Lucky Red Star

      Молодая женщина поливала цветы, стоящие в горшках на порядком обшарпанном подоконнике. Сегодня был выходной, поэтому Цукаса могла себе позволить неспешно навести порядок в старенькой советской квартире – ковер уже был выхлопан во дворе, полы подметены и помыты, все окна открыты на проветривание, посуда была чистой еще с вечера, еда стояла в гудящем холодильнике «Бирюза». Из круглого телевизора играла песенка очередного популярного ВИА с «50х50».       Цукаса выглянула в окошко. Их брежневка стояла на возвышенности и отсюда открывался прекрасный вид на остальную часть Москвы – за последние несколько лет Цукаса успела привыкнуть к городу, однако иногда все-таки вспоминала почти забытый вид Токио с башни. Города были совершенно разными: суперсовременное Токио с белыми небоскребами, раскинувшимися до горизонта, и низенькая Москва с обилием бежевых многоэтажек, почти на каждой из которых был какой-нибудь рисунок.       Иногда ей хотелось вернуться в Токио. Она мельком глянула на календарь – второе июня. День рождения Андропова. День, когда они оказались вырваны волшебным джинном из родного мира, потому что согласились на «небольшое приключение». Каждый год они собирались в этот день. Старались, по крайней мере. Цукаса с грустью вспомнила письмо Кагами и смс-ку Конаты – сегодня они не смогут прийти. Работа, что тут скажешь – лишь Миюки была в Москве.       Цукаса оглядела прибранную кухню и, довольная собой, закрыла окно – становилось уже прохладненько. Лето в России было теплым только в июле и августе. После закрыла окошко в гостиной и, будучи свободной вплоть до вечера, когда обещала забежать Миюки, дошла до книжной полки. Вперемешку тут стояла иностранная и русская классика (Цукаса почти не читала её), советская научная фантастика и редкие, дефицитные томики манги да ранобэ. Цукаса не была полноценной «отаку», но манга была одной из ниточек, что соединяла её с прошлой жизнью, а связи Конаты позволяли достать такой товар.       После одинокого обеда Цукасу ждал Клуб путешественников – хотя после смерти Сенкевича он стал несколько более скучным, но ей все равно сегодня было нечем занять, поэтому она смотрела телевизор. В процессе неожиданно для самой себя заснула и проснулась, только когда в дверях звякнули ключи: положила упавший томик манги, которую читала еще в прошлой жизни, на столик и полусонном состоянии поднялась. – С возвра~ – зевнула Цукаса, прикрыв рот ладошкой. – …щением. Что-то я задремала. – Привет, – кивнул Андрей, разуваясь в прихожей. – Сегодня звонила мама, спрашивала, когда у тебя отпуск. – Мм... Она не знает наш номер?.. – Цукаса совершенно не помнила, чтобы телефон сегодня звонил. Надеюсь, я не проспала её звонок», – судорожно подумала женщина, вспоминая строгость родителей Андрея. – Да вроде должна… Если его опять не поменяли и письмо до нас не дошло, – первым делом Андрей, конечно, ушел в спальню, чтобы переодеться. Цукаса отправилась на кухню, чтобы подготовить стол и дать спокойно ему поужинать. – А что хотела-то? – крикнула женщина. – Так сезон, грядки, помощь нужна, – окликнулся мужчина и вскоре прошел на кухню, где его уже ждал подогретый борщ со сметаной и нарезанная буханка белого: Цукаса не терпела любимый Андреем черный хлеб, поэтому, когда наступала её очередь ходить в продуктовый, она всегда покупала белый. – В отпуске надо отдыхать… – уныло произнесла Цукаса, ставя чайник. Когда она только познакомилась с родителями Андрея, то радовалась тому, что у них есть домик в пригороде. Лишь позже она узнала, насколько много мороки с частным домом и огородом на самом деле. – Вот и отдохнешь на свежем воздухе, – ухмыльнулся Андрей, хлебнув еще борща. Краем глаза зацепился за календарь. – Второе? Сегодня снова собираетесь? – Только с Миюки. Сестра и Кона-чан не смогут, так что… – Цукаса развела руками. – Жаль. Я давно Зину не видел – да и мужики из ветеранки каждый год возмущаются, «чойта товарища генерала никогда нет». Вместе вроде духов гоняли, а как война закончилась – так едва раз в пару лет видимся, – в словах Андрея не было особого недовольства, ибо он прекрасно понимал, насколько Кагами, которую он упорно называл именем по паспорту, была ценным командиром. – Надеюсь, ты не хочешь обратно в армию? – чуть строгим тоном спросила Цукаса, сдвинув брови. – Мы вроде договорились – пока ты не рвешься в военврачи, я не рвусь в командировки, – напомнил ей Андрей, иногда действительно думавший, что оказаться в рядах действующей армии не так и плохо: но обещание перед Цукасой его связывало. После нехотя признал. – Да и возраст уже не тот.  – Да помню я… – чуть смутилась Цукаса и бросила взгляда на часы. Через часик должна была подойти Миюки.

