так хорошо будет…              Альбус мимоходом касается плечом плеча, улыбается счастливо на камеру. Геллерт руки трясущиеся прячет за спиной, сцепляет ледяные пальцы. Стискивает зубы. Метки горят. Клейма.              Он не хочет. Не хочет!..