Школьное окно

      Первым из оцепенения вышел Тиша — рванулся к дверям, стал колотить, кричать, грозиться, просить, умолять даже, наплевав на чувство собственного достоинства. Но все зря. Позвякивание ключей и ехидные голоса бесповоротно отдалялись, пока совсем не растворились в тишине. Вот так накрепко сомкнулись челюсти металлического капкана, куда угодили два неосторожных зверька.       Тиша развернулся, посмотрел вокруг. Предзакатное солнце проникало в гараж сквозь забранное решеткой окошко под потолком. Его блеклые лучи, изнуренные дождями, опустились на стеллажи, погладили старушку Копейку по ржавому боку и протянулись, наконец, к Ванькиным глазам. Те заблестели как-то отчаянно.       — Вань…       — Разве можно ключ в замке бросать? Да ты еще больший идиот, чем я мог себе представить.       — Ну зачем ты так, я же не специально. Это все эти… И вообще, знаешь что! Я вытащу нас отсюда! — он упер руки в боки и кивнул сам себе. — Вот увидишь.       Таков уж был Тиша, даже в патовых ситуациях умел оставаться оптимистом. До последнего хватался за любую, хоть самую хрупкую надежду.       Прошел почти целый час, прежде чем он бросил попытки выбить двери и позвать на помощь, и то, только потому, что сил совсем не осталось, а голос начал срываться. Если быть точнее, чтобы сломать его уверенность, потребовалось сорок девять минут — знать он мог наверняка, потому что все это время Ваня, забившись в угол, сверлил взглядом свои карманные часы и, будто зачастившая кукушка, оглашал уходящие минуты. Не для Тиши, для себя. Приговор выносил.       — Семнадцать ноль одна. Как же я опаздываю… Бабушка придет в ярость, если я опоздаю. Она именно туда и придет! — он лепетал еле слышно, изредка отвлекался на мельтешащего Тишу, потом опять возвращался к циферблату и каждый раз с досадой вздыхал, словно правда надеялся, что стрелки могут повернуть вспять. — Ну вот. Уже семнадцать ноль три.       — Вань, а Вань? — хрипло позвал Тиша, плюхнувшись рядом на одну из коробок. На лице Вани было написано «не трогайте меня», но Тиша решил, что сегодня по лицам читать не умеет. — Ванько-о-о! Нам пока обустроиться надо. Непонятно, сколько еще здесь сидеть. А то замерзнем. Не спорь, я вижу, что ты дрожишь, и ботинки мокрые. Гляди-ка, тут старая одежда есть. Во, дедовы валенки! Лови! Переодевай быстро. Ого, а это ж та самая бессмертная мамина шуба — сколько себя помню, мама зимой в ней щеголяла, только в прошлом году новую из Ленинграда привезла. В общем, эта штука тут точно самая теплая, держи, — закидав Ваню, он без разбора выудил пару вещей для себя — рыжее драповое пальто в крупную клетку, а еще длинный красный шарф. — Только ты это, не подумай, я сдаваться не собираюсь. Переведу дух и снова возьмусь шум наводить. Рано или поздно кто-нибудь пройдет мимо, услышит нас…       — Кому в голову взбредет ходить тут в пятницу вечером? Еще и в такую противную погоду, — хоть Ваня ворчал, но в валенки залез без уговоров, и тяжеленную пятнистую шубу с готовностью принял, несколько раз обернул ее вокруг себя, внизу подоткнул и спрятался в этом коконе с носом. — Не надо было тебе во все это ввязываться. Тогда б мы здесь не застряли.       — Ну уж извиняй, хобби у меня такое — ввязываться. Зато ты почти цел, — Тиша нахмурился, перед глазами все еще стояла картина скорчившегося на земле Вани. — Неужели предпочел бы огрести люлей, вместо того чтобы, ну, тут…       «Вместо того, чтобы побыть тут со мной?» — он малодушно оборвал вопрос на середине, потому что, как знать, ответ мог быть и утвердительный. Тиша-то втайне даже чуть-чуть радовался тому, как все обернулось. Ему хотелось находиться рядом с Ваней, и от приятного волнения сердце у него стучало вскачь, глупое. Да что толку, если только у него. Ване, может, и вовсе его компания неприятна.       — Они ведь правда собирались тебя избить.       — А я бы в долгу не остался, — отрезал Ваня. — Нужно уметь постоять за себя, а не полагаться на чью-то помощь.       — Конечно, да, нужно уметь. Мужчина-должен-быть-сильным, так? Но ведь нельзя всегда справляться одному, каким бы сильным ты ни был. Ведь здорово, когда есть друг, который придет на помощь, правда?       — Может и здорово. Мне откуда знать, у меня друзей нет.       «А я?»       — Ну, а вдруг, если ты приглядишься… В смысле, то есть, в школе полно ребят, и не все ведь как Гера! Я помню, видел — случайно — как с тобой Любка из моего драмкружка заговорить подошла, а ты отвернулся просто. А Любка нормальная девчонка. Нет, я не говорю именно с Любкой тебе дружить, просто хочу сказать, что если не давать шанс и не пробовать довериться, то и не узнаешь. Без доверия никак. Друзей без него не бывает.       — Папа говорил, — Ваня медлил, отвечал не сразу, как будто все еще не до конца был уверен, стоит ли. — Говорил, никому нельзя доверять. Говорил, что они захотят дружить не со мной, а с моей фамилией. За то, что я внук своего деда.       — Не правда! Я хочу дружить с тобой за просто так, — слова вылетели неожиданно даже для самого Тиши, а когда Ваня на это аж высунулся из своей пятнистой брони, растерянный и, кажется, малость смущенный, Тиша все-таки продолжил. — Будешь со мной дружить?       — Я… Не знаю даже, разве все так просто? Скажу «да», и мы уже друзья?       — Ну конечно просто, чего тут усложнять. Так ты сказал «да»?       — Нет, подожди, я еще ничего не сказал! И вообще, какие из нас друзья? Мы даже не знакомы толком.       — Как это? Ты до сих пор не запомнил, как меня зовут?       — А имени что, достаточно? Мы же больше друг о друге ничего не знаем.       Ваня ошибался, конечно. Тиша про него многое знал. Например, что Ваня отличник, что увлекается шахматами, что складывает все учебники в портфеле по размеру, а в природоведении у него много разноцветных закладочек. Что он тот самый странный человек, который, как и сам Тиша, любит манку. Что он читает «Остров сокровищ» на переменах. Что, когда нервничает, заламывает пальцы под каким-то бешеным углом. Знал даже, какая у него красивая улыбка — та, которую он себе позволяет только тогда, когда думает, что никто не видит. И это знание было из разряда самых сокровенных.       — Что это ты притих?       — А, да так… — Тиша застенчиво отвел взгляд, почесал затылок. — Значит, говоришь, ничего мы друг о друге не знаем? Не беда, давай исправлять. Допустим, ты собак любишь?       — Люблю, очень, — оживился Ваня. — У меня дома в Москве две собаки. И тут у деда пес.       — Вот везет! Мне родители не разрешают, говорят, в нашей квартире ей будет тесно. А мне тоже ужас как хочется собаку. Ну вот, чуешь, мы уже знаем, что нам обоим нравится! А из диких животных кого любишь?       — Хм. Тюленей!       — Тюленей?       — Ну да, они же, наверно, такие мягенькие. И морды у них добрые, почти песьи. Они как собаки, только с хвостом рыбы. Собаки-русалки!       Тиша громко хохотнул, потому что сравнение показалось ему таким милым и странным, и по-странному точным.       Минуло еще около получаса. За разговорами они не сразу заметили, как темнота неумолимо поедала пространство гаража. В один момент Тиша вдруг понял, что едва может разглядеть предметы на полках в метре от себя. Стало как-то совсем неуютно, еще и ветер снаружи завыл. Тиша поднялся, пошарил рукой по стене, щелкнул выключателем, но ничего не произошло. Сиротливая голая лампочка, болтавшаяся на проводе, свое отслужила.       — Так рано темнеть стало, — он возвращался на коробки буквально наощупь. — Ты давай без резких движений, ладно? А то тут запросто можно на что-нибудь напороться. Слышишь, Вань?       