Рагу для крысы

      —Мистер Гриффин, агенты заняли позиции и ждут сигнала.       Бёрди перевёл взгляд на обратившегося к нему с докладом коллегу, и из-за того, что его собеседник был на две головы ниже, взгляд этот, устремлённый сверху вниз, казался надменным и недовольным. Однако на самом деле руководитель операции пребывал в прекрасном расположении духа, что не повременил доказать, наверное, самой искренней улыбкой в своей жизни.       — Превосходно, — ответил он, сверкнув белоснежными зубами. — Сегодняшний день станет вехой в истории агентства. Этот ван дер Линде наломал столько дров, что даже награды за него и всю его скудоумную паству не хватит, чтобы компенсировать совершенные им злодеяния.       — Особенно если учесть, что часть этой награды уйдёт в карманы Мике Беллу, — хмыкнул докладчик.       — Право, мистер Картер, я ценю вас как профессионала и как личность, но порой вы говорите вещи, абсолютно не вписывающиеся в рамки здравого смысла. Есть ли толк ухаживать за деревом, которое плодоносит один раз в жизни? Свой урожай с мистера Белла мы уже собрали, и делиться с ним наградой – всё равно что тратить драгоценные силы и ресурсы на поддержание жизни бесполезного растения. Он подлежит вырубке, как и весь сад, взращённый бесчестным голландским садоводом. Именно поэтому в ходе сегодняшней операции наш дорогой информатор должен умереть одним из первых.       — Соломоново решение, — кивнул пинкертон.       — А теперь, друг мой, пожалуйста, займите свою позицию и ждите сигнала вместе с остальными, —Бёрди достал из нагрудного кармана дорогие часы и пронзил циферблат острым взглядом. — Готовность семь минут.       Картер сиюсекундно исчез, а Гриффин, щёлкнув крышкой часов, заложил руки за спину и вдохнул полной грудью. Воздух был наполнен десятком запахов, внезапно обретших небывалую остроту. «Наверное, — пришло в голову агенту, — так чувствует себя гончая перед тем, как настигнуть оленя». Всё складывалось! Долгая погоня подходила к триумфальному завершению. Осталось только дождаться банды ван дер Линде, перестрелять шушеру, а самого полукровку заполучить живым для беседы. Улыбка Бёрди Гриффина неприятно искривилась, окончательно сделав его похожим на стервятника, примеривающегося к падали. Награда за живого голландца такая же, как и за мертвого, но ведь столь предусмотрительный человек, как Датч ван дер Линде, наверняка припрятал за свою жизнь немало добра. О чём, несомненно, и расскажет старшему агенту, покупая себе смерть. Чушь, что под пытками можно молчать — начни отстреливать человеку пальцы, и он запоет соловьем.       А затем награда найдёт предателя. Пусть бездыханное тело Мики Белла стоит не так много, но богатеет лишь тот, кто не ленится поднять и никель с тротуара.       Несправедливо? Несправедливо оставлять в живых того, кто в обмен на звенящий мешочек готов отправить близких на растерзание чудовищу. Бёрди, конечно, не был посвящён в тонкости отношений своего информатора с остальными членами банды, но себя позиционировал как человека высоких нравственных убеждений, и оттого предательство Мики Белла считал чуть ли не личным оскорблением. Какими бы негодяями ни были Датч, Хозия и прочие, Мика своим поступком переплюнул их всех. Его физиономия, помятая, с розовыми от недосыпа и алкоголя глазами и нечистым ртом, изложившим подробности ограбления, была Гриффину омерзительна. Ему хотелось выстрелить в неё ещё вчера, сразу после того, как Белл озвучил последний пункт плана ван дер Линде. Но внезапное исчезновение подельника насторожило бы Датча, и потому это удовольствие агент решил приберечь на сегодня. Да и, к тому же, если бы казнь бандита состоялась прямо в кабинете Бёрди, пришлось бы долго оттирать кровь и ошметки мозгов с пола и стен, а ему этого делать совершенно не хотелось.       