my immortal

Время – это вода. Для Минхена оно неслось вышедшей из берегов рекой, бурлило, шипело грязной пеной от тяжелого ливня – венец сезона проливных дождей; било лесным ключом, бежало мутным потоком со склона, нисколько не сбиваемое прорастающей травой. Оно остановилось лишь тогда, когда ткань донхекового кимоно натянулась поверх наконечника стрелы и вмиг пропиталась кровью – горячей, свежей, живой кровью, которой не суждено было проливаться сегодня. Минхен обещал себе, что она не прольется никогда. И в тот же день не сдержал обещание. Первое, что он почувствовал, когда проснулся – свое отекшее, красное, раздраженное от криков горло. Все, что произошло, когда время для него замерло, вырисовывалось в памяти ощущениями: то, как покачивалось его скрюченное тело на седле во время погони, как цепко прижимал его к себе Джемин, умудряясь при этом управлять поводьями, и как в конце концов, не выдержав минхеновых воплей и попыток выбраться, он оглушил его. У Минхена чертовски болела, кружилась голова, но он не боялся случайного сотрясения. Больше всего он боялся, что время для него остановилось навсегда. Вместо бурной, полноводной реки – тщедушные дорожки слез на щеках, и высыхали они мерзко и противно – с тянущим покалыванием. Быть может, его никогда и не было. Не было его мести, не было веры в то, что ошибки можно исправить. Но был Донхек, который проник в его клетку, схватил за руку и больше никогда не отпускал – пересек лес, закинув его на спину, а затем – остров по призрачной линии долготы. Минхен не знал, в какой момент все, что он делал, он перестал делать для себя. Ему и вправду хотелось жить без страха, так, как живут обычные люди; чтобы окружающие не смотрели на него, как на шавку, а когда говорили о государственных изменниках – не поминали его господина. И вместе с тем он не хотел, чтобы грехи, которые он не совершал, которые срослись с его тенью и именем, перекинулись на Донхека: это не ноша, предназначенная для двоих. Не разберись он с прошлым, не смог бы построить будущее. Свернуть пергамент, закрыть его в тубусе и пустить по реке – забыть все, начать заново, отдаться полностью – так, как отдавался катане, и именно так, как заслужил Донхек. Для Минхена будущее сейчас – дымовая смесь подорванной шашки. Острие меча, пробившее стернум, но не доставшее до бьющегося комочка. Ледяная стоячая вода. – Давно проснулся? Джемин ставит у его футона две чашки: одну – с мазью, другую – с горячим, покрывшимся пенкой молоком. За его спиной грузно покачиваются деревья, кусты гнутся от сильного ветра, и небо – хмурое и плоское, безжизненное, точно не до конца выплюнуло скопившуюся влагу. Озоном било в ноздри: дождь закончил только-только. – Как будто и не спал. – Вот тут я готов поспорить. Минхен жадно льнет губами к белой кромке, обжигается, но выпивает до конца одним залпом, пока Джемин разбирается с повязками его кимоно. Тело сейчас – остывшее поле сражений, но боль почти не ощущается. Даже когда Джемин ногтем отковыривает прилипший к порезу комочек грязи. Под чужие копошения и осторожные прикосновения пальцев, измазанных вонючей дрянью, его окончательно размаривает. – Мы найдем его. Ты поправишься, и мы вернемся в деревню. Поймаем кого-нибудь из наемников Хикару и все выпытаем, – Джемин, точно загипнотизированный, опускает грязную тряпку в воду – та вмиг мутнеет и чуть краснеет. – Донхек жив. Они не могли убить его просто так. Он бы не позволил убить себя просто так. Минхен открывает глаза, зная, что он не в порядке. Что весь его привычный уклад сломался, зашелся рябью потревоженной дикой прудки – в такой, студеной и девственной, однажды пропадали усыпанные родинками донхековы плечи. Минхен проиграл заранее, когда, невзирая на устав, решил довериться не