Но тот не отзывался, снова ушел в себя. Тиша прищурился — Ваню заметно потряхивало, и, на этот раз, явно не от холода. Шуба соскользнула с его плеч, он больше не удерживал ее, обхватил руками колени и раскачивался взад-вперёд. Зажмурился с такой силой, что в уголках глаз и между бровей нарисовались глубокие морщинки.       — Знаешь, — осторожно начал Тиша, решив проверить возникшую догадку. — Обычно, когда страшно, я слушаю любимые песни и…       — Мне не страшно, — донеслось упрямое, а следом — тихий всхлип. — С чего ты решил, что я боюсь чего-то?       — Да ни с чего не решил, это я вообще про себя говорю. Так вот, — Тиша придвинулся ближе, понизил голос, будто кто-то кроме сонных букашек, устроившихся тут на зимовку, мог их подслушать. — Ты только не рассказывай никому, хорошо? На самом деле, я всегда очень боялся темноты.       — Правда? — вскинув голову, с надеждой спросил Ваня. И сдал себя с потрохами. Ведь страх, купавшийся в карих глазах по пять копеек, когда разделишь его на двоих, уже не казался таким постыдным.       — Правда-правда, я раньше не мог даже заснуть без ночника. Но мне помогла музыка. Ты знаешь, музыка — это мое секретное оружие, она прогоняет темноту и все вокруг освещает!       — Пф. Ну ты, Тихон, конечно, сказочник, — Ваня снисходительно усмехнулся, вытирая нос рукавом.       — Не веришь?       — В детском саду такая чепуха, может быть, и прокатила, но я уже взрослый. Свет нам дает солнце и электричество. Ну и огонь. А все остальное — только твое воображение.       — Не веришь, значит, — хитро протянул Тиша, заглядывая будто между делом в Ванькины часы, а потом стрельнул взглядом в окошко. — А спорим, я докажу тебе? Что музыка получше любого солнца!       — Как ты собрался это доказывать? Забыл? Магнитофон твой сломан.       — Ща, — он сделал многозначительный жест рукой, закопошился, зашуршал пакетами и коробками, при этом не переставая посматривать на время. — Ща будет, ща все будет. Где-то здесь… Нашел!       Раздался звонкий «дзынь». Тиша на пробу постучал по клавишам ксилофона, который когда-то стал его первым музыкальным инструментом, а после, как только на смену пришла гитара, был незаслуженно забыт и брошен к прочим игрушкам-пенсионерам. Он заиграл незамысловатую мелодию.       — Ты же не собираешься…?       Прочистил горло.       — Только попробуй…       — Бьют часы…       — Запеть.       — …на старой башне, провожают день вчерашний, и звонят колокола! — затянул Тиша, а ксилофон вторил ему серебристым ручейком.       Ваня вздохнул, демонстративно закатил глаза, но во мраке гаража Тиша, конечно, ничего не увидел и не услышал. А может и увидел, и услышал. Будто это могло его остановить. Он отбил по радужным клавишам еще пару тактов и подскочил, отбрасывая инструмент в сторону, по-театральному вскидывая руку к окну.       — Провожая день вчерашний, бьют часы на старой башне. Будет, будет даль светла!       Все произошло в секунду. По мановению волшебной палочки темноту вдруг разорвал желтый луч — вломился через окно и ударился о противоположную стену, рассеиваясь по внутренностям гаража. Тиша заулыбался, с готовностью прыгнул в образовавшееся пятно света, ощущая себя как на сцене, актером, ослепленным софитами. Подол рыжего пальто вспыхнул пламенем, взметнулся в воздух. За ним роем поднялись пылинки, кружась, словно в танце.       Теплый свет озарил Ванино лицо. Его расширенные от удивления глаза, сейчас настолько темные, почти черные, напоминали бездонный колодец знойным летним вечером, когда так тянет перегнуться через бортик и окунуть руки в прохладную воду, но страшно, ведь легко упасть, а выбраться уже не выйдет. Эти глаза, неприкрытые бравадой, сейчас смотрели на Тишу с восторгом, свойственным детям, которые нашли новогодний подарок под елкой или впервые увидели, как фокусник достает из цилиндра белого кролика. Которые искренне поверили в чудо и своего волшебника.

