loony

Пойман на лжи, Найди невинного меня, Я не могу освободить себя из этой лжи, Верни мне мой смех.

      18:53, 15.06.20       Чимин осторожно ступает по холодному полу босыми ногами, прикрывает веки и вслушивается в мелодию. Ультрамариновый свет светодиодной ленты красиво переливается на его коже, создавая картину глади ночного озера. Посередине танцкласса находится хлипкий стол в паре со стулом, именно к нему парень движется под музыку, присаживается и очерчивает пальцами деревянную поверхность столешницы, подцепляет частичку чего-то важного — так думает Юнги.       Чимин танцует. Танцует очень красиво, очень. В идеале передает каждую эмоцию, которую нужно увидеть смотрящему, не больше. Его тело просто прекрасно сочетается с таким стилем, с такой музыкой, атмосферой.       Юнги наблюдает, следит за каждым движением, за каждым пальчиком, изгибающимся в изящной позиции, за каждой мышцей, перекатывающейся под кожей. Пак то и дело крутит пируэты и подпрыгивает в шпагате — гранд жете, как объяснял сам Чимин, когда первый раз показал это Мину, после чего тот еще минут пять не мог вернуться к нормальной жизни и перестать смотреть на Пака неверящим взглядом. Юнги видел много танцующих людей во время обучения в академии, но таких, как Чимин, — нет. Никогда. Ни разу.       Парень обхватывает себя руками — прячется от чего-то, зарывается ими в растрёпанные волосы и падает на пол. Юнги немного передергивает, он понимает, что Пак знает технику наизусть, как свои пять пальцев, но волнение присуще всем, так ведь? Чимин прокручивается несколько раз на холодном полу, от чего кофта задирается, а у Юнги воздух из легких выбивает.       Парень подбегает к забытому столу, который скрепит, но это, похоже, его не волнует от слова «совсем», запрыгивает на него, делает очередной шпагат и притягивает колени к себе, оставляя лишь красивые вытянутые носки на поверхности. Музыка подходит к завершению, Пак тяжело дышит, а Юнги — не может вновь начать. — Ты невероятен. Это невозможно, — бормочет себе под нос мятноволосый, не сводя восхищенного взгляда с Чимина. — Ты, так красив, боже. Я, можно? Можно я тебя поцелую? — как в бреду шепчет парень. — Юнги, не спрашивай о таком никогда, ты невероятен более меня, знаешь? — Чимин тянет руки к Мину и расплывается в мягкой, возможно, чуточку смущенной улыбке. — Черт, спасибо. Спасибо, что позволил.       Любить тебя.       13:38, 03.07.20       Чимин сжимает в руке костлявое запястье и бежит вперед, игнорируя взгляды студентов и их фигуры, преграждающие путь. Он слышит сзади превосходный тихий и, его любимый, смех, поворачивает голову, чтобы увидеть только одно лицо. Юнги за его спиной тяжело дышит и улыбается, губы смешно растягивая, бледная кожа его щек раскраснелась, Чимин не может не восхититься его счастьем. — Ты можешь медленнее? — дыхание парня сиплое, как и голос, вырывавшийся с приоткрытых губ, — я сейчас задохнусь. — Кури меньше, — клокочет Чимин высоким голосом, перебарывая тихий смех, сотрясавший его, сильнее сжимает пальцы, чувствуя кожей ряды тонких браслетов, и к покрытой синей, уже исписанной, краской двери Юнги подводит.       Они попадают в неосвещенную ничем кладовую, но, благодаря слабому лучу солнца, идущего из коридора, можно заметить летающую по воздуху мелкую пыль, протертые до крошащихся досок половицы, ряды полок, уставленные банками, моющими средствами и ржавыми ведрами, наполовину заполненными затхлой водой. — И нахуя мы здесь? — тяжело выдыхает Юнги, наконец останавливаясь возле Чимина, плечом к плечу. — Повеселиться хочу, —улыбается Пак и захватывает второе запястье в плен теплых ладоней. Юнги улыбается, когда парень его целует, горькие губы пробует и к себе прижимает худое и, почему-то дрожащее, тело.       