***

Звонок в дверь нарушил сонное утро в доме семейства Изуми. «Кто там?», – небритый Соджиро отлип от стола: он уснул прямо во время редактуры текста и разносящийся по всему дому звон вызывал исключительно головную боль. С трудом поднявшись, Соджиро как можно быстрее добрался до двери, чтобы мерзкий звон наконец-то прекратился. – Да-да, я уже тут, – отворил Соджиро дверь и широко зевнул, даже несмотря на посетителя. – Доброе утро. Изуми Коната здесь проживает? – раздался какой-то очень знакомый женский голос с едва заметными нотками ехидства. Соджиро опустил голову и пару раз похлопал глазами: от зевоты на глаза навернулись слезы и мужчина толком не мог рассмотреть, кто перед ним стоит. – А вы?.. – наконец проснувшись, Соджиро увидел фигуру низкого роста в незнакомой зеленоватой военной форме, на голове которой была нахлобучена фуражка со звездой, из-за чего не получалось рассмотреть лицо. В руке она держала небольшой чемодан. – Родникова Констанция Сергеевна, атташе при посольстве СССР в Токио, – женщина протянула небольшую карточку где на японском и, видимо, русском, были написаны данные о женщине. Для женщины 1964 года рождения она выглядела чрезвычайно низкой. Соджиро перевернул карточку и поначалу ему показалось, что на фотографии Каната… Взглядом зацепился за родинку под левым глазом. Хлопнул еще раз глазами. – Родникова-сан?.. – Соджиро хотел чуть присесть, чтобы рассмотреть лицо «атташе», однако так вдруг подняла голову и он увидел знакомые изумрудные глаза, в которых, как и всегда, в равных пропорциях плескалось веселье и скука. – Кона… Он не успел закончить фразу – потому что это не могла быть Коната. Это была взрослая женщина, крайне похожая на Канату и совершенно не выглядящая на свои 42. Соджиро протер глаза. – Э… Прошу прощения, я, кажется, не до конца проснулся… – смущенно произнес мужчина. Еще немного покрутил карточку и вернул обратно. – А зачем вам Коната-то? – Для вручения приза победителю турнира Советской Армии «Ворошиловский игрок» в категории онлайн-шутеров, – оттарабанила Констанция вызубренную фразу. – Советская армия проводит турниры по онлайн-шутерам?.. – звучало бредово, но Соджиро верил, что если за что его бедовую дочку и могут наградить, то за победу в онлайн игре. – Необычно… Хорошо, я сейчас схожу и, если Коната не спит, то можете выдать ей награду… А это разве не должно сниматься на камеру или что-то вроде того? – А кто-то говорил, что это не снимается на камеру? –на лице Констанции расплылась улыбка человека, который контролировал ситуацию. «КГБ», – подумал Соджиро и решил дальше не расспрашивать женщину. Поднявшись наверх, Соджиро тихо подошел к комнате Конаты, однако осторожность была излишней – дверь была чуть открыта и виднелся свет. «Опять всю ночь играла», – с улыбкой подумал Соджиро, понимая, что, по хорошему, надо бы её за это наказать, но как-то совершенно не хотелось. Из вежливости постучал. – Коната, доброе утро, – не дожидаясь ответа, просунул голову внутрь комнаты. Коната сидела за компьютером; на экране была отлично знакомая Соджиро героиня, а из динамиков тихо играла музыка. – О, Песнь Сайи? Она же уже три года как вышла? – Доброе, – Коната неспешно развернулась на стуле, совершенно не стесняясь отца. – Я же не только в визуальные новеллы играю. У меня и другие игры есть. – Кстати об этом. Там к тебе какая-то женщина пришла, говорит что-то о награде за победу в турнире по онлайн-шутерам. – Хм? – чуть склонила голову Коната, но сползала со стула и пошла вниз, пройдя мимо отца. Спустившись вниз, Соджиро увидел, что входная дверь уже закрыта, а в прихожей стоят чужие туфли. «Поразительная наглость», – осудительно подумал Соджиро и быстрым шагом двинулся проверять комнаты. Гостью он нашел в гостиной, где гостья уже держала в руке стакан с чаем и читала текст на его ноутбуке! – Родникова-сан… – раздраженно начал Соджира. В этот момент в гостиную вошла Коната в привычно неряшливой майке и шортах. – Мама? – чуть склонила голову и, явно не подумав, довольно сдержанно спросила она. – Можно Конакон, – хмыкнула «Констанция». – Давно не виделись, папа, Коната. – Что? – синхронно спросило семейство Изуми, в то время как незнакомка устраивалась за столом. – Ммм… Как бы объяснить… – Конакон потерла подбородок и спустя несколько секунд её глаза заискрились. – О! Пап, помнишь, ты проходил Cybernetic Hi-School и, когда мама пришла после работы, ты наконец-то нашел правильный ответ в энциклопедии на последний вопрос Фрейд-чан? Как раз, когда она... – Не надо продолжать, – поспешно прервал её Соджиро: Каната тогда выгнала его спать на диван. – Ого, похоже, это я из будущего, – с легким удивлением заметила Коната, после чего, немного подумав, резко насторожилась. – Ты пришла убить меня, чтобы забрать мой аккаунт и не совершать в будущем ошибку!? – Да, – хладнокровно кивнула Конакон. – Так и знала, – торжествующе