my immortal

Не вода, забившая ноздри, не чужая ругань, доносящаяся откуда-то издалека, дробно нарастая, будят Донхека – а пар и шипение, окольцевавшие его тело, стоило чьим-то рукам плеснуть на него из ведра. Он разлипает глаза, промаргивается, лениво борясь с накрывшей их пеленой, и поначалу не понимает, на кого направлено запуганное и визгливое: – Да что ты, черт возьми, такое?! Впопыхах рвется громкое «Донхек!», но доспехи на мужчинах незнакомые, провонявшие копотью и потом – от них несет страхом животным, не человеческим, взращенным внезапным ударом с тыла и диковиной, за которой они наблюдали сейчас. Юнец, превращающий воду в пар. Раскаляющий железные оковы, подвешенные к стене. Осознание наотмашь бьет обухом: перед ним – враги, и они могли сделать с Минхеном и его друзьями что угодно, если тем не удалось сбежать. Крик, вырвавшийся из донхековой утробы, раскатистый и отчаянный, отскочил от влажных стен неутихающим эхом. – Ох ты ж черт! – громкий лязг захлопнувшейся решетки больно ударяет по перепонкам. Пустое ведро катится по полу и врезается в его отставленную ногу. Через несколько мгновений наступает спасительная тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием и мерным постукиванием капель. Донхек щурится, вновь разлепляя отекшие, подбитые веки, и пытается сфокусироваться на пространстве вокруг себя. Горизонт плывет – или это его голова так глупо и бессильно кренится? В конце концов он жмется щекой к подвешенной руке, трется о плечо, оставляя на ткани грязные подтеки, и медленно собирает себя по кускам. Когда Донхек открывает глаза снова, то видит такие же – дикие и напуганные, следящие за каждым его движением в ожидании неминуемого конца. То, что он некогда принял за кучу тряпья, на деле оказалось женщиной, укрытой старой льняной накидкой. Все внутри замирает, готовясь к последнему рывку. – Как ты?.. Донхек жмется макушкой к стене, поднимает взгляд к потолку. Вместо распростертого голубого полотна – замшелые камни с капельками влаги от поднимающегося дыма. У него горит кожа, горят наручники, горит он сам – изнутри, и в клетке стоит запах мерзотнее и удушливее, чем запах жженых костей или овечьей шерсти. Донхеку требуется несколько минут, чтобы слабым голосом ответить: – Я не причиню тебе вреда. И та, разумеется, не верит. Донхек чувствует это по ее напряженному взгляду и задержанному дыханию, по тому, как зачастил ее пульс, всколыхало в надчревье; если он укусит ее, то рот наверняка зальет кровью, подкисленной адреналином – и хрупкий баланс внутри Донхека раскрошится, откатит на несколько десятков лет. Донхек хочет есть, его желудок крутит невыносимо и громко, но он ни за что не тронет женщину. Он умоляет заточенного лиса не нападать на нее – так, как дети умоляют не бить и не кричать. – Ты знаешь Минхена? Незнакомка ахает, привстает на локоть, и в ее глазах столько надежды, что хватило бы им двоим. Задыхается. – Господин Минхен жив? Откуда ты его знаешь? Чону… Моего сына зовут Чону. Он в порядке? Смех у Донхека сиплый и сдавленный – будто глотку перекрыло костью, и по щекам катятся мутные слезы. Для счастья, оказывается, нужно так мало – всего лишь услышать знакомые имена, разделить с кем-то веру в то, что никто не погиб. Донхек подтягивает к себе ноги, елозит стертыми запястьями в покореженных наручниках, уверенный, что испустит дух, если не увидит Минхена воочию, живого и здорового. Что эта клетка, мать Чону, пробитое стрелой плечо – это часть общего плана, испытание, подкинутое фатумом, которое не обойти и не пропустить, забыв, как страшный сон. Если Инари не может отпустить его так просто – он должен доказать, что достоин находиться рядом с людьми и, самое главное, предаваться любви искренней и незабвенной. Рано или поздно птенцы покидают родное гнездо – выпархивая или вываливаясь. – Я видел Чону. Он жив. Истощал, – шепотом, сдобренным улыбкой и частыми-частыми кивками. Женщина плачет, не скрывая, и одними губами молится – Донхек, истосковавшийся по приходской жизни, зачарованно ловит каждое слово, коверкая, обращая его на себя, хоть и чувствовал