loony

Я помню то время, конец моей юности, Мы вместе выгорали болезненно, дотла, Тогда мы плакали и смеялись.

      17:46, 23.05.20       Солнце сегодня удивительно яркое, такое, что Юнги приходится жмурить покрасневшие после ночи, проведенной за инструментом, глаза. Облака в голубом небе белые, но тяжелые, фигурные, они быстро плывут, играя светом в режущих их лучах, гонимые ветром.       Пальцы Чимина в руке Юнги такие теплые, слегка влажные от пота, но привычные. Они приятным весом лежат в его дрожащей ладони. Пак улыбается ему светло, блондинистые волосы падают на глаза, парень тянется убрать их, чтобы открыть себе вид на искры в чужих зрачках. — Тебе не нужно было встречать меня с тренировки, — говорит Чимин, и мятноволосый чувствует легкое недовольство в высоком голосе. Они идут быстрее, лавируя между толпой прохожих, которые так и норовят проскользнуть между ними, расцепив их руки. — Я думал, ты будешь рад, — голос Юнги тихий, почти шепчущий, он обнажает зубы в слабой улыбке, когда произносит это, глядя на своего любимого и, увы, единственного родного человека. В груди тепло и так безмерно нежно от ответного живого взгляда. — Хотел увидеть, на самом деле, что ты готовишь. — Юнги, сказал же, что увидишь все на выступлении, — Мин чувствует, как пальцы сильнее сжимают его ладонь, он ловит себя на том, что каждая эмоция Чимина прекрасна, как положительная, так и отрицательная. — Но тогда увидят все, — выдыхает мятноволосый. — Я надеялся на эксклюзив. — Ты получаешь эксклюзив каждый день, — и парень тянет Юнги на себя, хватает руками оба тонких запястья, вот-вот обязанных покрыться трещинами и пустить уже покрывшую их кровь, и целует прохладные сухие губы, различая вкус горьких сигарет и почти такой же не сладкий — жизни. Мятноволосый улыбается, зубы чужому языку подставляя, и Чимин делится слюной, наконец в его рот проникая. Пульс замирает, и время вдруг становится неожиданно сложно отсчитать. — Я люблю тебя. — Спасибо, — шепчет Юнги, теплым взглядом по лицу с нежными чертами скользит. — Не благодари, глупый, — теплая ладонь Чимина гладит нежную щеку, не давая пережжённым волосам, обдаваемым слабым ветром, падать на смеющиеся глаза, — за любовь не благодарят. — Я тоже тебя люблю, Чимин.       И они идут дальше, большую часть времени молчат, тихие улицы вечернего Сеула благоволят этому, лишь изредка они совершенно глупо переговариваются, кидая взгляды друг на друга и получая их в ответ. Мимо проходят скучные люди, проезжают шумные машины, но парни отбрасывают это в дальний угол своего сознания. Ничто не важно, только человек рядом.       02:47, 23.05.20       Юнги заходит в темную квартиру, прикрывает за собой тяжелую, помятую от ударов дверь, стараясь сделать это максимально тихо, чтобы никого не разбудить, потому что если отчим в сознании, придется терпеть очередные унижения. Время близится к трем часам ночи: Чимин не хотел отпускать до последнего, да и Юнги не хотел уходить, но желание превратить мелодию из головы в реальность оказалось неописуемо сильным.       Из кухни видится полоса желтого тусклого света старой лампы, и слышно, как гремит посуда. Не спит. Тварь. Парень проскальзывает в свою комнату и плотно закрывает деревянную дверь. Пианино в своем совершенстве стоит посередине помещения, глянец лака переливается под лучами лунного света, из-за чего Юнги невольно зависает, любуясь прекрасным. Это его жизнь.       