Бёрди ещё раз посмотрел на часы и с удовлетворением отметил, что банде оставалось существовать всего четыре минуты, если, конечно, верить сведениям, полученным накануне от информатора. А Гриффин им верил, и что-то подсказывало ему, что Мика Белл впервые в своей ничтожной жизни не подведёт.       — …Не возьмёте сейчас – не возьмёте никогда! — вещал тот, роняя слюну и стуча грязным пальцем по столу из дорогого дерева. —Датч всё поставил на это дело, план обсудили тысячу раз, все в лагере его как молитву перед сном повторяют. Как хапнут куш – свалят из страны! И хрен ты его когда поймаешь, и будешь сидеть с пустыми карманами, и я вместе с тобой.       — Мистер Белл, не слишком ли много драмы? — скептически приподняв бровь, интересовался Бёрди. — Вы мне тут какую-то оборону форта Аламо описываете. Что за последнее противостояние? Где это ваш бравый лидер собирается столько денег за раз добыть, чтобы всю банду из страны вывезти?       — Мистер Гриффин, — скорчив назидательную физиономию, ответствовал бандит, — есть у нас тут места, в которых за раз можно поднять столько, сколько всем вам в вашей конторке и за пять лет не выручить…       Старший агент вдруг поймал себя на мысли, что уже около минуты пялится на циферблат, раздраженно захлопнул крышку хронометра и бросил его в карман.       Пути отступления для банды ван дер Линде отрезаны. Десятки стрелков оцепили территорию. Осечки быть просто не могло.       Груженный золотом поезд прибывал на станцию Бахус ровно в 9:30.       Послышался далёкий гудок паровоза, и пальцы легли на курки. Горячий ветер принёс напряжение, которое усиливалось с каждым стуком железных колёс. Всё должно было решиться в считаные секунды: бандитам было необходимо молниеносно захватить эшелон, не ввязываясь в затяжной бой с охраной, иначе они рисковали упустить свою добычу, когда машинист разведёт пары и уведёт поезд.       Сытой змеёй состав вполз на станцию, устало выдохнув клубы пара. Из вагона на платформу высыпала охрана, сгрудилась возле локомотива и начала яростно курить.       Ничего не происходило.       Бёрди, едва сдержавший порыв открыть огонь на первое же резкое движение, застыл, бледный, как мел. Его до глубины души поразила одна очень страшная в своей простоте мысль. То, что его лучшие люди не сумели обнаружить никаких признаков засады, являлось следствием не хитрого плана Датча, не мастерства маскировки. Никакой засады попросту не было, как не было ограбления поезда, как не было и предательства Мики Белла.       — Сука! — иерихонской трубой возопил старший агент Бёрди Гриффин, впервые в жизни использовав это грязное словечко, швырнул свою шляпу на землю и принялся остервенело её топтать. — Мразина конская!       На вопли заслуженного работника детективного агентства и достойного последователя Алана Пинкертона синхронно, как рыбий косяк, обернулись полтора десятка моментально поглупевших лиц.       — Картер! — заорал Бёрди так, что доблестные воины поездной охраны дружно спрятали окурки и попытались встать по стойке смирно. — Бегом к телеграфу, опроси всех наших и узнай, где что происходит. Если Датч не здесь, значит, где-то он уже засаживает нам по самые помидоры. Мне нужна информация сейчас же! Какого чёрта ты рот раскрыл, идиот, бегом!       Агент Картер, ошеломленный такой манерой речи обычно чрезмерно интеллигентного шефа, тут же метнулся к зданию станции. Бёрди, словно цепной пёс, мерил шагами платформу, попутно вгрызаясь в дорогую сигару и нетерпеливыми движениями рук сгоняя своих людей в подобие строя. Те толпились, словно отара овец, испуганная грозой, пытаясь спрятаться за спинами друг у друга от неприкрытой ярости начальства. Подобное скотское поведение выводило Гриффина из себя ещё больше, и он уже открыл было рот для ещё одной несоответствующей его образу сентенции, как агент Картер по пояс высунулся из окна станции и бешено заорал:       — Сен-Дени, босс! Они только что вынесли банк в Сен-Дени!..