ударила кулаком о ладонь Коната. – На самом деле, конечно, я вам расскажу все, но чуть позже. А пока… – Конакон раскрыла чемодан и вытащила два листа бумаги; на одном иероглифы, на другом кириллица. Соджиро взял японскую версию и пробежался глазами. – Советское правительство выражает признательность Изуми Конате за её успехи в защите Союза ССР и присваивает ей почетное звание Героя Советского Союза. Не хотите сегодня слетать в Москву? Самолет уже ждет. Соджиро и Коната переглянулись. *** – Если хоть еще один дегенерат пойдет в атаку без согласования – расстреляю к [данные удалены]! – Кагами резко положила трубку, прерывая диалог с командиром партизан Сомалиленда, ведущийся, разумеется, на английском. Из всех её заграничных командировок больше всего Кагами ненавидела Африканский рог – местные отличались каким-то невероятным умением сеять хаос. Она провела почти два года в соседней Эфиопии, сначала помогая правящей Эфиопской компартии давить эритрейских сепаратистов и тыграйских террористов, а затем помогая местной левой оппозиции свергать эту самую компартию из-за изменения генеральной линии КПСС. Теперь она помогает остаткам режима Менгисту, отступивших в Сомалиленд, организоваться и взять власть в Сомали, чтобы покончить с местной преступностью! В такие моменты Кагами часто думала, что у Москвы шесть рук, которые бьют друг друга. – Эй, Хренников! – Тащ генерал? – молоденький лейтенант, исполняющий при Кагами роль «подай-принеси» и служащий офицером связи, поднял голову. – Что там по запросу? Он в Москву еще пять дней назад ушел, – после Кагами обратилась к другим своим офицерам. – Так, товарищи. Идиоты из РПС провалили штурм Берберы, без которой они хрен выживут в этой пустыне. Нам нужно придумать что-нибудь, чтобы они взяли этот порт за неделю. Идеи? – Тащ генерал, у нас тут только отряд осназа, пара десятков офицеров, два вертолета и транспортный самолет. Каким [данные удалены] мы тут что-то сделаем? У них порт не заблокирован, мы их можем до следующего пришествия Сталина осаждать, – пожал плечами один из военных советников. Тот факт, что эфиопские изгнанники-коммунисты вообще смогли создать левое движение в Сомалиленде и вести успешную войну с местными националистами, был в целом удивителен, но генерал Воронцова была широко известна в рядах советской армии еще со времен Афганистана. Литва, Чечня, Ирак, Ангола, Либерия, Мьянма – где бы ни нужна была помощь на грани чуда, Москва направляла Воронцову и её бравую команду из лично ей подобранных офицеров. – Тащ генерал, вы же помните, что эфиопы позавчера захватили склад с взрывчаткой и горючим? – в диалог вступил генерал-лейтенант Грачев, который очень впечатлил Кагами в свое время выдумкой и поистине десантной удалью. – А что, если мы сбросим это все на Берберу? Грузовики после штурма Берберы все равно можно заказать новые, а взрывчатку от рук негров вообще лучше подальше держать. – Пал Сергеич, вы такое только на публику не [данные удалены], а? – вмешался замполит, которого Кагами таскала с собой исключительно для решения всяких вопросов с медийным освещением деятельности их группы. Это было в новинку для Советов (не говоря уже о том, что обычно нужно было как раз таки не афишировать присутствие), но этот человек действительно умел привлекать внимание СМИ своей невероятной харизмой. – Владимир Вольфыч, знаете, почему нельзя [данные удалены] на площади Советов? – с ухмылкой ответил Грачев. Жириновский не смог сдержать улыбку. – Отставить разговорчики! План [данные удалены], но может сработать. Что там по городским объектам? В конечном счете, они еще около получаса разрабатывали план, выбирая примерные точки удара и разрываясь между желанием захватить руководство националистов и стремлением сократить потери в личном составе как среди осназа, так и в войска коммунистов. Наконец, по волюнтаристскому решению Кагами, было принято решение использовать осназ для захвата склада тяжелого вооружения, а не атаки на штаб противника. – Тащ генерал, пришел ответ из Москвы. Они разрешили отпуск на три дня, – к концу совещания Хренников все-таки получил ответ из центра. Эта новость заставила Кагами наконец-то улыбнуться. – Ну, товарищи, не подведите. Паша, операция на тебе, – Кагами отсалютовала Грачеву; генерал в ответ лишь тяжко вздохнул. – Эх, было бы у меня два десантных полка… Кагами лишь фыркнула в ответ на это, вспоминая новогодний штурм Грозного в 1992: для Дудаева стало неожиданностью, что в Грозном и даже среди солдат его батальона остались лоялисты Союза, которые подняли восстание, на которое тот отвлекся – так отвлекся, что прохлопал ушами высадку и полную дезорганизацию сил. Следующие несколько часов прошли в напряженной работе и согласовании всех моментов с эфиопо-сомалилендским командованием, а ближе