Прекрасный цветок "Поднебесного сада": Георгин

Дворы кёбана круглый год наполнены весельем, любовью и деньгами. В воздухе витает запах сосны, кунжутного масла и воска, которым служанки старательно натирают полы. Поздней весной и летом из сада доносится дурманящий аромат цветов, который заползает в открытые окна и двери, кружит голову, настраивая на поэтический лад. Из кухни веет жареным мясом, из-за чего рот мгновенно наполняется слюной, а скворчащее пение сковородок манит тайком пробраться внутрь, чтобы выклянчить у кухарки пару-тройку сочных кусочков. Сокджин любит эти звуки, густую смесь ароматов, оживленную болтовню прислуги и жар, исходящий от печей. Когда ему удалось впервые побывать там, он был поражен тем фактом, что половина работы на кухне состоит в растопке жаровен и поддержании огня. Как ему сообщили, самое главное качество кухарки — способность «видеть» и «контролировать» огонь. Помнится, тогда он рискнул неумело пошутить, что не проще ли в таком случае нанять смотрителя из буддистского храма? Сокджин улыбается своим мыслям и, сдвинув панель, проскальзывает внутрь. Кухня кёбана, несмотря на духоту и присущую ей суету, была и остается одним из его любимых мест. Светлая и просторная, с протянутым через потолок длинным массивным бруском, на который вывешивают туши забитой свиньи или бычка, и небольшой прилегающей комнатой для хранения банчанов — закусок. Наблюдение за слаженной работой служанок всегда вызывало интерес, с малых лет Сокджин мечтал присоединиться к ним, но судьба уготовила ему иную участь. — Благодарю вас, — низко поклонившись, он берет заботливо собранный поднос с закусками и выходит обратно во двор. «Поднебесный сад» не понапрасну считается самым большим из расположенных в квартале «Ив и цветов» кёбанов. Находясь на отшибе, примерно в получасе ходьбы от центра поселения, он владеет огромной территорией, на которой мирно соседствуют главное здание, низкий дом с покатой крышей, где проживают кисэн, и еще один спаренный домик, отведенный под баню. Одна его половина предназначалась под купальню первого кисэн кёбана, а во второй плотным рядком тянулись большие глиняные чаны, и под каждым была встроена особая печь. Покрытый специальным настилом пол сконструирован таким образом, чтобы выплескивающаяся из чанов вода проникала под него и уходила наружу. Проходя мимо, Сокджин улавливает тихое пение. Чей-то высокий голос сладко перебирает ноты: то поднимается, звуча звонко и уверенно, то опадает, растекаясь мягким журчанием. Он некоторое время стоит так, вслушиваясь в мелодичный напев, отмечая, что Чимин продолжает делать успехи. На память невольно приходит воспоминание о первой встрече: испуганные глаза олененка удивительного пепельного оттенка и полнейшее неприятие ситуации, невольником которой он стал. Зато теперь мальчик расцветает с каждым днем, и Сокджин искренне бы за него порадовался, но, принимая во внимание все обстоятельства, это было бы проявлением малодушия с его стороны. Горестно вздохнув, юноша продолжает путь, направляясь к жилому домику. Отсвет заката окрашивает лицо в ярко-красный багрянец, придавая зловещий вид. Ему нравится в свободные от работы дни, уютно устроившись на ступеньках кёбана, наблюдать за растекающимися по небу красками угасающего пожарища. Это время суток для него самое тоскливое. Когда солнце тонуло за кромкой горизонта, исчезая из вида, и наступала ночь, Сокджин еще долго сидел так, не двигаясь и сжавшись от пронизывающей до костей вечерней прохлады, которую приносил с собой дующий с гор ветер. Хотя порой в душу закрадывалось сомнение: приносила ли его перешептывающаяся позади кёбана бамбуковая роща, или же он исходил из груди, холодя внутренности осознанием безысходности своего положения. Сокджина не страшит увядание тела: как бы то ни было, ничто в подлунном мире не вечно — он переживает за свой дух, который однажды догорит на закате дня, и одни лишь боги ведают, что в таком случае с ним станется. Ведь, как известно, сердце умирает медленно и мучительно, сбрасывая чаяния как иссохшие листья до тех пор, пока не останется