***

      В тот вечер пьяный гогот за дверью был особенно громким, клопы на кровати — особенно злобными, а запах конского навоза, ползущий с улицы через приоткрытые ставни — особенно едким. Странное дело: в Шейди-Бель, при кажущейся схожести условий, ни одна из этих переменных не достигала таких высоких значений. У коновязей всегда пахло исключительно свежим сеном, спальные места, даже те, что находились на улице, лишь изредка имели неудовольствие познать прикосновения цепких лапок заплутавших насекомых, а пьяные мужики казались скорее забавными, нежели отвратительными.       Всё это, конечно, было наглой ложью воспаленного подсознания Фейт Ривер, но отсюда, из унылого плена маленькой, холодной и скудно освещенной комнатушки в гостинице Валентайна, жизнь в Шейди-Бель казалась ей действительно романтичной и — «живой». Сейчас, когда компанию девушке составляли лишь полчища мошек, вьющихся, будто в ритуальном танце, вокруг своего огнеглавого идола — дешёвого светильника с изодранным абажуром, — она понимала, что ей не хватало вечерних посиделок у костра, ломкого, как у подростка, голоса Датча, девичьих сплетен, внутриусобных перебранок по сомнительным поводам, а также сальных шуток и шаловливых песен, от которых даже мочки ушей краснеют.       Все это, конечно, тоже было ложью. После отъезда сестры Фейт несколько лет жила в полном одиночестве и совершенно от этого не страдала. А не хватало ей сейчас одного лишь Мики Белла.       Первое время Ривер держалась молодцом. Она была уверена, что её нерадивый кавалер окажется достаточно благоразумным, чтобы прислушаться к её словам и в кратчайшие сроки принять единственно верное решение – покинуть банду и прийти сюда, в гостиницу Валентайна. Поэтому на протяжении трёх дней девушка с удвоенной силой следила за тем, чтобы её причёска всегда была аккуратной, платья – чистыми, а выражение лица – безразлично-самодостаточным, таким, на котором с первого взгляда читалась бы фраза «я же говорила».       Но к четвёртому дню уверенность Фейт поугасла, а спина от перманентно-выпрямленного состояния стала неприятно ныть. Мика, кажется, являться с повинной не торопился, а отведённый ему срок между тем стремительно истекал. Ривер, конечно, могла взять свои слова назад, вернуться в лагерь и снова быть с Беллом, но так поступила бы слабая, бесхребетная девчонка, а Фейт, естественно, таковой себя не считала. К тому же, у девушки не было никаких гарантий того, что бандит обрадуется её появлению – вполне возможно, что он и вовсе позабыл о её существовании, утопив воспоминания в алкоголе и крови своих врагов.       С каждым днём Фейт всё больше верила этой мысли, и с каждым днём выкуривала всё больше дешевых сигарет, купленных у какого-то малолетнего прохвоста, который, как фантом, периодически появлялся в коридорах гостиницы и, кажется, приходился каким-то родственником хозяевам. Сигареты были отвратительного качества и драли горло, и потому из комнаты Ривер всё чаще слышался сиплый кашель.       В тот вечер к нему добавились всхлипы и рыдания.       Шестой день близился к завершению, и вместе с догорающим солнцем гасли и надежды Фейт на счастливый финал её любовной истории. Никто к ней уже не придёт. Сегодня она прорыдает всю ночь, а утром, оставив на подушке мокрое пятно от слёз, отправится со своими немногочисленными пожитками на железнодорожную станцию, купит на последние деньги билет в один конец и уедет навсегда с земли, где её отвергли самые близкие люди. К этому времени Мика уже будет мёртв: место и время своей смерти он выбрал сам, когда сообщил пинкертонам о грядущем ограблении банка – а он, вне всяких сомнений, сообщил.       А дальше? Дальше судьба, словно подкупленный дилер, вручит ей самые дрянные карты из возможных, как это было всегда. Встреча с Микой – сбой в системе, дрогнувшая рука крупье, случайно подарившая Фейт шансы на победу. Но даже в этот единственный раз, когда девушке действительно улыбнулась удача, за её столом нашёлся игрок, которому повезло больше – Бёрди Гриффин, бессовестный шулер с блестящим значком на груди. И снова – бесконечный даунстрик*.       Пьяные звуки за дверью стали громче и агрессивнее. Назревал конфликт. Ривер уже успела привыкнуть к хмельным разборкам постояльцев, а хозяева, кажется, были им только рады – за сломанное и разбитое в процессе очередной драки имущество они требовали выплату штрафа в сумме, превышающей стоимость пострадавшей вещи минимум в два раза.       В холле раздался выстрел, после которого что-то с грохотом упало на пол. Остальные голоса резко оборвались. В наступившей тишине стали отчётливо слышны тяжёлые и в то же время слегка неуверенные шаги, приближающиеся к комнате Фейт. Девушка в оцепенении смотрела на дверь, за которой совершенно очевидно стоял кто-то молчаливый и жуткий, и с ужасом понимала, что на замок она её сегодня не закрывала.       