Чимину так чертовски нравится вкус Юнги, его холодные ладони на шее, которыми он едва касается кожи, когда руки освобождаются от сильной хватки, дыхание тихое, щекочущее лицо. Чимин так чертовски любит Юнги. Всего, без остатка, до самых кончиков пережженных волос и обкусанных в кровь пальцев, подушечкам которых так часто дарит жаркие прикосновения языка. — Кладовка лучше спальни? — а у Чимина под ребрами сердце трескается только от уже ставшего хриплым голосом парня. В коридоре стихают чужие шаги и голоса, а парень и да этого ничего не слышал, все заменил собственный пульс, бьющийся в висках загнанной птицей, потому что любовь к человеку перед ним льется из него через край. — Нет, — он оглаживает плечи, выпирающие кости под толстой тканью чувствует, — ведь там я могу получить больше тебя.       Чимин падает на колени, пачкает джинсы, доски впиваются занозами в кожу сквозь ткань, но перед Юнги он бы встал и на разбитое стекло, миллионы и миллионы раз, только для него. Парень звенит застежкой узких джинс, и, когда собачка с тихим звуком опускается вниз, проводит языком по оголившейся полоске бледной кожи, получая взамен тихий, но до оглушения восхитительный. — Люблю тебя, — говорит Чимин и захватывает губами розовую головку, налитую, розовую и такую вкусную. Глаза закатываются сами собой, когда член входит глубже в горло, а тонкие руки, касаясь холодным металлом колец, зарываются в светлые волосы. — Чимин, — скулит Юнги его имя, а он поднимает голову, видит глаза, распахнутые в неприкрытом удовольствии, и едва заметную блестящую каплю пота, которая скользит по худой щеке, рисуя неясный узор соленой влагой. Чимин и свои слезы, мерцающими бусинами скопившиеся на ресницах, и слюну вязкую в уголках губ чувствует, расслабляя горло, даря себя больше, — Чимин, Чимин, Чимин, — подобно мантре повторяет мятновососый, будто только это имя сейчас имеет смысл, снова и снова задыхается, игнорируя отсутствие кислорода в прокуренных легких.       Звук имени Чимина рождается и умирает на розовых губах еще несколько раз, заполняет собой тесную комнату, а потом Юнги кончает, слабо и почти бесшумно, выдавливая все из слабого, истощенного организма. — Я потом отплачу, — спустя долгие секунды говорит Мин, а Чимин поднимается, дрожащими коленями боль ощущая, и целует наконец ставшие влажными губы. — Обсудим это вечером, — руками тощие бедра трогает, прижимает близко-близко, единство в потеплевшую душу поселяет.       21:57, 16.07.20       Полторы недели.       Полторы недели он не слышит хриплый голос Юнги, не ощущает запах сигарет, всегда преследующий мятноволосого, не держит холодные тонкие ладони, украшенные кольцами, в своих руках и не греет сладкую кожу поцелуями. Чимин в это время часть себя теряет, забывает, зачем каждый раз глотает порции кислорода, когда видит в пустых и темных, как космическое пространство вдали орбиты, коридорах университета родное бледное лицо с такими красивыми грустными глазами, под которыми все сильнее цветут уродливо-черные синяки.       Чимин, всегда находящийся в центре толпы, сейчас сидит в отдаленном углу, куда не направлен ни единый взгляд, и тонет, пытаясь не себя утопить, а чувство, острым шиповником царапающее забившееся вглубь грудной клетки сердце.       