к ночи села в транспортный самолет: вместе с грузом подарок, которые предполагалось сбросить на Берберу. ПЗРК у сомалилендцев было мало и уж Ил-76 они вряд ли подобьют – а если и подобьют, то до Йемена транспортник должен долететь. Уже сидя в самолете и вращая в руках гранату, Кагами задумалась о том, насколько это все-таки специфический план – сбросить взрывчатку и горючее на город в полной темноте с транспортника. Нет, понятно, что это сработает, учитывая вопиющую некомпетентность африканских военных, однако все же Кагами одолевали сомнения. Она подкинула гранату, вспомнив совет секретаря Ленинградского обкома по вопросам общественного питания, который тот дал во время ужина в ресторане «Старая таможня»: «Не играйся с гранатами в самолете». Подкинула гранату еще раз. Самолет затрясся и раздался вой сирены – они были на Берберой. – Над Сомалилендом безоблачное небо! – крикнул один из офицеров, также добившийся отпуска. Кагами поднялась и вместе с остальными начала сдвигать перемотанные изолентой ящики с взрывчаткой и канистрами топливо. Спустя несколько секунд задний отсек начал открываться, а самолет начал повышать высоту – они последний раз толкнули снаряды и в темпе вальса двинулись подальше, дабы зацепиться за поручни и не выпасть вместе с взрывчаткой. Кагами посмотрела на гранату в своей руке. Подкинула – и выкинула вслед за подарками угнетенному сомалилендскому народу. Иногда она жалела о том, что поддалась на уговоры КПСС и поступила на военную службу. «Помочь в установлении мира во всем мире… Дура». Ей не нравилось убивать людей – однако это было её ремеслом. Кагами тяжело вздохнула, вспомнив Конату –синевласка еще двадцать лет назад отговаривала Кагами от этого решения, но…  «Какая же я дура». *** Миюки аккуратно вывела пятерку в тетради ученика, с удовольствием рассматривая изящно выведенные иероглифы. Ей нравилось работать учителем – пусть и в России ученики были как будто чуть более беспокойными, чем в Японии. Самое удивительное в работе – что откуда-то в Москве были родители, желающие, чтобы их дети учили японский, вместо английского, и что в свое время партийцы пошли на уступки, позволив в обычной школе открыть класс японского: преподавать родной язык Миюки нравилось куда больше, чем английский. Положив тетрадь в стопку, Миюки начала собираться. Сегодня она уходила рано – благо, пятница и большую часть работы по планированию учебного процесса и объяснительным о причинах низких оценок Миюки успела написать раньше. Заперла класс, спустилась вниз, вежливо прощаясь с встреченными учениками и учителями – поначалу она очень привлекала внимание, в особенности цветом волос, но со временем все свыклись: а ведь поначалу требовали краситься! После школы – автобус, переполненный людьми; почти как в поездах Токио, пусть и Миюки уже совершенно ничего не помнила, кроме легкого ощущения клаустрофобии от обилия людей со всех сторон. В этих автобусах проще – ей часто уступают место, а иногда она вовсе занимает место у окна и почти не испытывает проблем с переполненным транспортом… Ну, кроме тех моментов, когда ей надо оттуда выбраться. Высадившись на своей остановке, Миюки двинулась в свою однокомнатную квартиру. Она жила одна и, несмотря на крайне неудачные шутки Конаты про котов, совершенно не испытывала от этого разочарования, хотя находила странным и статистически неправильным, что не нашла мужа за более чем 20 лет жизни. Её страстью оставалась литература – Миюки говорила и писала на японском, русском и английском, что позволяло читать мировую классику в оригинале. – Добрый вечер, Рада Исовна, – старушки у подъезда тепло поприветствовали Миюки. Та в ответ поклонилась – эту привычку из неё не советская действительность не смогла выбить. – Здравствуйте, Ольга Ивановна, Марина Андреевна, – иногда она вела с ними великосветские разговоры (в основном из вежливости), но сегодня были дела. Квартира встретила Миюки привычной тишиной и теснотой – стоящие в гостиной шкаф и новейший компьютер «Сетунь-2005» занимали солидную часть жилплощади, что немного нервировало Миюки: ей совершенно не нравилось находится в тесноте, потому что из-за этого она вспоминала общественный транспорт, однако… Только здесь она могла жить рядом с подругами – пусть и Кагами с Конатой в Москве бывают очень редко. Миюки смогла обзавестись друзьями в Москве – за двадцать лет это было не так сложно сделать, особенно учитывая, сколь добры и открыты были русские, однако на японском она могла говорить только с ними: говорить обо всем, совершенно не держа язык за зубами и просто отдыхать. Да, у них не так много общих тайн (как, к примеру, ежегодная новогодняя поездка в единственный синтоисткий храм СССР в Ленинграде или помощь с похищенными новинками японской электротехники) – но сама необходимость