шкурой: на юге о лисицах слагали легенды, но никогда не возводили алтари. За перепутьями ребер зверь, точно в клетке, льнет и просится наружу, обманутый и гонимый слепыми просьбами. Теперь Донхек понимал, почему служители вели размеренный образ жизни в горах, почему отпускали его в город так неохотно: бремя, которое заключалось в них, раззадоривалось ненавистью и человеческой слабостью. Тэен передала его Минхену, исступленно веря, что любовь перекроет этот вековой голод – но кто он без Минхена теперь? Мальчик, остывший у забытого храма, догоревший, как палочка благовоний. Тот, кто рассчитался за привнесенные богам реки крови. Их жалкие подобия – высушенными дорожками вдоль оголенных предплечий. Донхек сжимает ладонь, чтобы выскользнуть из искривленного кольца, и от прикосновения раскаленного металла к коже давит жалобный вой в складках кимоно. Ему удается вывернуть и освободить одну руку. При виде этого женщина пригнулась к земле, прижимая палец к губам. «Идут!» Но люди, облаченные в доспехи, лишь проходят мимо, кидая невнимательные презрительные взгляды – и совсем скоро Донхек возвращается к своему занятию. Обезображенные наручники летят на скомкавшийся подол с глухим гулом, и за ними следом – новый град слез: ему больно, так больно, как не было никогда, и от накрывшей тревоги хочется опустошить желудок – да нечем. Донхек жмется горячим лбом к полу, нащупывая грубую корку поверх сквозной – когда-то – раны. Тело регенерировало выверенно, без осечек, и хвала богам, что эти ублюдки додумались вытащить из него стрелу полностью, пока он был без сознания. Он отползает к матери Чону, и та, словно дождавшись, с готовностью протягивает ему миску с поколотой каймой – Донхек льнет жадно, выпивая всю воду. – Я вытащу нас отсюда. Но вам нельзя со мной, – он тычется в сухую ладонь, выпрашивая ласку, и вскоре чужие дрожащие пальцы гладят его по волосам. – Когда услышите крик – бегите отсюда. Бегите так быстро, как можете. – Как твое имя? Донхек прикусывает губы и резко отстраняется, качая головой. – Если хотите молиться – молитесь за детей Инари, молитесь самой богине, ведь только она исполняет желания.

***

– Эй, кто-нибудь! Черт бы вас побрал, где все?! Помогите! На крики и грохот от трясущейся решетки постепенно сбегаются самураи, и каждый, как на подбор – шокированный и потерявший дар речи: их соратник стоял по ту сторону, запертый с пленницей, а таинственный чужак, превращающий металл в раздавленный мякиш, бесследно исчез. Когда кто-то скомандовал отправиться на его поиски, один из вояк, опомнившись, приблизился к клетке, хлопая по карманам в поисках связки ключей. – Как так вышло? Где пацан? – Да я и сам не понял! Пить попросил. Ну я подошел, чтобы посудину взять, а что потом было – не помню. Очнулся с бабой в тряпках. Как только его нога ступила за порог клетки, воздух вокруг задрожал, пронизанный паром. Было что-то постороннее в этой подаренной свободе, что-то обманчивое и запретное: не товарищ оказался перед ними, не человек вовсе – у людей глаза не горят нефритовым, и одежда не плавится прямо на теле, исчезая. Полуразвалившаяся иллюзия раскрылась юркой тенью – и испарилась в унисон щелкнувшим вокруг кадыка челюстям: вояка не успел сглотнуть – так и упал, фонтанируя алым. И следом – два располосованных тела. Тем, у кого страх пересилил любопытство, повезло больше. Донхек поморщился, сплевывая металлический сгусток и вытирая рот. Ногти у него – отросшие и пожелтевшие, зрачок подмят и вытянут, как у кошки: в последний момент он успел перекрыть обращение, и теперь лисица выла, резонируя с внутренним голосом, требовавшим двигаться дальше. Он обернулся, рассматривая сгорбленную фигуру женщины: та лежала, свернувшись, с тряпкой на лице, как просил ее Донхек, и ничего не видела. Ему не становится легче. И не станет – пока он не выберется из лабиринта темницы, не коснется мокрой травы деформированными руками и не бросится в объятия к Минхену, где бы он ни находился. Узнай богиня, что человеческая ласка превратилась для ее посланника в примитивную потребность, все равно что сон и