Бой часов, как ключик золотой, Двери утра весело открой, Окна утра настежь распахни, Сумрак ночи с улиц прогони.

      Тиша с головой окунулся в представление. Он был весь резкий, порывистый, жестикулировал, припоминая любимые музыкальные номера из кино, выстукивал ритм на любых подворачивающихся под руку поверхностях, размахивал шарфом, и пыль не прекращала кружить вокруг него хороводы. Звонкий голос отскакивал от стен, эхом окутывая все пространство. Тиша запрыгнул на одну из коробок, пел, как мог старался вытягивать ноты, и улыбался, улыбался так светло, что сумрак ночи правда отступал, как в песне.       А Ваня, видимо, напрочь позабыл и про сдержанность, и про всякую взрослость. На лице его заиграла ответная улыбка, такая же широкая и искренняя.       Ведь как бывает — повстречаешь в лесу пугливого ежа, он свернется клубком, а ты возьмешь его в куртку, сядешь под дерево, наблюдаешь, ждешь. Может случиться так, что ждать придется долго, но терпение в конце концов обязательно вознаградится — вот покажется из-под игольчатой кольчуги любопытный нос-кнопка, и ты затаишь дыхание, лишь бы не спугнуть. Тут уже и вся моська целиком высунется, а за ней — светлое беззащитное пузико.       Только это еще не все. Главное теперь — оправдать доверие, не навредить.

Бьют часы на старой башне, То, что ночью было страшным, Светом залито дневным. То, что ночью было страшным, Стало теплым и домашним, Стало милым и смешным.

      Свет от фонаря, который заглядывал в окошко, и который в это время года включали ровно в шесть вечера, был, в сущности, тусклый, едва доставал до углов помещения, но Ване с Тишей было так тепло и ярко, что, очень вероятно, даже космонавты с орбитальной станции сейчас смогли бы разглядеть этот свет, не будь над головой крыши.       — Бой часов, как клю-ю-ю…       Пошел второй припев, но закончить его Тише было не суждено. Соскочив с коробки, он не заметил, что наступил на свой длинный красный шарф и, стоило только двинуться, как, потеряв равновесие, Тиша полетел вниз. Прямиком на Ваню. Коллапса удалось избежать только благодаря скорости Ваниной реакции. Он сориентировался мгновенно, успел перекатиться чуть вбок, и Тиша рухнул буквально в миллиметре, лицом приземляясь в ту самую пятнистую мамину шубу, которая, на счастье, обеспечила мягкую посадку.       — Эй, чудик, ты как? — позвал Ванин голос, пока Тиша так и лежал, соображая, что вообще произошло. — Извини, конечно, что не стал ловить, но ты бы меня раздавил.       Ваня вдруг просто и по-доброму рассмеялся. Тиша, наоборот, ожидал услышать насмешку или, может, пренебрежение, но ничего подобного не было. Он приподнялся на локтях, посмотрел удивленно на такого расслабленного сейчас Ваню, который улыбался и хихикал. Этого Ваню он видел впервые, только знакомился с ним, но сразу понял, что хочет встречать его как можно чаще.       — Ты знал, да? — успокоившись немного, Ваня покряхтел и спросил с видом человека, который только что разоткровенничался, а теперь хочет дать заднюю. — Знал, в какое время включаются фонари?       — Откуда мне знать? Это было чистое магическое совпадение!       — Магическое, да-да. Ты ведь в этом районе живешь и прекрасно знаешь, что прямо за окном стоит фонарь, и помнишь, видимо, во сколько его включают.       — Ну вот. Опять нацепил свой костюм занудной редиски.       