Юнги тоже здесь, печальный и маленький, такой хрупкий в омуте окруживших его людей. Он курит одну за одной и прикладывается искусанными, из далека видна кровь, скопившаяся в уголках, губами к узкому горлышку из зеленого стекла, глотает пиво, много, в пол бутылки за раз. Чимин видит хрусталь слез, скользящий по худым щекам, и, кажется, тонкие осколки острыми гранями ранят его самого. — Этот пидор такой жалкий, — мерзко, низким голосом шипит кто-то в стороне. Парень оборачивается, чтобы увидеть группу парней — университетские спортсмены, компенсирующие гонором маленький член и отсутствие яиц. Отвратные людишки, которые на Юнги смотреть то прав и не имеют, но поганые рты открывают. — Такую несчастную шлюшку кинул этот, как его? — Чимин, — смеется один из них, давится алкоголем, теперь стекающим по его липкой, потной шее, скользит под сальный ворот футболки. Отвратительно. — Ну вот, без его хуя в заднице совсем ебнулся, — и Чимин встает, задевая стол бедрами, и идет к этим людям, посчитавшим нормальным сказать хоть что-то в сторону Юнги, его доброго, заботливого, любимого и такого несчастного Юнги.       Бит бьет по барабанным перепонкам, мешая боль с алкогольной тяжестью мыслей, толпа вокруг горит, языками человеческого пламени задевает идущего к одной цели, злящей до крошки зубов, образовавшейся между ними. Кулак встречается с чужим лицом за секунду, а потом все затихает.       Люди смолкают, а Чимин смотрит только на одну тощую фигуру в их массе, на его испуганные глаза, на влажные мятные волосы, прилипшие ко лбу и на глаза испуганно-непонимающие. Возможно его бьют в ответ, но чувствует ли он это. Ответ «нет». Внимательно следит за тем, как Юнги приближается, шатаясь и хмуря брови со собравшимися между темными волосками каплями пота и за движениями его таких вкусных губ: — Ты что делаешь? — Уйди, мы поговорим потом, — говорит Чимин, перехватывает рукой с уже разбитыми костяшками кулаков кричащего в сторону Юнги что-то невнятное пьяное и отвратительное. Мятноволосый стоит, не движется, слезы роняя, его окружают собравшиеся люди и звуки человеческого шепота, — уйди, — повторяет грубее, с нажимом и скрипом в голосе, и Юнги уходит, быстро и стремительно пробирается к выходу в темное пространство других комнат.       А Чимин снова бьет.       22:38, 16.07.20       Юнги нет пять минут, десять, Чимин считает секунды в голове, и, даже когда хозяйка квартиры, этого пьяного и кровавого безумия отрывает его от оппонента, чье лицо расцветало красно-синими отметинами, парень не появляется. Люди вокруг снова начинают жить, двигаться и раздражать, мокрыми телами извиваясь около его напряженного тела.       Чимину нужно успокоиться, выдохнуть и, блять, расслабиться, движимый этим, он идет в ванную, желает смыть чужие сопли с разодранный кулаков. Потом, успокоившись, обязательно найдёт юнги, обнимет хрупкий стан, погладит жесткие волосы и поцелует, они поговорят и все наладится.       Щель между дверью и стеной дарит коридору мягкий, рассеивающийся в пространстве свет, Чимин дергает за хлипкую металлическую ручку, из которой давно торчат раскрутившиеся гайки, и, все ещё напряженный, сильной рукой, резко дергает не на себя. И эмоции разом меняют русло, направление и течение.       На полу, окутанный холодным воздухом и болью, сидит Юнги. Его мятных прядях спрятана розовая чиминова резинка — единственная нить, связывающая их эти полторы чертовы недели. Она собирает волосы в растрёпанный, очаровательный хвост, парень в голове представляет, как убирает выбившиеся локоны с бледного лица. Он бы любовался, долго смотрел, если бы не исполосанные предплечья, залитый кровью пол и неясные, прерывистые и едва слышные всхлипы. — Я не хочу умирать. Хочу, чтобы это закончилось, — едва разбирает Чимин и, спустя секунду, долгую, как жизнь, подбегает к слабеющему телу. Юнги подминает голову, возможно, на созданный шум и кричит, разбивая что-то в недвижимой груди Чимина. Громко, кажется, до разодранного горла, а потом отключается безжизненной куклой, но, уже в надежных объятьях.       