Лесная ведьма

...колышатся чертоги. Мерен сон, где нивы под ветром и океан принимает сильверитовую волю рассвета. Улыбка ласкова и пелена росы – раскинувшись, лежишь, осыпанный сиянием, омытый гулом, ропотом отлива. Покойствие, желанное и дающее – редкое! бесценное – отдохновение. Стоит отгородить поблескивающей стеной шатра переплетенный мир Диких земель: покой. Молитва, снимающая усталость разума. Ложе с медвежьим покрывалом, дающая отдых натруженному телу. Голос и уста в рыжем ореоле свечи и волос: дух распускает узлы, державшие в напряжении с утра до вечера, и под мерный речитатив, от слов Песни до колебания мелодии без слов, проваливается в напоенный рассветным солнцем океан зелени и лазури. Воспаряя (крылья! телесные: белизна и шелест! душевные: покой и умиротворение!) над травами и волнами, окидывая ластящиеся к ветру просторы и просторы, испещренные белизной, видишь: мир. Бескрайний внизу, он мал сверху. Раскрыт, доверчиво и ласково безграничному Небу, облегающему его, пеленающему его. Ограждающему его. Мир добрый, напитанный жизнью, приемлет, самозабвенно, истово, приемлет Свет Светоча, сияющего и наполняющего, благодеятельного и дающего жизнь. Сияние это, горячее и непреклонное, обнимает и голубит, и нежит – как нежат тонкие пальцы, гладящие натруженную спину и шею, освободившуюся от тяжести шлема. Свет и лазурь небесная: постоянство и изменчивость. Волны и земля – изменчивость и постоянство. Разделенные перед взглядом, как найти грань между ними, переходящими друг в друга? Проницающие и проницаемые, чем они отделены и противопоставлены? Улыбаясь, пораженный неистовым напором ветра, что сдвигает и перемешивает, понимаешь: мир един и неразделен, и все преисходит одно в другое, и лишь лик, взгляд, дух движением своим выделяет и определяет в меру отличия и отдельности своей – былинки под зарей, пены на волне, свисту над склонами. И понимая это, понимаешь и иное: купол над миром, пелена вокруг плоти, и ладони Света ограждают всякую душу и всякую тварь, созданную и творящую – от Бездны. Неизменность, порядок, покой – от бурлящей тьмы, вихрей, что рвут и мечут, воли, алчущей и грозящей. Улыбку и ласку – от гнева и мощи. Тело живое от ярости и боли. Тонка та грань, и хрупок купол тот! Дрожит, колеблемый безжалостными ударами извне. Сотрясается, хрустя от ударов изнутри. Исходит трещинами и разрывами, разъедается язвами – гордыни, похоти, самолюбия… И как же невозможно, чтобы пали покровы! Плоть любящая, плоть принимающая и взращивающая – станет беззащитна. Где была ласка, станет боль. Где было благо, станет горе. Станет покорство, где было смирение, и сильверитовые плети избороздят ранами кровавыми атлас кожи. Лазурь глаз твоих, мир мой, душа моя, жизнь моя прейдет, и рыжина рассвета колтуном собьется – а голос, что торжественно и нежно пел во славу Света, будет лишь вопить от муки. Содрогаясь от всякого удара, исходя на клочья и брызги, утратит разум, красоту, самую душу свою утратит, обратясь в плоть бессмысленную и трепещущую. Видишь, как поцелуи Светоча обращаются в оспины и струпья? Как шелк и бархат, что ласкал ты, трухой опадают? Как гноем и сукровицей исходит то, что мускусом отзывалось на дыхание и поцелуи твои? Распятая в бездне, исхлестанная, в потеках крови и слез – она, что ластила и нежила, расточается, распадается под плетями и цепями. Где был свет – становится тьма; где было золото – проступает агат, где была синева глубокая – янтарь и яшма в багровых прожилках… Плачь и крик обращаются в хохот и хрип: - Ты не забыл меня, ты ждешь и помнишь, и идешь? Я жду, о рыцарь, истомилась вся – когда найдешь меня, среди корней, в Сатины ледяном сиянье? Рыцарь?.. Ведьма! Скрежет цепей растягивает широко разведенные руки и ноги; свист семихвостой плети обвивает изогнувшееся от боли и наслаждения тело – и раз, и еще.. и снова! Багряные рубцы уродуют смуглую кожу, но вместо крика – кричи! стенай, ведьма! плачь и моли о пощаде! ну же… - лишь хриплый смех, что язвит и жжет, протравливает паутину узора на зерцале духа! Ведьма! - Еще, о рыцарь! – свист, и влага полыхает на лице, шипит в глаза. – Сильней, мой рыцарь! – клекот переходит в вой, ликующий, торжественный. – Смири, мой рыцарь, ведьму из Коркари! – горечь и оскомина на языке, скользящем по вспухшей коже, собирающем благотворную, животворную, напоенную болью и силой… Кровь. Тварь! Смять ее! Передавить тонкое горло, до хруста выгнуть хребет. Впиться в тонкие запекшиеся губы. Ворваться в обжигающее, трепещущее, ждущее и зовущее лоно – чтобы захлебнулся смех, замолк голос, чтобы лишь бессмысленный, животный вой… - Тщщ… Проснитесь, отче! …чтобы дрожь, чтобы не вырвалась, но приникла… - Отче, проснитесь! …чтобы распластанная, покорилась и… - Отче! Тихий писк и прохлада. Овал лица – испуганный? желающий? – среди шерсти и подушек. Губы – алые, полуоткрытые… Искривлены? Закушены? Под ладонью бьется жилка: страх или жажда? Надо подняться с ложа, освободив ее, замершую под тяжестью. Отвернувшись, сковывая привычным льдом воли бешено перекатывающиеся в груди (животе! везде!) волны, находишь в себе силы сказать: - Благодарю тебя, сестра, что разбудила, подобно соловью, от сна недоброго, от ночи помраченья… Прости за то, что… - Тщщ… Нет, отче. Ничего. – прохладные пальцы гладят плечи, и лед твердеет, промораживая еще не до конца утихшее пламя, а тело расслабляется. – Кошмар, Сатина в небе полная… Я понимаю. И для этого я здесь. – свежесть дыхания остужает испарину на затылке. Свежесть морозит пот на спине – мягкая, податливая. Нежная. – Позвольте я вас немного успокою. Свежие губы и теплый влажный язык – ласково касаются, и скользят, и нежат, и стянутый туго бутон распускается, как роза под жарким Солнцем. Сквозь расслабленно прикрытые веки так приятно смотреть за облаченным в неяркий отсвет силуэтом, за игрой бликов на рассыпанных золотых волосах. Покой. - Однако, отче, сир Отто просил сообщить вам, что прибыл еще один разведчик – из тех, что отправляли на озера. Он ждет вас в шатре, чтобы заслушать собранные сведения. Заботы нового дня начинаются. Это хорошо, и хорошо весьма. - Да, сестра. Еще раз благодарю тебя. Я сам облачусь.