Он осторожно, будто крадясь, подходит к любимому инструменту, проводит по слегка пыльной крышке и поднимает ее, чтобы получить доступ к черно-белому искусству. Бледным пальцем, кожа которого сливается с клавишами, давит на до, на ре, на соль. Пробует на вкус, будто первый раз, и вновь убеждается, что это его любимый вкус. Руки сами тянутся к инструменту и начинают играть какую-то незамысловатую мелодию, выученную на века. Парень расслабляется, напряжение с плеч уходит, и он прикрывает глаза, растворяясь в идеале звучания. — Прекрати заниматься этими пиздостраданиями, — вырывает его из рая прогнивший, грубый голос. — Нет. Уйди, — Юнги не отвлекается на это отродье, продолжает играть дальше, но уже другой мотив, крутящийся у него в голове весь день. На удивление получается неплохо. — Ты оглох? — голос становится громче и начинает мешать слышать только клавиши, — я сказал, прекрати, — на худое плечо приземляется грязная рука, кажется, что под тисками пальцев оно сейчас сломается. — Ты оглох? Я сказал, что не прекращу, — Юнги начинает это раздражать. Это дерьмо, называющее себя человеком, не имеет права мешать ему, когда он занимается музыкой. — Слушай сюда, гребаный пидор, или ты сейчас же прекращаешь заниматься этой хуйнёй и становишься нормальным человеком, — отчим поворачивает парня к себе лицом и хватает двумя руками за ворот футболки, ткань которой трещит от давления, — или я выбью из тебя всю эту дурь вместе с шлюшскими замашками, понял? — лицо Мина находится слишком близко к нему, настолько, что он может почувствовать запах дешевого паленого алкоголя, от которого тянет блевать. Слова врезаются в Юнги едким керосином, сжигая остатки надежды на спокойную ночь. Нет, Юнги. Не сегодня. — Отпусти, сука, — рычит парень, сжимая зубы так, что еще немного — и они лопнут от напряжения, — Я невиноват в том, что твоя жизнь — дерьмо конченное, и ты не смог обеспечить себе элементарного. Тогда какого хуя я — ненормальный? — Юнги видит зрачки, полные яда, и понимает, что сейчас ему тотальный пиздец. Но уж лучше быть избитым до полусмерти, чем молча соглашаться со словами этого ублюдка, называемого «отчимом». — В отличие от тебя, отродье этого мира, я — не шлюха, и в жопу с мужиками не долблюсь, — старший выплевывает эти слова, и тяжелый кулак прилетает прямо в челюсть Мина. — Ты, блять, кем себя возомнил, сука? Нашел себе ебыря и осмелел? — следующий удар приходится куда-то в районе ребер. Юнги сгибается пополам и начинает лихорадочно кашлять, стараясь привести пошатнувшееся сознание в норму. — Чимина не трогай, тварь, — удар коленом в грудь, от чего парень теряет равновесие и приземляется на холодный пол, не переставая кашлять. — Даже имя, как у шлюхи, — отчим, который становится только злее от реакции Юнги, понимает, что избивать парня не приносит желанного удовольствия, поэтому подхватывает деревянный стул и с невозможной силой бьет по инструменту. Комнату прорезает дикий скрежет и оглушительный звук клавиш, бьющихся об пол. — Нет! — Мин, что есть силы, кричит так громко, как может. Он пытается встать и оттолкнуть, но избитое тело совсем не слушается. Ему так больно, так чертовски больно. Клавиши летят в разные стороны, стуча о темное дерево пола, по корпусу проходит трещина от особенно сильного удара, а все содержимое инструмента отчим вырывает руками, словно органы человека. Юнги не замечает, как по щеке ползет холодная дорожка. — Будешь знать свое место, шлюха, — слышится звук еще одного тяжелого удара по остаткам жизни.       Мин подползает к разбросанным клавишам, как только отчим выходит из комнаты, он собирает их в ладони и прижимает к груди, к сердцу. Целует горсть белого пластика и обнимает так, будто это что-то живое. Но не будто, так и есть.       04:17, 23.06.20.       Пол холодный, а нежная кожа коленей разбита о мокрый кафель, саднит и кровоточит, пачкает покрытие неровными багровыми следами, когда дрожащие ноги скользят, разъезжаясь. Юнги скручивает судорога, когда он проталкивает пальцы глубже в горло, давясь подступающей желчью.       Парню теперь всегда холодно, перманентно, каждую секунду, которую он просто дышит, его бьёт дрожь. Ненависть к себе растет пропорционально отсутствию голода и желанию быть пустым, дерево чистого отвращения уже зацветает первыми цветами, и Юнги в который раз захлебывается слезами, глядя на себя в отражении мутного зеркала, такого жалкого, бледного, ничего не стоящего и никем не любимого.       