ни одной, ни единой надежды. Ничего не остается… — Хватит! Вода всегда прокладывает себе путь, даже сквозь камень. Оказавшись в западне, она найдет, куда просочиться, — Сокджин вздергивает подбородок и решительно шагает вперед, мимоходом скользнув взглядом по главному зданию. Сегодня двери «Поднебесного сада» закрыты для посетителей, и кисэны, обрадованные выпавшему на их долю выходному, тешат себя как могут. Шагнув в узкий коридор, он слышит отголоски нестройного хора голосов и веселый смех. Раньше Сокджин не понимал, как можно шутить о вещах, с которыми они сталкиваются в своей повседневной жизни, о вещах, способных заставить нормального человека содрогнуться, но в ходе наблюдений и душевных разговоров пришел к осознанию, что иначе выносить выпавшую на их долю участь попросту невозможно. Юмор помогает справиться со стрессом и болью, сглаживает острые углы, делая существование более сносным. Хотя бывают случаи, когда даже хорошая шутка оказывается бессильной. Слухи о клиентах в квартале развлечений расходятся мгновенно. Любителей жестокого обращения или сомнительных экзотических практик владелицы кёбанов знают поименно, не позволяя ступить и шагу дальше ворот. О них кисэны, раз столкнувшись, предпочитают и вовсе не вспоминать, сосредотачиваясь на более приятных вещах или же тех, которые вызывают на губах улыбку. -… тут он снимает ханбок, ложится на… А вот и наш Георгин! — Минхо прерывает свой рассказ к вящему разочарованию собравшихся в комнате Джиёна кисэн и радостно хлопает в ладоши. — Быстро ты. Я восхищен. — Просил же не называть меня так в неофициальной обстановке, — вздыхает Сокджин, не пытаясь скрыть раздражение. Он осторожно проходит в центр комнаты, огибая рассевшихся полукругом ребят, и ставит поднос на установленный между ними низкий столик, на котором уже красуется высокий графин с соджу и несколько фарфоровых чаш. Помедлив немного, Сокджин усаживается между Сухо и Ханем, который любезно придержал для него место рядом с собой. — Минхо, ну, а дальше? — Джиён тянется к закускам, аккуратно подхватывая с подноса сочный плод тамаринда и, отправив его в рот, принимается энергично двигать челюстью. — На чем я остановился?.. Ах, да! Так вот, он ложится на футон и молчит, просто смотрит в упор, не произнося ни слова. Ну и я стою перед ним, голый, и тоже молчу. Он смотрит на меня, я на него, и так пёс знает сколько времени. А потом недовольным тоном выдает: «Мы так и будем всю ночь в гляделки играть? Я немало за тебя заплатил, так что давай, отрабатывай». Сокджин округляет глаза, чувствуя, как отвращение ползет вверх по пищеводу, а во рту разливается полынная горечь. — Не томи, Тюльпан, — поторапливает Сухо, принимаясь разливать соджу под одобрительный гвалт. — Да нечего рассказывать, — отмахивается Минхо, капризно надув губы. — Его «воин» спал беспробудным сном, и как я не пытался его разбудить, ничего у меня не вышло. К счастью, свин был пьян и вскоре сам уснул, за что ему большое спасибо: избавил меня от необходимости полночи его успокаивать. — Везучий ты черт, Хо! Джиён заливисто хохочет, хлопая себя по колену, в то время как Сокджин с ужасом размышляет о предстоящем обряде хвачхомори. Тошнота сдавливает горло, и он отрицательно качает головой, когда Сухо протягивает ему выпивку. — А ты чего такой бледный, Джин-и? — улыбка на лице Ханя тускнеет, стертая беспокойством, звучащем в по-девичьи высоком голосе. — Не трогайте его, — Минхо хмурит густые брови, залпом осушая свою чашу, — у него на носу посвящение в кисэны. Градус веселья мгновенно спадает, и взгляды собравшихся обращаются на притихшего юношу. Сокджин видит в них жалость, сочувствие, грусть и радуется, что никто ничего не говорит, не пытается его приободрить, соря понапрасну словами. Все было ясно и так. — Послушай, Джин-и, отнесись к этому, как к страшному сну, — Сухо ободряюще сжимает его плечо, — как бы силен не был кошмар, в конечном счете, ты все равно пробудишься. И да, это изменит тебя, но в какую сторону — решаешь ты сам. Сокджин не хочет решать. Он хочет забыться долгим сном, желательно, без сновидений.