пища – одобрила бы? Донхек прогибается, у него хрустят позвонки и тягуче разливается боль в плече – и он чувствует себя живее всех на свете. А значит, Инари оберегает его. Даже если сейчас ему хочется погрузиться лицом в распоротый живот наравне с горячими поцелуями. – Сигнал, – вторит он медленно, не оборачиваясь, и бросается в коридор – туда, где ждала его неизвестность. На ладонях – стыло и липко, следы тянутся по стенам вызовом: «Давай, догони меня», – пусть и Донхек тот, кто пятнал первым. Он уверяет себя: это необходимость. Храмовое одеяние, болтающееся растерзанным, пропитавшимся кровью и грязью бурдюком – не пережиток прошлого: молиться, принимать подаяния и подкреплять людскую веру Донхек никогда не перестанет, – но верное его напоминание. В глазах наемников Хикару – чистый абсурд. Кто он такой? Заблудший монашек? Что он может – против доспехов и наточенного меча? Для Донхека доказать, на что он способен – если не игра, то жизненное предназначение до тех пор, пока не выберется наружу. И поэтому когда, наткнувшись на тела и собственные кровавые метки, он понимает, что идет по второму кругу, его ноги предательски подкашиваются, а сам он жмется к стене, скатываясь и забиваясь в угол. Живым металлом забило ноздри, забрызгало веки – Донхек растирает лицо до головной боли, низко рыча, встает на колени – и вертится, трется о каменные выступы, точно пытаясь сбросить клоки шерсти. Только сбрасывать нечего: он по-прежнему в стазисе, не человек и не лис – где-то между. Дезориентированный и загнанный, он что-то упорно пропускал. Какой-то поворот. Какую-то дверь, ведущую на лестницу. А те, кто обнажал оружие и кричал в отдалении, – упорно пропускали его. Уняв зуд, Донхек прислушивается. Группа из четырех-пяти самураев прочесывала коридоры совсем рядом – и вскоре среди перебежек затесались медленные шаги. Донхек подтянул ноги за полоску отброшенной тени, невесомо подпрыгнул и сел на корточки, выжидая. Человек медленно крался, выставив катану. И судя по кислому шлейфу страха – рассматривал отпечатки на стенах. Может, он думал, что их впопыхах оставили его раненые друзья? В каком-то смысле так оно и было. Силуэт на полу критически сузился, на его месте возникла голая ступня – времени не осталось. Донхек вцепился в чужую голень и резко потянул на себя, опрокидывая мужчину, и вместо того, чтобы разорвать или придушить – придавил его весом, сжимая рот грязной ладонью. В ответ на гул упавшего меча послышалось имя, выкрикнутое разными голосами, и мир как будто замер: обе стороны прислушивались, решая, как им поступить. Донхек так и не убрал руку, склонился над ухом наемника и четко вышептал: – Веди. На улицу. Отведешь к своим – убью. Всех до единого. Только сейчас он заметил, что тот был в одной ночной рубахе. Поднятая тревога согнала всех с постели, а пренебрежение безоружным мальчишкой купировало всякую опаску: наемники не удосужились нацепить даже кирасу, чтобы хоть как-то защитить себя. Донхек кожей ощущал, как пульсировало и сворачивалось в животе под ним, и это сводило с ума. Десна чесались оттого, как неконтролируемо менялась костная пластина, и единственным выходом казалось впиться клыками в мягкий, обнаженный покат. Мужчина кое-как кивнул, и в его глазах он заметил вставшие слезы – то ли от удушья, то ли от ужаса. Донхек горько усмехнулся, вскакивая и подтягивая наемника следом. Кто бы мог подумать, что для кого-то его лицо вновь станет лицом смерти. – Не рыпайся. Подумаю, что что-то не так – сверну шею. Они шагают плавно и невесомо, точно танцуют, слепленные: Донхек крепко стискивает чужой рот, готовясь в любой момент исполнить предначертанное, другой рукой – прижимает к себе за талию, вклиниваясь в шаг. Когда самураи пробегают совсем близко, он бросается в тень уступа и тащит мужчину за собой, не церемонясь и прикладывая к стене, как расхлябанное чучело. Они оба знают, чем это все закончится. Другой вопрос – захочет ли человек оттянуть момент гибели или все-таки попытается обмануть того, кто чуял ложь за версту. Наемник молчит, зажмурившись, и не издает ни писка. Когда