постоянно держать в голове, что тебе о чем-то необходимо молчать, выматывала. Миюки с улыбкой вспомнила, как страдала Коната первые несколько лет без компьютера, без особого энтузиазма проходя игры на советском аналоге NES – но, в конечном итоге, став руководителем КГБ в Японии, она сделала все, чтобы советская электронная индустрия расцвела. Миюки вновь бросила взгляд на Сетунь – компьютеры она предпочитала приставкам: во-первых, на них можно было нормально печатать и читать, во-вторых, на компьютере куда удобнее играть в Сапера. Приодевшись в куда более элегантный и привычный наряд (в котором Миюки была похожа на какую-то аристократку, из-за чего она никогда в нем не появлялась на публичных мероприятиях) и чуть прихорошившись, женщина покинула квартиру. Да, это всего лишь чаепитие со старой подругой, с коей они постоянно переписываются и созваниваются по всякой мелочи и за 30 лет знакомства должны были уже наговориться… Но почему-то этого не произошло. «Смогли ли мы остаться друзьями в Японии?», – иногда Миюки преследовал страх, что после учебы они бы никогда больше не встретились, как слишком часто бывает в Японии. К счастью, она жила не в Японии – она жила в Союзе Советских Социалистических Республик, который уже почти сто лет строил светлое будущее… И Миюки находила процесс стройки делом весьма увлекательным и вдохновляющим. *** – …а когда я перевела каламбур, он так покраснел! – Миюки и Цукаса хихикнули. – Японский им дается очень сложно, но они стараются… Куда больше, чем мы, когда учили английский. – Я его так и не выучила… – чуть смущенно улыбнулась Цукаса. – А как у вас на работе дела? – перевела тему Такара. – Да… Все как обычно… – Цукаса чуть посмурнела. Она не любила говорить о работе в принципе. Немного помялась, нарочито медленно взяла чашку чая и дунула на горячую поверхность. Сделала небольшой глоточек. – Это очень больно. Видеть, как люди загибаются от болезни, которую мы не можем вылечить. Видеть, как они страдают после ампутаций. Видеть, как они боятся идти на операцию. Копаться внутри их тел, где любое движение – это смертельная ошибка.   Миюки поднялась и обошла столик, после чего приобняла подругу. Такара все это знала – Цукаса иногда перебарщивала с алкоголем и тогда её также прорывало, она плакала и Миюки оставалось лишь сидеть рядом и слушать. На трезвую память – особенно при Конате и Кагами – она наотрез отказывалась говорить что-то такое. Цукаса не плакала – просто дрожала и пыталась не вспоминать, забыть и не чувствовать этого удушающего ужаса. Из гостиной раздался шум – Андрей смотрел передачу по телевизору и, похоже, в фильме началась кульминация. Такара Миюки, как и любой хороший учитель, вынуждена была научиться понимать людей и прекрасно видела, как тяжело приходилось Цукасе и насколько грустной была её привычная улыбка; редкие жалобы и слезы – это те немногие вещи, что позволяли одному из лучших хирургов СССР не выгореть окончательно. Миюки не понимала, почему Цукаса со всей её эмпатичностью и чуткостью решила стать хирургом. Такара вообще думала, что Цукасе не стоило идти в медицину, но тогда воля Хиираги-младшей была непоколебима.  Звякнуло в прихожей. У Воронцовых гости бывали редко и почти всегда договаривались заранее, поэтому неудивительно, что и Цукаса, и Андрей почти столкнулись в прихожей, стремясь побыстрее узнать, кто там решил к ним прийти. Миюки решила также полюбопытствовать. Андрей глянул в глазок и спустя несколько мгновений повернул замок, открывая дверь. – Здравия желаю, товарищ генерал, – ухмыльнулся Воронцов, пропуская в прихожую загорелую и явно усталую Кагами и привычно улыбающуюся Конату внутрь. – Отставить устав, товарищ полковник, – цыкнула женщина, которой очень хотелось хотя бы в отпуске не вспоминать о работе. – Сразу видно родственников, – приложила ладошку к губам Коната, вспоминая оперативную легенду сестер Хиираги. – И вам не хворать, Констанция Сергеевна, – несмотря на долгое знакомство, Андрей никогда не признавал в Конате военного, постоянно припоминая ей инцидент в Кабуле, на что накладывалась классовая нелюбовь армейцев к безопасникам. – Вы все-таки смогли приехать! – Цукаса, еще недавно смурная и поникшая, вновь вспыхнула солнышком, напомнив Миюки в очередной раз, насколько подруга все-таки жизнерадостная. – Ну уж на юбилей-то мы должны были приехать, Влада Святославовна, – после обращения к Цукасе улыбочка на лице Конаты стала еще более хитрой и пакостливой. – Тем более, у нас такой повод… – Коната, давай хоть сегодня без работы? – вздохнула Кагами. – Как скажете, Зинаида Святославовна... Премного извиняюсь, Кагами-сама, – Хиираги по молодости очень радовалась, что в русском языке уважительные обращения представляют собой сложный конструкции, а ко всем военным употребляется обращение «товарищ», благодаря чему ей не приходилось слышать обращения вроде «сама» или «доно». К счастью, за годы службы она успела свыкнуться с уважительными обращениями окружающих и подколка Конаты её не смутила. – Ладно, хватит топтаться в прихожей… Влада, я в гараж схожу на пару часиков, – Андрей благоразумно решил не мешать воссоединению четырех подруг и покинуть квартиру. Ему не сложно, а им приятно – когда-то вчетвером закинутые в другое время и, по сути, в другой мир школьницы все еще были чуждыми этому миру благодаря крепкой связи друг с другом и совершенно иному восприятию мира. Вскоре женщины с чаем и пирожным переместились в гостиную комнату, включив музыкальный канал на минимальной громкости. – Предлагаю тост за то, что все мы здесь сегодня собрались, – фальшиво спела Коната, поднимая стакан чая, аккуратно держась за самый ободок. – Мы и так частенько собираемся, – заметила Кагами, чуть отпив из своей. Она не разделяла пристрастия Конаты к русским застольным традициям (хотя Кагами казалось, что даже это пристрастие лишь форма юмора либо профдеформация). – Всего лишь раз в несколько месяцев… Ну, кроме этого дня, – заметила Такара. – Я с резидентами встречаюсь чаще, чем с вами… А еще я первая сказала тост, – насмешливо ответила Коната. – …потому что наша встреча не повод для тоста. Или ты так празднуешь день рождение Андропова? – поинтересовалась Кагами. – Ни капли не жалела, когда он умер. При всем уважении, – четверка дружно вздохнула. Несмотря на то, что их текущее положение было во многом заслугой бывшего генсека, он был человеком жестким до жестокости и не стеснялся лезть в их жизнь – руками КГБ, разумеется. Коната совершенно точно не должна была видеть данные по слежке за «Всадниками», но связи и репутация творят чудеса. – К демонам Андропова. Цукаса, Миюки, лучше расскажите, что у вас? Может, женихов уже нашли? –  с хитрой улыбкой обратилась к сестре и подруге Кагами. – По статистике, девять из десяти женщин нашего возраста были замужем или находятся в браке, – Миюки поправила очки. – Но не мы… – Цукаса тяжело выдохнула и грустно посмотрела на Кагами. – Нет-нет-нет, на меня не смотри, я тоже не замужем, – помахала рукой Кагами. – Всего лишь жената, – прыснула в ладошку Коната, как бы ненароком засветив колечко. – И, наверное, мы бы вам сообщили о такой новости… – вежливо заметила Миюки. – Она просто захотела поиздеваться над родной сестренкой. Бессердечная Кагами, – Коната не щадила чужих чувств… По крайней мере, на словах. – Ладно, все-все, хватит, – Кагами подняла руки, понимая, что дальнейшее обсуждение только ухудшит её ситуацию. – И все-таки, что-то интересное у вас все-таки должно быть! За разговором прошел час – говорила, в основном, Миюки: в школе регулярно случали какие-то инциденты, а внешность Такары каждый раз вызывала удивление у советских школьников; Цукаса предпочитала избегать своей работы, а вне работы у неё были только отсыпные да отпуска, которые Цукаса проводила в огороде приемной матери (что Кагами, что Цукаса, по оперативной легенде проходили как младшие сестры Андрея Воронцова); служба Конаты в целом не располагала к кухонным историям… Хотя она все равно им сливала всю информацию, о которой знала и которая могла их заинтересовать. – …кстати, не хотите встретиться с собой? – внезапно сказала Коната во время очередной паузы. – Завтра в Кремле будет наше награждение золотыми звездочками. Разумеется, как всегда тайное. – Что!? Почему я об этом не знаю!? – резко повернула голову Кагами. – Подожди… Ты что, притащила наши местные версии на награждение!? – Сюрпри~з, – Коната лениво похлопала в ладоши. – Ты чем вообще думала!? Как Романов и Титов вообще такое санкционировали!? – с Титовым, нынешним начальником КГБ, Кагами на самом деле вообще все было понятно: он был из ГДРовской группы, а после падения ГДР немецкое направление курировал Путин, с которым Коната находилась в приятельских отношениях из-за знания иной реальности, так что уговорить его на такое Конате вряд ли бы было трудно – благо, Путин имел влияние на своего начальника. Однако чтобы сам генсек согласился наградить Героем Советского Союза обычных школьниц!?.. – Из Японии в одно время в сопровождении членов посольства вылетают три семьи, проводят некоторое время в Москве и возвращаются назад. В ходе обследования выясняется, что три семьи меж собой связаны, а причиной их вылета послужили верифицируемые только СССР события. Оперативная комбинация, – ответила Коната, не поведя и бровью. За столом повисла вязкая тишина. Цукаса беспокойно переводила взгляд с Конаты на Кагами, а Миюки закусила губу. – Ты совсем [данные удалены], Коната!? – Кагами резко встала со стула. – Ты втягиваешь наших родственников – абсолютно посторонних людей – в какое-то [данные удалены] ради своей