В разболевшейся голове птицей бьется мысль о собственных ответных чувствах, воспоминания о нежных прикосновениях к его холодной, шелушащейся и сухой коже.       Чимин. Юнги представил, как тот злится, видя мокрую от слюны ложку, лежачую на полу, его покрытые трещинами губы, и заплаканные глаза с красными белками лопнувших капилляров, и припухшие веки. А тот был единственным человеком, которого Мин расстраивать не хотел.       За стеной ванной комнаты слышны шаги, непонятно кем производимые, время давно перевалило за полночь и двигало сутки к рассвету, а потом по разбухшей от влажности деревянной двери пару раз ударяют: — Сын, ты там? — хриплый мужской голос ударяет Юнги по барабанным перепонкам, и он морщится, собирая себя в кучу, чтобы приподняться, но руки все еще дрожат, когда он цепляется ими за белый керамический ободок. — Я тебе не сын, — парень рычит сквозь сомкнутые губы, горло горит огнем, когда он вдыхает пропитанный кислым запахом его рвоты воздух. Очищенный желудок тянет пустотой, приятной и такой привычной, заставляющей Юнги чувствовать больное удовлетворение, кайф, ловимый прежде только от губ Чимина он познает теперь и по-другому.       Юнги проходит мимо мужчины, лицо которого в темноте почти не различимо, но на нем отчетливо читается злоба, даже сквозь непроглядную тьму коридора: — Что ты там делал? — мужчина с силой сдавливает обнаженный хрупкий локоть, сжимает пальцы, обновляет галактики звезд на суставе. — Блевал, — выплевывает парень слова, как кислоту. — А теперь, отпусти, — вырывает слабую дрожащую руку из жилистой ладони, идет к приоткрытой двери своей пустой комнаты, центром которой раньше было пианино, теперь разбитое, как и сам Юнги.       По полу разбросаны клавиши, парень не в силах убрать, дотрагиваться руками до разрушенной жизни. Он падает на никогда не заправленную кровать и чувствует, как тяжело ему дышать, как губы стягивает кровавая корочка, как тонкое, худое тело охватывает режущий холод.       Чимин будет так злиться, когда увидит, но Юнги готов успокоить его поцелуем сладких, только для него, губ.       20:13, 05.07.20       Юнги перебирает пыльные кассеты, откладывает некоторые в своеобразную стопку, другие — более старые, с порванной и вылетевшей пленкой — оставляет лежать в общей куче чего-то не пригодного для просмотра. Руки безбожно трясутся, когда он касается хрупкого пластика с кусками оборванного картона, запястья жжет сквозь бинты и парень натягивает свитер до самых нежных подушечек пальцев, сухих, покрытых трещинами и холодных.       Чимин ходит где-то в сердце квартиры, Юнги слышит его легкие танцующие шаги, звуки воды на кухне и высокий нежный голос, воспроизводящий какую-то неизвестную мятноволосому мелодию. Парень улыбается измучено, прикрывает глаза, понимая насколько сильно его желание уснуть, хоть на секунду провалиться в дрему. Он касается очередной кассеты и присматривается к нечетким буквам, написанным размашистым подчерком, картинка плывет и покрывается черными точками, Юнги слегка качает головой, смывая обман зрения с сознания.       Парню все еще холодно, хоть в квартире Чимина и теплый пол, на который он и устроился своей тощей задницей. И пусть в маленькой комнатке с пушистым ковром в центре пола его не бьет тряской всего тела, плечи все равно дрожат, и это переходит на тонкие руки мелкими мурашками. — Юнги, — сильные ладони скользят по выпирающим сквозь вязанную ткань ребрам, нос, щекоча дыханием, ведет по шее к остро-стекольной линии челюсти. Юнги не в объятия попадает, а в одеяло комфорта, тонкие нити которого сплетают его маленькую семью, — ты выбрал? — Почему они вообще на кассетах? — Юнги дует губы, с Чимином можно, чувствует, как лопаются только затянувшиеся тонкой корочкой раны. — Меня кидает от «Унесенных ветром» до «Дневника памяти», так сложно определиться. — И все это — пиздец какие грустные фильмы, — Чимин смеется в его кожу, а у парня сердце вниз падает и только потом уже замирает, лишая его пульса, — хочешь поплакать?       