Незваный гость постучал, но не так, как стучат безумные убийцы – яростно и настойчиво, а аккуратно, словно боясь потревожить обитательницу комнаты. Этот звук привёл девушку в себя, и Ривер, встав и схватив первое, что попалось ей под руку – почему-то это была кочерга, хотя камина в холодном номере не наблюдалось, – нацелилась ею в дверь, которая уже начала открываться, впуская внутрь расширяющуюся полоску света из коридора.       — Где-то я это уже видел.       На пороге стоял Мика. Побитый, растрёпанный и овеянный запахом пота, пороха и алкоголя, он тихо улыбался, поднимая руки над головой, и ничего в его внешнем виде не выдавало того сосущего чувства страха, которое испытывает нашкодивший мальчик, когда идёт признаваться матери в содеянном; чувства, которое разливается по всему телу, от которого будто сами кости содрогаются, а слова застревают в горле.       — Не успел тебе нормальный револьвер подарить, — хрипло усмехнулся он, глядя Фейт прямо в глаза. Он видел на её лице следы от слёз, блестящими влажными полосками протянувшиеся до самого подбородка.       А Ривер так и стояла, бессмысленно тыча кочергой ему в грудь, и в собственной её грудной клетке бешено, словно пойманная птица, билось сердце, и столько всего хотелось сделать, сказать, прокричать, и ни на что не хватало сил. Кочерга с грохотом упала на пол, и Фейт опустилась обратно на кровать, машинально поправляя причёску. Мика аккуратно закрыл дверь, и они оказались в запятнанном рыжими отблесками светильника полумраке.       — Ты там убил кого-то, что ли? — тихо спросила девушка, глядя в сторону.       — Нет. Снес с камина чучело кролика, чтобы припугнуть этих пьяных уродов. Они всё не хотели мне говорить, в какой ты комнате.       Разговор был исчерпан. Помолчали.       — Зачем ты здесь? — вновь заговорила Ривер.       — Ты знаешь.       — Долго.       — У меня были незаконченные дела.       — Такие важные, что от них нельзя было отказаться?       — Такие важные, что, отказавшись от них, я подверг бы тебя опасности.       — Ты был у Бёрди? — голос Фейт дрогнул.       — Да.       — И ты всё ему рассказал?       — Я пустил его по ложному следу. Завтра во время ограбления в Сен-Дени этот стервятник будет пасти поезд с золотом в Бахусе.       — И что тебе за это сделают?       — Если он меня найдёт, то, в лучшем случае, пристрелит на месте, в худшем – публично казнит.       — Тогда лучший вариант для тебя – уехать с Датчем на Таити.       — Нет. Ты не права.       Мика молча достал свои револьверы и положил их на стол рядом с переполненной пепельницей. Фейт видела, как силуэт его сдвинулся с места, слышала, как скрипнула половица под его сапогом, чувствовала, как неприятная, но столь милая сердцу смесь запахов оказалась совсем рядом.       — Лучший вариант для меня – уехать с тобой.       В этот момент, впервые в жизни, неожиданно для Фейт и для себя, безжалостный убийца, потомственный бандит Мика Белл Третий медленно опустился на колени, положив больную, тяжёлую голову на подол её платья и прикрыв глаза. Сердце девушки пропустило удар, а руки замерли в воздухе, не зная, куда опуститься.       — Кто бы мог подумать, что у одной маленькой птички хватит сил, чтобы победить большую злую крысу, — говорил Мика, не открывая глаз. — И тем не менее – вот он я, поверженный, безоружный, стою на коленях, как грёбаный христианин перед образом Девы Марии, и рассыпаюсь высокопарными изречениями. Месяц, неделю, день назад я и представить не мог, что это случится.       Он почувствовал, как на голову ему легли тёплые руки Фейт, и тело его наполнилось каким-то небывалым умиротворением.       — Знаешь, иногда, буквально на пару мгновений, я ловил себя на мысли: «Амос, сукин ты сын, как же ты, всё-таки, хорошо устроился. Здорово, наверное, иметь рядом с собой человека, который не засадит тебе пулю в затылок и не сдаст тебя законникам за тридцать долларов; человека, которому от тебя нужен в первую очередь ты сам, а не твои деньги или заслуги; который… просто будет с тобой. Всегда». Но в своей жизни, в силу её… специфики, я для такого человека никогда места не выделял, а вот поди ж ты… Фейт, — он приподнял голову, стараясь заглянуть ей в глаза, — давай… давай всё бросим, ты и я, и уедем прямо с рассветом к чертовой матери. Ты же так и хотела, а?       Ривер тихо засмеялась, провела ладонью по его волосам и ничего не ответила.       — Ты можешь подумать, что за меня сейчас говорит алкоголь, — продолжал Белл, обхватывая девушку за икры так крепко, будто боялся, что она в любую секунду встанет и убежит от него. — Но хвалёное пойло Бёрди – дрянь, как и он сам, а я трезв, как пятилетний ребёнок, и трясусь, как осиновый лист. Но так лучше. Такое под мухой не говорят.       — Мика, я, к сожалению, слышала слишком много твоих пьяных разглагольствований, — улыбнулась Фейт.       — И я хоть раз говорил тебе что-то, что противоречило моим принципам? Нет, птичка моя, ты меня в этом никак упрекнуть не можешь. А сейчас… сейчас всё вообще не так.       — Не так? А как же? — полюбопытствовала девушка.       — А так…       Голос мужчины дрогнул.       — Я люблю тебя.