В пустой тишине ванной вот-вот образуется вакуум чувств, потому что Чимин не понимает, что думает и что за эмоция растет в его груди, когда видит почти синие мягкие губы и прикрытые веки с ресницами и их тенями на бесцветной теперь коже, не понимает, что делать, когда размазывает багровую кровь по впалым щекам и дышит запахом этой крови и сигарет, идущим от Юнги. — Малыш, — скулит Чимин и давится слюной, звук с трудом покидает его глотку, — любимый, зачем? — и повторяет последнее слово бесконечно много раз, пока кровь медленной струей покидает жилы Юнги сквозь вырисованные порезы, и слезы льются, падают на красивое и неподвижное лицо.  — Блять, — Чимин уверен, спустя немного времени его оглушает девичий голос. — Ребят, звоните в скорую, тащите какой-нибудь шарф или бинт, — орет вошедшая вглубь коридора и смотрит на замершего в громком отчаянии парня, — почему ты сидишь?       А Чимин не знает, истерика и переживания охватили его, в глазах картина чужой любимой улыбки, а в руках умирающее тело ее хозяина. Полторы недели молчания, ссора и все когда-либо сказанные слова теряют смысл, оставляют за собой только страх.       01:17, 16.07.20       Чимин смотрит в масляные темные и маленькие, скрытые затемненными стеклами очков, глаза мужчины, у которого руки, кажется, еще пахнут кровью Юнги, и молчит, не слышит вопрос, заданный уже несколько раз и висящий в коридоре шлейфом чистого напряжения, скопившегося между собравшимися. Воздух пропитан запахом медикаментов и человеческой болью, давно поселившейся в больнице, выросшей из холодного подвала, где, в рядами стоящих холодильниках, отсчитывают свое время вне земли мертвые туши, и пустившей свои полу гнилые ветви вглубь печальных и серых отделений. — Кем вы ему приходитесь? — повторяет доктор, Чимин уверен — что в тысячный раз, но, как и до этого, парень не знает ответа.       «Тот, кто не может жить без него» — просит, кричит ответить обливающееся багряной жидкостью сердце, Чимин не желает игнорировать его истошные вопли. «Тот, кто не может его оставить» — молит сказать что-то внутри, и парень не может отбросить эту мысль, отчаянно стучащую по внутренней стороне его воспаленного болью черепа. «Тот, кто любит его больше, чем кислород, чем жизнь, чем вселенную» — звучит так верно в его голове, но врач не поймет таких громко-правдивых слов.       Чимин не находит ответа, тишина вокруг звучит проглоченными словами. — Молодой человек, Вы не можете находиться здесь, — чеканит доктор, скользя ручкой в каком-то бланке, имя Юнги в котором выведено ярко-синими чернилами, Чимин желает спорить, побороть сухость, царящую во рту, — вам нужно уйти. — Я не могу, — отвечает вместо парня его отчаяние, пока он загоняет слезы обратно в глазницы и цепляет белую чистую ткань халата дрожащей, слабой рукой, — я не должен оставлять его одного. — Я не могу позволить нарушить правила, извините, — и врач удаляется прямо по коридору, забирает надежду быть рядом с одним важным человеком.       Чимин смотрит на светлую дверь из холодного пластика, за которой одинокой панцирной лежит хрупкий Юнги, окруженный только холодом проспиртованного воздуха и трубами капельницы, заливающими в кровь физ-раствор. Парень не может развернуться и оставить единственно ценное в пустой палате этой забытой Богом больницы, не может бросить свое собственное сердце на затоптанном полу. Проходящие люди толкают плечами, бросают недовольные взгляды на замершую на их пути фигуру.       Чимин уходит, надеясь, что проснувшийся Юнги не почувствует пустоту, жравшую его самого, хотя бы из-за оставленного на тумбе обрывка бумаги с нежными словами и просьбой позвонить. Надеясь, что любимое сердце мирно бьется, а тонкие раны на бледных запястьях покрываются плотной коркой и не кровоточат.       Улица приветствует мелким дождем и ветром, бьющим по открытой коже, не скрытой тонкой тканью. На парне надеты только футболка, заляпанная кровью, которой там быть совершенно не должно, и тяжелые мысли, плотным терновым венком овивающие голову. Чимин запускает руки в карманы рваных и грязных джинс в поисках важного сейчас куска металла, пластика и стекла, ощупывается все и не находит, ловя за юркий хвост осознание. Забыл. Там, на кафельном полу, залитом красным, он забыл чертов телефон.       