дорога возвышается, а стены предстают чистыми, не заляпанными кровью, Донхек воровато оглядывается и несдержанно впивается когтями в податливый бок. Он не сразу замечает, как рубаха в его ладони намокает, а сдерживаемое им тело дрожит, рефлекторно отбиваясь: ему больно, и Донхеку было бы жаль, если бы его построенный на инстинктах мозг не приписал всех, кто здесь находился, к прямой угрозе. В тщетных попытках выбраться мужчина начинает сдавленно вопить – и он запрыгивает на его спину, одним точным движением выворачивая позвонки. Шорох подхваченной туши и безвольно опущенная, молчаливая голова. Донхек обещает себе никогда не вспоминать, и тот факт, что он не смотрел ему в глаза, срабатывает пилюлей против всего человеческого. Так ли вершилось правосудие? Никто никогда не скажет ему наверняка. Донхек замаливает свои грехи одной-единственной спасенной жизнью, когда оглушительно воет на всю темницу – и переманивает оставшихся самураев на себя. – Вот он! Он выбрался, паскуда! Ловите! Минхена на свободе он не встречает. Вместо знакомой гнедой – скакуны в окружении вражеских флагов, и люди, много незнакомых людей, посторонних запахов, посеревших от копоти домов, обступивших большое, кое-где укрытое деревьями додзе. Его ноги увязают в навороченной сапогами и копытами каше. Незнакомцы окрикивают его и тянутся за копьями и дубинами, самураи обнажают катаны – Донхек не успевает переключаться с одного на другого, пригвожденный к земле. Его глаза кроет поволокой, цвета смешиваются в аляповатую майолику, и дышит он запуганно, пригибаясь, втягивая шею, запоздало понимая, что его окружают, как затравленного зверя. Что спасения нет. Что Минхен, может, никогда сюда и не придет. Наверное, сейчас он смотрит на него свысока и ждет, когда Донхек окончательно сдастся. Смельчак прыгает к нему, норовя пронзить заостренным концом, но Донхек уворачивается. Его спина неестественно выгибается, и кожа поверх остистых натягивается, готовая лопнуть. От раны на плече не остается ни рубца. Прилипшие, скомкавшиеся волосы – жесткие и рыжие, привычно укрывают его огрубевшую кожу. Донхек сдается, уступая место древнему неупокоенному духу – и в северных храмах разом потухают все зажженные свечи. «Но если я не увижу тебя на перекрестке, Минхен… Я сожгу их всех.» Вычерченный круг адского пламени съедает обступивших его мужчин и юношей, а после разрастается, бросаясь на изгороди, повозки и деревянные крыши. Донхек сжигает деревню, как поле риса провинившихся крестьян.

***

Не бессонница, довольно часто посещавшая его последние ночи, не аромат утренней похлебки будят Минхена – а удушливый запах гари, облизывающий их лагерь плотным туманом. Он открывает глаза и первое, что видит – столпы дыма, поднимающиеся высоко вверх из-за деревьев. Из местных мало кто мог толком объяснить, где находилась одна из деревень Хикару: старики направляли их на север, туда, где кончалось пригорье и начинались смешанные леса. Время от времени Минхену казалось, что они давно сбились с пути, но Джено упрямо вел их дальше, прикрываясь тем, что когда-то лично сопровождал конвои для позорного обмена зерна на детали. Если Донхека держали в заложниках – то только в ближайшем, хорошо охраняемом, снабженном оружием и самураями месте. Там, где самое место «человеку», подчинившему огонь. Минхен расталкивает Джемина, и вскоре тот присаживается рядом, бледный и потерянный. От резкой вони его воротит, и он просит Минхена довести его до кустов и подержать волосы, пока он опустошает желудок. Словно сторожевой пес, почуявший угрозу, следом вскакивает Джено, который тут же отнимает столь интимное поручение. Когда они возвращаются, Минхен пытается отпить из фляги: на вкус вода точно из лужи, в придачу смешанная с хлопьями пепла. Его слезящиеся глаза неотрывно наблюдают за кошмаром, творящимся на горизонте, и за стаями птиц, без конца улетающими в противоположную сторону. В ушах стоит встревоженный щебет. – Нам туда, – Минхен указывает на растворяющуюся в небе черноту, ни капли не сомневаясь, но с такой тяжестью на сердце, какую не уняла бы ни одна молитва.