агентурной работы!? Коната! В душе Кагами был раздрай. Разумом она честно могла признать, что её чувства к родителям, сестрам и брату почти исчезли за двадцать лет – осталось лишь вбитое обществом уважение к родителям и дружелюбие к сестрам и братьям; однако же сердце пылало от негодования, что когда-то близких людей используют в грязных играх – и использует не просто какой-то злодей, нет. Использует её любимый человек. Изуми Коната. Кагами влюбилась в Конату, потому что она была яркой и необычной, совершенно выделяясь из остальных знакомых – но полюбила за извечное спокойствие, готовность действовать, невзирая на правила, и готовностью принять все странности Кагами. Однако сейчас эта жизнерадостная и безмятежная женщина сообщила о том, что подписала трем семьям далеко не случайных людей смертный приговор. Гнилой шепоток сомнений, извечно гложущий Кагами мерзкими вопросиками – навроде «достаточно ли я хорошо училась?», «должна ли я вмешиваться не в свое дело?», «имею ли я право, как японка, стать офицером Советской Армии?» и «почему я посылаю людей на смерть?» – тут же торжествующе напомнил Кагами о сомнительных увлечениях Конаты и о том, что Коната начальник японского отдела одной из опаснейших разведок мира. – Ты давала присягу Советскому Союзу, разве нет? –  в голосе Конаты не было ни привычной ленности, ни ехидства, ни смешинки. Она никогда так не говорила – по крайней мере, в присутствии Кагами. – Да, но… Ты и сама все понимаешь, Коната! – Нет, не понимаю. У нас прокол. Один из сотрудников Института Дальнего Востока, по линии которого вели анализ нашего поведения и изучали человека общества потребления из будущего, оказался предателем. Ми-6 вытащили некоего Сутягина из России вместе с делом на всех нас –- поэтому задним числом мы из этого мира приставлены к награде. Однако Сутягин был не один – кто-то его покрывал и мы должны знать, кто, – Кагами сжала зубы, потому что в этот раз Коната не шутила и говорила со всей своей возможной серьезностью. Легкомысленная отаку, как прежде манкировала своей жизнью, теперь также легко игнорирует нормы морали и собственные чувства. – Впрочем, переживать не о чем – у них никаких доказательств, кроме наших действий. Никто не отдаст приказ на ликвидацию десятка человек, но это отвлечет их внимание на Японию. К тому же… Награждение покажет, откуда у нас течет. Если ради Советского Союза мне придется рисковать десятками и сотнями людей, то я это сделаю. За столом повисла тишина. Цукаса стихла и старалась всем своим видом показать, что её тут нет, Миюки с беспокойством смотрела внезапно разыгравшуюся ссору, а Кагами и Коната смотрели друг на друга. Коната – спокойно, с профессиональным интересом энтмолога. Кагами – злобно, раздраженно и разочарованно. Глубок вздохнув, Кагами вышла из-за стола. Спустя минут послышался грохот закрываемой двери. – Ну, между первой и второй… – Коната еще отхлебнула чала. Поставив кружку на место, кивнула Миюки. – Завтра еще придем. Цукаса и Миюки тревожно переглянулись. Они знали, что у парочки сложные отношения – обе вечно в разъездах и занимаются… Очень неспокойной работой и попали в органы вообще случайно. Коната вскоре также покинула квартиру, оставив двух женщин наедине друг с другом. – …знаешь, без любви чувствую себя немного неполноценной. Сестренке повезло, – грустно улыбнулась Цукаса. – Да, понимаю, о чем ты. Бывает немного одиноко, – поддержала её Миюки. Квартира погрузилась в тишину. Две одинокие души, знавшие друг друга без малого двадцать лет. Миюки поправила локон и бросила взгляд на Цукасу. Та посмотрела в ответ. Они поняли друг друга без слова… – Шахматы? – Да, сейчас достану. Кстати, слышала? Пугачева в прощальный концерт по слухам собирается… *** В это же время на улице Кагами сидела и курила – вся эта ситуация довела её до срыва. После перемещения во времени она получила много талантов и один из них – железный контроль над собственным привычками: её разум был способен подавлять бессознательные реакции. Неслышно сзади подошла Коната и оперлась на скамейку, вместе с Кагами смотря на Москву в лучах заката. Коната намекающие кашлянула – Кагами в ответ выпустила облачко дыма как раз в её сторону. – И долго будешь злиться? Еще одна затяжка. – Я все продумала – в Японии ликвидации поручают только якудза и весьма редко. После победы Народного фронта в 1991 и Чистых рук в Италии в 1992 ЛДПЯ не посмеет пойти на такое без твердых доказательств их шпионажа. Это закроет им должности на госслужбе, но это же только к лучшему – когда наши танки войдут в Токио, они не предстанут перед самым справедливым гуманным судом! Еще одна затяжка. – В случае чего, мы всегда можем их эвакуировать! У меня очень много резидентов в Японии, пути отхода... – Кагами переломила сигарету, после чего резко