Юнги кивает и ладонями гладит чужие предплечья, тонкий пушок волос задевая, а в голове шестеренки медленно вертятся, мысли меняя на противоположные: — Хочу обнимать тебя под чужие сопли, — Чимин снова усмехается, а Юнги морщится от своей лжи. Израненные тонкими полосами запястья начитает тянуть розова резинка — подарок Чимина, символ чего-то нежного между ними, будто что-то желает указать его парню на проблему.       Ветер бьет в окно, слышно, как стекло дрожит в раме, а воздух свистит в щелях, погода меняется, за окном неумолимо, слишком заметно, темнеет. Юнги укрыт пледом, надежно подтолкнутым под его худое тело, Чимин держит его руку в своей и мостит голову на костлявое плечо. Этого так неожиданно достаточно, чтобы чувствовать умиротворение.       Пахнет попкорном, неприятно жирно и масленно, Юнги мутит, когда эта мерзость касается рецепторов его носа, пока Чимин хрустит лопнувшей, ставшей воздушной, кукурузой. — Будешь? — попкорн прямо перед его лицом вонючий, тошнотворный, мерзкий. Юнги сжимает губы плотнее, и отворачивает голову в сторону, не желая чувствовать в желудке и грамма пищи. — Нет. — Ты не ел со мной ничего очень давно, — Чимин поворачивает голову Юнги на себя, и мятноволосый видит ебанную печаль в тех глазах, в которых ее быть не должно, — ты даже от кофе отказываешься, а я не понимаю, какого хуя это происходит. — Чимин, все нормально, — Юнги улыбается больными губами, чувствует резь в горле, потому что нагло лжет — ничего не нормально.       Чимин качает головой, отстраняясь и убирая руку от чужого холодного лица: — Ты же, блять, врешь. Смотришь мне в глаза и врешь. — Даже если так, — пауза, растягивающая секунду в вечность, и он продолжает хриплым голосом, — я разберусь сам, это только мое дело.       Первые капли ударяют по металлу карниза, зачиная дождь, зашторенные окна не мешают чувствовать, что даже погода, в этот момент, испытывает боль, разделяет ее с Юнги, закапывая того глубже. — Только мое? — рычит Чимин совсем близко, а мятноволосый предпочитает не поворачивать голову в его сторону, не видеть злое и любимое лицо. — Ты смеешься сейчас? Я забочусь о тебе, какого хуя ты мне не рассказываешь, что с тобой? — Ты кричишь на меня из-за ебанного попкорна, — Юнги говорит тихо, голос контролируя, и чувствует кислотные слезы на щеках. Пак дышит рядом с ним, и впервые парню не радостно от этого, а до жжения под ребрами обидно понимать, что на него злятся. Воздух вмиг потерял все тепло, а грел в такие моменты всегда Чимин, любимый Чимин, горячий нежный, родной и такой, блять, нужный. — Не из-за попкорна, я твои запястья вижу, я тебе на бинты сверху резинку надел, — и Юнги поворачивается, видит лицо, на котором явственно читается разочарование, бьющее между ребер острым кинжалом, разрезающим тонкую, испещрённую сине-зелеными венами кожу, ломает кости ребер до мелкой крошки, врезающейся в сердце на полной скорости острыми осколками, — они в крови были. Я недостаточно люблю тебя, раз ты так поступаешь? — Причем тут твоя любовь? — хрипит, потому что говорить не способен от слова «совсем». — Раз не причем, то что ты тут забыл? — и что-то трескается в этот момент, что-то большее, чем душа, чем жизнь, чем ебанное все.       Чимин пытается схватить костлявое запястье, поймать, но Юнги поднимает свое, еле дышащее, тело с дивана за секунду, отбрасывает, не ясно куда, плед, забывает часть себя в комнате, удаляясь прочь, в подъезд, воняющий краской, а потом и на улицу, где плачет дождем небо. Уже там обдуваемый ветром и залитый холодными каплями понимает, что сам льет слезы не хуже.       Он не вспомнит, как дышать, уже никогда.       22:40, 16.07.20       Юнги залетает в темную ванную, освещенную лишь слабым светом желтой лампы, и дрожащими худыми пальцами проворачивает металлическую щеколду замка. Желание накрывает с головой, и он лишается рассудка, роется в каждом ящике в поисках того необходимого. Мин скидывает все с полок на пол, лихорадочно шарится в вещах и буквально переворачивает все, чтобы наконец закончить.       