За этот выпад ему прилетело локтем в бочину, не сильно больно, но ощутимо так. Тиша засмеялся, переворачиваясь на спину и устраиваясь поудобнее. Теперь они лежали плечом к плечу, и грудь у обоих синхронно вздымалась.       — Не бойся, Рэсси, скоро мы будем дома, — невпопад сказал Тиша, цитируя Электроника.       — Я тебе что, собака? На псину здесь только ты похож.       — Не тявкай, — он не удержался, протянул руку и почесал Ваню за ушком, за что получил еще тычок.       Тиша подшучивал над Ваней, но, на самом деле, конечно, осознавал его абсолютную правоту. Псиной здесь был только он. Той самой, очень занятной, совсем еще глупой, доверчивой и преданной псиной, которая пропала. Утонула в своем маленьком хозяине.       — Вот мы с тобой просидим тут невесть сколько, а ведь у нас нет роботов двойников, которые пойдут в школу завтра и будут за нас пятерки получать, — сетовал Ваня, подхватывая игру и вспоминая приключения Сережи Сыроежкина.       — Да зачем нам пятерки эти, — отмахнулся Тиша.       — Как зачем? Чтобы умными быть и чтобы, ну, родителей там порадовать.       — Мой батя больше всего радуется, когда я замечания в дневнике приношу.       — М-да. Понятно теперь, в кого ты такой чудик.       — Батю не трожь, батя мой классный. Тебе он понравится. Помнишь, я говорил, что музыка — мое секретное оружие против тьмы? Вот, это он дал мне в руки это оружие. Однажды, из-за какой-то аварии вырубили свет во всем доме, и я тогда смерть как испугался, спрятался под одеялом, дергался от каждого шороха. И тут зашел батя. Я его по шарканью тапок узнал и вылез из-под одеяла. Батя сразу про меня и мой страх все понял. Я уж было подумал, что трусом назовет, но нет. Он сел и стал напевать свою любимую песню Гребенщикова. Знаешь его? Группа Аквариум. Он пел басом своим, и мне так спокойно стало на душе. Я заснул, а на утро батя подарил мне магнитофон с кассетами. С тех пор, если страшно становилось, я слушал их, и все проходило.       Под конец истории Ваня вдруг почему-то погрустнел, и, когда заговорил, в голосе его звучало нечто колкое, похожее на ревность:       — Все эти песенки на ночь для малышей.       — Кто тебе такую глупость сказал, Ванько? Музыка для всех тех, кому она нужна.       Ваня промолчал. Тиша не понимал такой резкой смены настроения, ему хотелось как-то вернуть своему ежу хорошее расположении духа, поэтому он сделал то, что уже срабатывало — взял валяющуюся на полу пустую канистру, стал выстукивать ритм, на этот раз плавный, и снова запел, припоминая ту самую песню БГ:       — Ветер, туман и снег, мы одни в этом доме. Не бойся стука в окно…       — Я тебе сейчас по голове постучу, — забурчал Ваня, угрожающе сверкая глазами.       — …это ко мне. Это северный ветер, мы у него в ладонях.       — И вообще, какой снег, какой север, осень на дворе!       — Осень, говоришь, — улыбнулся Тиша, хватаясь за протянутую соломинку. — Осень, осень… А не вопрос! — он прокашлялся, забарабанил по бутылке и заголосил во всю мощь. — О-о-сень! В небе! Жгут ка-ра-бли!       — О боги, — Ваня захныкал, возводя глаза к потолку. — Где у него кнопка выключения?       — О-о-сень! В небе! Тонет печаль! А? Кнопка? Да вот же она. Тут, — Тиша указал на лоб и Ваня незамедлительно нажал туда большим пальцем.       — А нам все равно, а нам все равно, пусть боимся мы волка и сову!       — Ты же сказал…       — А, ой. Я перепутал. Это кнопка переключения каналов. Я, знаешь ли, в технике не бум-бум.       — Ах ты! — Ваня налетел на него. — А я все равно ее найду, кнопку эту!       