Чимин срывается на бег, ступает кроссовками в лужи и игнорирует ударяющие в лицо капли и липшие к нему мокрые волосы. Желание услышать голос Юнги, хриплый и пусть через много часов, сильнее всего.       В открытой квартире все еще играет музыка, танцуют люди, в воздухе витают пары крепкого алкоголя и тяжелый дым дешевых сигает. Парню нужно только пробраться сквозь пьяное человеческое стадо, окутанное спиртным безумием, в тихую печальную ванную и забрать необходимое. Но, окруженный потными телами, он успевает думать, как они могут пить, веселиться и жить, когда в одной из комнат, несколько часов назад, кровью истекал Юнги? Как они смеют смеяться в эти минуты? — Пак? —тянет кто-то справа невнятно, грубым голосом, а потом его тянут за ворот влажной футболки. Чимин стучит зубами, ежесекундно встречавшимися между собой из-за обуявшего его холода, и пытается сфокусировать взгляд на говорящем, на прямоугольном предмете в его руке, — телефончик забыл?       Чимин кивает и руку протягивает для получения желаемого. — Отдам его, когда смоешь кровь своей шлюхи с пола. Нам ебать мерзко, вдруг заразимся чем, — смеется громко, а парню, в это мгновение, плевать, что лает эта псина, бессознательному, болезненно бледному Юнги, застывшему картиной в его зрачках, это ни хуже, ни лучше не сделает.       Кто-то вручает ему грязную тряпку, пахнущую кислой рвотой, и отправляет в черную комнату с разводами крови. Вода смывает неотфильтрованные слезы Юнги, а Чимин давится своими, размазывая их по липким щекам руками, покрытыми розовой жидкостью, когда к свету примешивается еще один, более холодный, идущий из другого пространства.       Входят много людей, пьяных и мерзких, со скрипом щелкает замок и четкие воспоминания дальше стираются.       Чимин помнит только:       Грубые и скользкие руки, рвущие на нем темные джинсы, стягивающие их с его задницы так резко, что колени ударяются об пол, оставляя первые в тот вечер синяки.       Что не может сопротивляться, когда лицо прижимают к мокрому полу, бьют скулы о холодный кафель, даря ему новые увечья.       Окурки, потушенные о нежную кожу спины сквозь ткань футболки.       Ощущение вязкой слюны, капающей на ягодицы, растираемой по открытым мышцам грязными пальцами, вонючий член, огнем проникающий внутрь, обжигающий внутренности острой болью.       Вспышки камер, ослепляющие его широко распахнутые слезящиеся глаза.       Свои крики, в которых не было мольбы остановиться, потому что бесполезно. Отчаянные, оглушающие, выходящие из него, пока глотка не отказала.       Стертые колени, разодранные ладони, удары, прилетающие один за другим, сдавливающие руки пальцы, смех, не прекращающийся ни на секунду.       Как его, уже почти неживого, со стекающими по спине солеными слюной и спермой, собственной блевотиной на щеках, подтаскивают к гадкому ржавому унитазу, наматывают слипшиеся волосы на кулак и опускают избитым, кровоточащем, кажется, во всех местах, лицом в желтую воду. Когда Чимин глотал ее, она попадала в легкие, не давая дышать. Когда он изо всех сил пытался заглотить порцию воздуха, отключился.       И тогда он забыл все. Тогда он забыл Юнги.       19:31, 02.11.20       Чимин чувствует влагу на своих щеках, когда история подходит к концу. Он может сказать еще очень много: как ему страшно выходить на улицу, кишащую отвратительными человечишками, как ему ночью снятся прикосновения грязных рук к уже ни на что не способному телу, как ему ненавистны все люди этого чертового мира. Но он молчит. Того, что услышал каждый, находящийся в этой комнате, достаточно. — Вам стало легче, так ведь? — проговаривает Чимин сквозь собственные слезы и слышит чужие. Юнги.       