повернулась и, захватив Конату, заткнула её поцелуем. Отстранившись, мстительно посмотрела в глаза Конаты… Вот только та уже хитренько улыбалась, понимая, что Кагами остыла. – Ой все! – Кагами раздраженно встала и прошла вперед, глядя на мирно спящий город. Эта страна была ей чужда. Коммунистическая идеология была утопизмом. Само существование этой страны порождает конфликты – несмотря на выход США из НАТО и их изоляцию в результате кризиса 90-ых, противостояние между Европой и СССР нарастало на всех континентах. Однако она видела Москву – и видела Грозный, Аддис-Абебу, Янгон, Триполи, Монровию, Багдад и Луанду. До войны, во время войны – и после войны. Разрушенные трущобы, под строгим надзором советских советников, превращались в бетонные трущобы с широкими и просторными улицами, а на их окраинах возводились заводы с минимальным соблюдением экономических норм. Страны, застрявшие в феодализме, решительно входили в промышленную эпоху: и, по оптимистичным прогнозам, через пару поколений они станут вполне цивилизованными странами, готовыми к социализму. Она видела… Шанс. Людей, которые горят идеей, а не сидят за эксель-таблицей пять дней в неделю. Неслышно подошла Коната. Их пальцы переплелись. – О чем думаешь? – весело спросила беззаботная Изуми. – Ты ведь уже давно могла исчезнуть и дни напролет играть в игры. – Если я уйду в отставку – Титов мне этого не забудет, – ухмыльнулась Изуми. – Особенно – если я при этом буду жить не в каком-нибудь заполярном закрытом городке. – Ты прекрасно поняла, о чем я. Почему ты продолжаешь работать? – в голосе промелькнули требовательные нотки. – А почему ты продолжаешь служить? – Я первой спросила. Коната на пару мгновений задумалась. – Это… Интересно. Никакая игра не сравнится с подковерными интригами. Поиск компромата, промышленный шпионаж, давление на левые партии, инфильтрация в ССЯ, посредничество между Госпланом и кэйрецу, захват авианосца… Шучу, – добавила Изуми, глядя на изумление Кагами. – Авианосец я пока не захватила. Но если надо – в Токио появится своя «Аврора». К тому же… Коната немного помолчала. – Я же вижу, что тебе здесь нравится. Этого мне более, чем достаточно, – сегодня синеволосая была на редкость искренней. В словах чувствовалась непосредственность и развязность, весьма неуместные в устах столь взрослой женщины. – Ты бы знала, сколько на тебя и Жириновского жалоб нам поступает! – И кто стучит? – без малейшего интереса спросила Кагами. – Служебная тайна, – дежурно отмахнулась Коната. – Но ты так и не ответила на вопрос. – Помнишь листы выбора профессии? – М? Какие листы? – Где ты написала, что хочешь стать отаку. – Я так писала? Славные были времена… – Я долго думала, что там написать. Мне тогда было стыдно признаваться… – Да ты и сейчас цундере, –Коната вставила ехидное замечание, в ответ на которое Кагами только раздраженно дернула уголками губ. – …но когда все сдали листки – я все еще ничего не написала и читала чужие планы на жизнь. Ты не одна такую глупость написала. Это так странно: у них были мечты и цели, которых они не стеснялись, а я даже не знала, что делать дальше. После окончания учебы, – Кагами ненадолго замолкла, вспоминая далекое прошлое. – Наверное, даже к лучшему, что я оказалась в этом мире. Может быть, мы и правда в этом мире только по воле волшебного духа, давшего нам сверхспособности; может быть, меня считают чудовищем и преступником; может быть, из-за меня погибли десятки тысяч людей… В её голосе не было отчаяния или гнева – лишь легкая печаль и сожаление. Привычная печаль и сожаления: немного лживая, немного показная, в искренности которой не уверен даже сам говорящий. Кагами давно прошла свой катарсис и приняла свою роль. Как и Коната. Двадцать лет активной службы в силовых ведомствах оставляют на душе и личности шрамы, пугающие обычных людей и понимающую улыбку у коллег. Коната и Кагами были куда больше, чем просто коллегами. – …но что их ждало в нашем мире? Борьба за выживание? Вечная нищета? Такая же смерть? Иногда меня пытались убить – а иногда я видела улыбки и искреннюю радость. Я свергала тиранов и сама была тираном. Но этот мир меняется. Он становится лучше. За всю прошлую жизнь я почти не видела взрослых, которые казались бы живыми: у всех были мертвые глаза. Здесь же… В России, в Африке, в Азии... Здесь люди живут. Несмотря ни на что. – Тебя этой речевке Жириновский научил? – Коната не ушла от заслуженной кары и вскрикнула от командирского подзатыльника. Мгновение спустя – и обе женщины захихикали, чуть облегчив груз на душах. Она были давно не школьницами и должны были встать скучными и унылыми взрослыми, но чудом смогли сохранить в себе частичку детства. А в темнеющем закатном небе над безмятежной советской столицей на мгновение мелькнула едва заметная счастливая звезда.