катане, не протянутой руке боевого товарища – опасной, неизведанной, хвалебной любви. Он проходил через это однажды. В день, когда земля исчезла под ногами, Минхена подхватили руки конвоя – и вскоре их заменили железные прутья клетки. Сейчас Минхен, несмотря на мятый, влажный от пота футон, чувствует себя так, будто парит в свободном падении. Лишь бы там, внизу, его встретили колья – быстро, болезненно и наверняка. Минхен открывает глаза, не зная, что делать дальше. Впервые в его голове, наточенной на алгоритмы, нет ничего кроме тупой выхолощенной пустоты, и даже слова Джемина не заполняют ее надеждой. Море больше не по колено – забивает ноздри солью и пенится в легких: ему казалось, что он может справиться со всем – но, на деле, не с тем, что оставил после себя Донхек. Минхен никогда не был таким безнадежно влюбленным. И никогда чужая судьба не сковывала его так, как неизвестность донхековой. Когда горячка сошла на нет, Минхен почти осознанно допустил мысль, что Донхека никогда и не существовало вовсе, и так цепко ухватился, что – как будто – стало легче. Короткая передышка, прежде чем у изголовья он заметил валяющуюся ленту, которой Донхек заплетал ему волосы. Никто не касался его волос так же мягко и трепетно, как это делал Донхек. Никто и никогда – так, как Донхек. – Чону?.. – Он в безопасности. Отсыпается в нашей комнате, – Джемин скрепляет повязки и запахивает кимоно. – Ты бы видел, как он набросился на мясо. Но мы его схватили и накормили рисом и водой: парень не ел несколько дней. Только хуже сделает. Решив терпеливо дождаться, когда боль спадет, Минхен не предпринимает попыток встать – лишь заторможенно пялится в потолок. От перекреста бревен его слегка мутит. – Как только он очнется, мы отправимся за документами, – он слышит, как, чертыхнувшись, Джемин от неожиданности проливает немного грязной воды на пол. – Донхек верит в меня, а я – в него. Донхек существовал, и он ждал его, где бы ни находился.

***

Знакомые истоптанные тропинки сливаются с выжженной пологой травой, путаются свежими следами – Минхен ведет лошадь по топографической памяти, позволяя накренившимся после урагана деревьям цепляться ветками за его дорожное кимоно. Родной лес приветливо встречает спасительной прохладой, чистыми ручьями и буйством зелени вопреки ранам, оставленным боем: старенький лесничий домик, в котором их отряд периодически останавливался, чтобы отдохнуть, сгорел дотла, а на некоторых полянах вместо дикой земляники и плюща их встречали старые, поваленные кострища со следами расплавленного металла. Природа медленно, но верно забирала свое. Однажды от последствий человеческой жестокости здесь не останется ни следа – сотрется в пыль, зарастет высокой травой, опутается гибкими стеблями. Замуруется навсегда. – Мы уже близко, – голос Чону – все равно что шелест листьев, колыхаемых слабым ветром. Без прежней задорности. У Минхена от этого все внутри сжимается. – Обогнем вон тот дуб и сойдем с лошадей. Дальше на них не пробраться. Он рассматривает его затылок, ряд выпирающих позвонков на сутулой, перетянутой тканью спине, угловатые, лишенные жира и мышц плечи. Чону сейчас выглядит так же, как несколько лет назад – тощий подросток, не умеющий плавать. Брошенный и никому не нужный. Минхен тогда был единственным, кто заметил его в полуденном жаре, в ярких солнечных бликах поверх водной глади, и ринулся спасать. Он до сих пор помнит ощущение стянутых меж пальцев волос и пружинящую, податливую грудину – под ладонями. То, как Чону, придя в себя, мертвецки схватился за его рукава и несколько раз назвал отцом, которого никогда не знал. – Дальше болото. Ни один нормальный человек не пошел бы туда, – он оборачивается, и от улыбки вокруг его рта собираются миленькие складочки. Когда-то