Его маленькая фигура движется к окну, преломляя слабый свет, с трудом пробивавшийся сквозь тяжелые тучи. На худых плечах висит клетчатое пальто, из-под рукавов которого виднеются костлявые тонкие пальцы. Чимин не может его оставить в этой холодной пустоте, поэтому всем своим естеством стремится к дрожащему силуэту. — Малыш, — еле разборчиво шепчет Чимин, подцепляет пальцами розовую резинку, невидимым образом связывавшую их столько утекших дней, слегка потянув ослабшую руку на себя. — Я виноват в этом, — Юнги хрипит и оборачивается, заглядывая грустными глазами в лицо любимого человека. Чимин видит его, залитого слезами, кристаллы которых текут по красному носу, запутанным, сожженным бесчисленными осветлениями, волосам и думает, что ничего прекраснее в этой жизни он не видел. — В чем ты можешь быть виноват? — Чимин кладет свои дрожащие ладони на красивое лицо, кожа которого все такая же, как в вернувшихся воспоминаниях. — Чимин, я виноват в том, что сделал это, в том, что не подождал, в том, что оставил тебя, — на мятноволосого обрушивается новая порция кристально-чистых слез, но он не пытается сморгнуть их, а смотрит на Чимина, только на него. — Юнги, я заслужил это, так должно было произойти. После того, что я сказал тебе, я заслужил, — Пак тоже не сдерживает себя, рыдает, впивается пухлыми пальцами в бледную кожу затылка и смотрит. Запоминает каждую частицу прекрасного. — Не смей так говорить, черт возьми. Пак Чимин, такого не заслуживает никто, слышишь? Никто, блять. Особенно ты, Чимин, особенно ты, — Юнги кричит на парня, до него никогда не дойдет осознание того, как он может думать о том, что такое должно было произойти. Как этот светлый человек может винить себя? Невообразимо. — Я... Чимин, мне так тебя не хватало. Мне не хватает тебя. Малыш, родной мой, внеземной, прекрасный, если бы я тебя не увидел двадцать первого сентября, я бы, я… не знаю, — Юнги начинается задыхаться, ему не хватает воздуха на свою исповедь, голос совсем тихий. Но лишь бы Чимин слышал, так ведь? — Чимин, пожалуйста, не уходи, прошу тебя. Я, я приготовлю тебе самый вкусный горячий шоколад, хорошо? Я укрою тебя тем самым пледом, помнишь? Я буду смотреть с тобой самые веселые фильмы на кассетах, чтобы ты улыбался во все тридцать два. Я сыграю тебе твою любимую мелодию на старом пианино. Я куплю тебе тысячу розовых резинок. Я сделаю все, только не уходи больше, не пропадай никогда, — Юнги дрожит в истерике, не в силах справляться с атакой. Он держит лицо Чимина так крепко, как только могут позволить слабые кости. — Я начну есть. — Юнги, Юнги, Юнги, — Чимин не может поверить в то, что видит. Это немыслимо, он правда прикасается к Юнги? Он по-настоящему держит его, всего дрожащего, в своих объятиях? — Луни, я не оставлю тебя. Я не оставлял, я забыл. Прости, прости меня, я не помнил твоего имени, — Пак открывает рот в немом крике, потому что как? Как он мог забыть то, ради чего дышал, ради кого улыбался, ради кого танцевал? Как? Невозможно. — Юнги, послушай, мы сможем. Мы справимся. И они тоже, — парень кивает на пятерых парней, вставших за их спинами, все еще не отрываясь от любимого тела. — Я так скучал, мы справимся, мы уже справились. Посмотри на нас, мы ведь уже спасли пятерых нашей жизнью. Я останусь с тобой на всю чертову бесконечность, что вижу в твоих глазах. — Чимин, я люблю тебя.       Юнги находит своими прокусанными пухлые губы парня и целует. Целует обезумевши. Целует так, как не целовал никогда. Прижимает к себе драгоценное. Впивается со всей дури в смысл ебаной жизни.       Пять психов смотрят на двух целующихся, и между заебавшими черными тучами проглядывает луч солнца.       Дождь закончился.