Он принялся тыкать вовсюда, пихаться, щипать и щекотать. Тише было и смешно и больновато чу-чуть, но больше смешно, он силился не ржать и продолжать петь, «переключая каналы», чем только больше раззадоривал Ваньку. Получалось что-то вроде: «Хра-а-абрым станет тот, кто… Ай! Я иду и пою обо всем хорошем. Ой! Вот! Новый поворот! Ауч! А знаешь, все еще буде-ой-ой-ой! Мы приветствуем вас, товарищи, на волнах Тишка Эф Эм! Е-хе-хе, ну щекотно же! Нам всё нипочем! Через левое плечо! Плюнем и пойдем через туман!»       — А такое мне вообще слушать не разрешают! — в конце концов, Ваня, видимо, заигравшись, подхватил ту пустую канистру и смачно стукнул ей Тишу по макушке.       Он был весь на взводе, сидел сверху на поверженном сопернике, которого пригвоздил к полу, дышал тяжело, на его лице отражался какой-то невиданный коктейль из эмоций.       — Эй! — возмутился Тиша, потирая место ушиба. — С техникой надо бережно.       — А некоторая техника по-хорошему не понимает! — было видно, что Ваня уже пожалел о содеянном и сбросил спесь, но все равно артачился по инерции.       — Таким макаром ее ведь и сломать можно.       — Если сломается, папа мне купит новую.       — А старую выкинешь? Можно же починить, зачем так сразу.       — Ты, наверное, и свой магнитофон починить надеешься? Так я тебе точно скажу — дело гиблое, ему ремонт уже не поможет.       Ваня своего добился. После этих слов Тиша и вправду просто взял и выключился, затих. Если Ваня думал, что он настолько толстокожий и его совсем нельзя задеть, то сильно ошибался. Ваня Тишу оклеветал, а Тиша продолжал его спасать, Ваня грубил, а он все мимо ушей пропускал, Ваня его отталкивал, а он оставался. Но у всех были свои пределы и болевые точки.       — Эй, Тихон, — после продолжительной паузы, Ваня наконец обратился к нему виноватым голосом. — А где у тебя кнопка включения? Что-то мне опять музыки захотелось.       Тиша зыркнул, все еще обиженно.       — Слушай, я это зря сказал, про магнитофон и про тебя. Я так не считаю, правда.       — Да просто… Не в магнитофоне даже дело, ну, то есть не только в нем. Это ж батин подарок был, а я так не хочу батю расстраивать, понимаешь?       — Понимаю, — серьезно сказал Ваня, и взгляд его невольно нашел стоящий на капоте автомобиля портфель. Это были не пустые слова, он правда понимал.       После недолгого задумчивого молчания, он вдруг сам схватил канистру, стал отбивать ритм, и нежданно-негаданно запел:       — Пусть воздух ядовит как ртуть, и пусть не видно, где свернуть. Но мы пройдем опасный путь через туман!       — Ты ж говорил, что не разрешают такое слушать, — у Тиши брови на лоб полезли от удивления.       — Ну мало ли, что не разрешают. Мне много чего не разрешают, — улыбнулся Ваня, протягивая Тише вторую канистру. — Например, дружить с такими чудиками, как ты. Но это же не значит, что я во всем буду слушаться.       На этих словах Тиша прямо расцвел, и все его обиды потерялись, растворившись где-то в том самом тумане.       Они сыграли дуэтом, пели и веселились от души, а потом, утомленные непростым днем, завалились спать. Пятнистая шуба в тот момент казалась приятнее любой постели. Ваня вырубился сразу, засопел, уткнувшись в руку Тиши, а тот лежал еще какое-то время с закрытыми глазами и улыбался, мурлыкая что-то под нос. Длинный шарф, в котором они запутались, пока возились на полу, красной ниточкой оплетал их, обернулся вокруг Тишиной шеи, тянулся к Ване и обнимал его плечи.