**********************************************************

      В этом месте Мике не нравилось всё. Потная, жаркая погода, из-за которой приходилось убирать волосы в дурацкий, но почему-то очень умиляющий Фейт хвостик. Несговорчивые торгаши, готовые сбить цену только под дулом пистолета. Бутылка дорогого шампанского, купленная именно таким образом и тяжело булькающая где-то в сумке. Но больше всего Мике не нравился повод, по которому этот напиток был приобретен, и пункт назначения, куда они с Ривер направлялись.       — Знаешь, Фейт, когда я говорил, что мы можем уехать куда угодно, я подразумевал любую точку на карте, кроме этой, — проворчал Белл, уворачиваясь от зонтика прошествовавшей мимо него дамы.       — Мика, мы уже сто раз эту тему обсудили, и ты сто раз обещал её больше не поднимать, — спокойно ответила его спутница.       — Да, но сегодня всё совсем не так, как в предыдущие сто раз.       — Рано или поздно это должно было случиться, и ты прекрасно понимаешь, что так будет лучше для всех.       — Это ты так думаешь.       — Я не думаю, а знаю, потому что могу посмотреть на ситуацию объективно. А в таких случаях я обычно оказываюсь права.       Мика скрипнул зубами, вспомнив историю с Бёрди. Что правда, то правда – Фейт тогда говорила дельные вещи, а он своим упрямством чуть не подписал себе и всей банде смертный приговор. Только вот Датч с остальными сейчас вроде как на Таити, а они с Ривер – здесь, в городе, куда Белл никогда не хотел ехать, ищут дом, порог которого он никогда не хотел переступать, и всё это – по очередной её «объективной» инициативе.       Может… может, так действительно будет лучше.       — Кажется, мы на месте, — Фейт указала на небольшой домик с аккуратными клумбочками под окнами.       — Я рад.       Разноцветные глаза неведомых цветов смотрели на Мику с такой вопиющей жизнерадостностью и пахли так девственно-чисто, что у него во рту, казалось, даже появился какой-то мерзкий сладковатый привкус. Чтобы от него избавиться, Белл, прислонившись спиной к стене, достал спасительную сигарету и угрюмо закурил. В следующее мгновение он почувствовал, как на запястье его свободной руки осторожно легли пальцы Фейт.       — Мика, поверь, я прекрасно понимаю, что́ ты сейчас чувствуешь, — тихо заговорила она, сквозь дым заглядывая в его глаза. — Будь я на твоём месте, я бы никогда не решилась сделать такой шаг в одиночку – это ужасно тяжело. Но теперь ты не один, и это – огромное преимущество.       Девушка положила ладонь ему на щёку, и ощущение спокойствия, словно замедленный в несколько раз электрический разряд, пронзило его с головы до ног. Море его сознания сияло чистотой и невозмутимостью, и ничто не могло нарушить этот благостный штиль, покуда рядом была Фейт Ривер.       Мика выбросил тлеющий окурок и нежно её поцеловал.       — Спасибо тебе, — улыбнулся он.       С бешено колотящимся сердцем постучал он в дверь, и в каждом стуке ему слышался как минимум громовой раскат. В одной руке держал он бутылку шампанского, а другой, как ребёнок перед уколом, сжимал хрупкую ладошку Фейт.       Послышались шаги. Загремел замок. Скрипнули петли.       Два абсолютно одинаковых ледяных взгляда встретились.       — Ну здравствуй, Амос.