Оно должно быть здесь.       И Юнги находит. Берет в руки маленькую картонную коробочку, выуживает оттуда кусок металла и срывает бумажный конверт. Желтый свет начинает моргать, будто разделяя душу парня с собой, он обязательно оставит себе частичку этого черного. За дверью кричат оглушающие децибелами биты и пьяные люди, которым сейчас абсолютно похуй на то, что происходит здесь.       Парень облокачивается спиной об акриловую ванну и сгибает ноги в коленях, из-за чего штаны поднимаются, демонстрируя белую, увитую венами, кожу. На тощем запястье уже как полторы недели болтается розовая резинка, напоминая своим видом о произошедшем, поэтому Юнги наспех завязывает ей сухие пряди в хвост на затылке.       Он не думает о том, как сильно болели его ребра после избиений отчимом, когда прикладывает холодное острие к пульсирующей вене, на которой еще остались следы от резинки.       Он не думает о том, как ненавидит чувство саднящей боли в горле после каждого отторжения организмом пищи, когда несильно надавливает на металл.       Он не думает о том, как необходим был ему вкус черного отвратительного кофе в моменты голода, когда видит первые багровые капли.       Он не думает о том, как, черт возьми, обожает перебирать пальцами теплые клавиши любимого пианино, когда на еще не тронутую кожу давит лезвием немного сильнее.       Он не думает о том, как наслаждается теплыми ладонями Чимина, когда в одну секунду со всей силы делает третий и четвертый порез.       Он не думает о том, как сделали больно ему слова, сказанные полторы недели назад, когда, словно невменяемый, начинает лихорадочно прорезать себе вены в новых местах.       Он думает о том, как, блять, любит пухлые губы Чимина, его мягкие волосы и изящную талию, его накаченные бедра, тонкую шею, его тело, душу, как, блять, любит Чимина, когда вертикально подставляет окровавленное лезвие к запястью и разрезает самую выделяющуюся вену одним резким и сильным движением. — Я не хочу умирать. Хочу, чтобы это закончилось, — Юнги видит взволнованное лицо Чимина и кричит. Кричит, что есть мощи, потому что больно. Потому что так больно, как было только один раз, полторы недели назад.       19:13, 26.10.20       Юнги замолкает. Под бинтами жгут новые порезы, которые он раз за разом выводит на худых запястьях. Во рту так болезненно сухо, потому что он наконец позволил себе выговориться, рассказать какие эмоции таит его разбитая душа, но все никак не решается поднять взгляд на Чимина.       А вскоре пространство этой ярко-белой комнаты украшает тихий всхлип.       Парень поднимает взгляд бездонных глаз на Чимина, по бледным щекам которого во всю текут соленые дорожки, а изо рта вырываются неясные звуки, похожие на бормотание. Пак закрывает лицо ладонями, не в силах держаться прямо, плач становится все громче, наполняя этим душераздиранием светлое помещение. Он пытается что-то сказать, но слова не связываются воедино, дыхание Чимина становится тяжелее. Парень мечется головой из стороны в сторону, будто пытается отогнать от себя назойливое нечто.       У Юнги все внутренности сворачиваются в большой ком от такой картины, он, даже не думая о том, чтобы остановить себя, подползает к парню на коленях, становясь лицом к лицу. Мин забывает о всем произошедшем и просто кладет свои костлявые ладони на все еще теплые щеки: — Чимин, — голос Юнги звучит совсем тихо, его едва можно расслышать, но Чимин слышит и обращает на него взор, — успокойся, слышишь меня? — большой палец начинает выводить узоры на безжизненной коже, в попытке помочь. — Почему? Почему я, блять, не вспомнил об этом раньше? — Пак задыхается в собственных рыданиях, грудная клетка вздымается так сильно, что кажется, будто он выпил ящик энергетиков. — Юнги! Почему ты не сказал? Юнги, почему? — звук речи сходит на «нет».       Юнги. Юнги. Юнги. — Чимин-а, успокойся, — Мин прижимает их дрожащие тела друг другу, зная, что его не оттолкнут, — все в порядке.