их было меньше. – А я пошел. Страх, переросший в азарт. В одну из последних встреч Чону признался, что ради переспелых ягод заходит глубоко в лес и исследует местные топи, ищет лазейки и прокладывает дорожки, по которым можно было бы передвигаться, и что каждый раз, когда его нога соскальзывает в ледяную воду, он вспоминает, как Минхен спас его. Это становится его поддержкой. Напоминает, зачем он здесь и что может претворить, будучи живым. Минхен принимает протянутую корягу, вгоняет ее в мягкую землю и думает, что хотел бы такого сына, как Чону. И что он наверняка бы понравился Донхеку. Если жизнь – это предназначение, то Чону не утонул ради того, чтобы исполнить волю Минхена и его господина. Минхен все еще хромает: растянутая связка не дает ни минуты покоя, – и Джемин, когда-то помогший ему взобраться и спуститься с лошади, идет сзади почти впритык, готовый в любой момент поддержать. Для такой опасной местности он – обуза, и Минхен понимает это отчетливо, за что ненавидит свое сдавшее в последний момент тело. Донхек наверняка ударил бы его в живот за то, что он полез в пекло, толком не поправившись. Но правда в том, что полез в пекло он как раз таки из-за Донхека. Он успокаивает себя мыслью, что все не зря. Сама судьба благоволит им: изученным вдоль и поперек тропкам Чону можно верить – ни один камень под ногой не проваливается, унося за собой на дно. Минхен перепрыгивает через влажный ком грязи, и больная конечность его не подводит. Солнце, так и не показавшееся на небе, не играет в кронах калейдоскопом, ослепляя. Чону замирает и радостно вытягивает руку, указывая куда-то наверх, и Минхен, поздно среагировавший, чуть не врезается в его костлявую спину. На одной из веток болталась скукоженная, выцветшая от дождей и птичьего дерьма лента. – Ты закопал их здесь? – с подозрением и откровенным недовольством спрашивает Джемин, облокачивая палку к стволу дерева. – Среди болота? Они наверяка утонули или сгнили. – Не утонули и не сгнили, – в тон ему парирует Чону и тут же, вспомнив, с кем разговаривает, снова сутулится. Его руки уже разминают место под выступающим толстым корнем. – Здесь почва другая. И склон. Вода в другую сторону сочится. Минхен присаживается на одно колено, морщась от боли, помогает ему разрыть яму, и чем труднее поддавалась земля, тем больше его лицо хмурилось и покрывалось испариной от нетерпения. Довольно скоро его ногти забились и почернели, а кончики пальцев заныли от холодной твердости. Чону раздвигал комья и откидывал камни с таким усердием, будто от этого зависела его жизнь. – Ай! Минхен в панике одергивает руку, когда видит, как кровь пересекает тонкие запястья Чону. Тот обиженно пинает корень и валится на спину, тяжело дыша. – Осторожно, – он силится улыбнуться, но от испуга его губы кривятся так, будто он увидел что-то мерзкое. – Я зажал их между отломками зеркала. Это был единственный способ… сохранить их. И тогда Минхен осторожно расчищает дно ямы, замечая, наконец, выставленный бритвенный край стекла. Он убирает сантиметр земли и осторожно тянет за него – так, чтобы не порезаться и не сломать, и вскоре кое-как достает плотно скрепленные, перевязанные отломки. Один за другим. Дрожащими руками Минхен развязывает узел и освобождает одно из писем, разворачивает старую, но сохранившую цвет бумагу и пробегается по знакомым строчкам. При виде подписи Хикару у него предательски щиплет в глазах. – Поверить не могу, – Джемин, складывающий корреспонденцию в мешок, бледный, как полотно. – Они… они и вправду существуют. Доказательства. Этими бумагами можно приговорить к казни нескольких влиятельных персон, – и он обнимает его одной рукой, треплет, как ребенка, прижимает к себе, горячо вышептывая на ухо: – Мы спасены. Мы сделали это, Минхен.