Жизнь, как она есть

      По-хорошему Егорову следовало бы готовиться к ЕГЭ, но все его мысли, чем дальше, тем больше, крутились вокруг другого не менее (да что там, намного, гораздо более!) значимого события: вот уже через неделю Андрей возвращался из армии.       Крюкова распределили в какую-то очень далёкую военно-штурмовую бригаду в город с очень смешным для Пашки названием — Моздок, и, разумеется, ни о каких поездках туда на свидание не могло быть и речи, хотя свободное время у Андрея случалось. Егорову предки просто не дали бы денег и не позволили бы поехать ни одному, ни в сопровождении Катерины Леонидовны или Евгения (Женьком называть его у Пашки не поворачивался язык), потому что: «В выпускном классе ты должен сидеть за уроками, не вынимая!» — как говорил уже не такой безобидный Антон. Да потом и сами ребята договорились до окончания службы не видеться. Так было легче. Что такое пару часов наедине перед долгой разлукой ещё на несколько месяцев? Форменное издевательство! И дали бы ещё остаться наедине им, двум парням? Андрея потом всей ротой бы линчевали. Это же Осетия, там порядки дикие, сплошная гомофобия. Не то что в столице.       Хотя и в столице не всё было гладко. Пашкин отец, к примеру, оказался совсем не в восторге от новости об ориентации сына. Про появление в доме собаки и говорить нечего. Как мама ни уговаривала, старший Егоров был категорически непреклонен. Он, понимаешь ли, растил мужика (ага! растил, как же! полжизни по командировкам!), а выросло непонятно что. Поцапались они все тогда знатно! Пашка решил, что оставаться дома ему не стоит, собрал в сумку вещи, свои и Марвина, сунул собаку под мышку и съехал… в квартиру напротив. Шельма Крюков как в воду глядел.       Однако и здесь подстерегала засада. Воспоминания о вечерах, проведённых за прослушиванием музыки, прогулках и вообще времени, когда они были вместе, на расстоянии вытянутой руки, накрыли Егорова с головой моментально, да так глухо, что он заплакал прямо в прихожей, обняв их любимого пса.       В этой квартире, как и в любой другой, был свой неповторимый запах, каждая мелочь, казалось, пропитана им. Пашка улавливал в этом запахе что-то родное и улыбался в щемяще-радостном предвкушении, что вот сейчас подойдёт Андрей и обнимет. Но он, конечно, не мог это сделать, будучи так далеко. И всё же при мысли, что это их общий будущий дом, что он у них уже есть, Пашку прямо-таки распирало от счастья с гордостью. О чём он Андрею поведал буквально в первом письме:       «С превеликой радостью, дорогой мой дружище, извещаю тебя о переезде моём в квартиру напротив. Так что изволь впредь указывать адрес по-новому, а то будет, как говорится, «не туда». — Писал он под впечатлением от прочитанного им недавно романа за авторством опять же двух гениальных друзей. — Кактус теперь, слава богу, под ежедневным надзором. Розы с фиалками тоже прекрасно себя чувствуют».       Пашка понятия не имел, читает их письма кто-то ещё или нет (прям как в тюрьме, ага), поэтому вуалировал, как умел. Крюков его в этом деле поддерживал:       «Располагайся со всеми удобствами. Цветы поливай, как положено, чтобы к приезду благоухали во всю».       Пашка от этих слов сам весь «благоухал». Особенно по вечерам, пыхтя в Андрееву подушку…       С матерью отношения наладились быстро (надо сказать, что они особо и не испортились), а вот с отцом остыли до минусовой температуры. Причём не только у самого Пашки, но и между родителями. Из-за того, что мама к выбору сына отнеслась с пониманием, отец объявил во всём виноватой её и в очередной раз уехал в командировку. Пашке печально было об этом слышать, ещё печальнее понимать, что его родитель — мудак. Ну ладно он сам не оправдал ожиданий, пусть так. Но причём здесь женщина, которая всю жизнь посвятила заботе о семье, везла на себе хозяйство, при этом сохранив какие-то чувства к этому мудаку — у Пашки в голове не укладывалось.       — По-моему, он перекладывает с больной головы на здоровую, — заявил он тогда, сидя на кухне за чашкой горячего киселя. Мать была грустной и тихой. Она не привыкла жить в одиночестве, ей теперь было не по себе. — Сам облажался везде, где мог, и бегает ищет теперь виноватых.       — Лиза мне сказала то же самое, почти слово в слово, — заметила мама, разглядывая его со слегка удивлённой улыбкой. Пашке приятно было, что он впервые за вечер заставил её улыбнуться.       Он вспомнил, как в детстве дразнился, когда она вешала простыни, а потом хохоча убегал, пока она сзади топала, угрожая догнать. С тех пор прошло столько времени, как будто другая целая жизнь. И то, что теперь Пашка мог рассуждать так же, как это делала старая мамина подруга, немного его возвысило над собой прежним.       Единственным, что ему не давало взмыть в недосягаемую вышину, была удручающая финансовая зависимость. Пашка нигде не работал, да и не мог — куда с его занятостью? А между тем секция тоже требовала приличных вливаний. Крюков на службе получал сущие копейки, из них половину пересылал Пашке на карту, но этого едва хватало на ежемесячный запас корма для Марвина. Хорошо он хотя бы на счёт квартплаты договорился с Женьком. Да и то Пашка лишний раз свет старался не жечь, чтобы не быть кому-то обузой.       Мать, разумеется, не могла оставить сына без средств к существованию. Договорились, что он будет ей помогать по хозяйству (хотя он и так бы ей помогал), пока отец пропадает в очередных разъездах, а по его возвращении перебираться к Андрею, чтобы глаза не мозолить. Ну а она поможет ему доходить на плавание и обеспечит кормёжкой, пока не вернётся Крюков и не возьмёт всё обеспечение на себя. Раз уж решил Пашка жить автономно, пусть учится — самое время. Пашка с ней, в общем-то, и не спорил.       Можно сказать, что за год разлуки с Андреем он порядочно повзрослел. Сам научился следить за вещами, питанием и финансами — быстро прошарил, где что дешевле можно купить, чем удивлял Тоху с Лерой («Ну нихера себе, тут порошок по акции! Надо будет мамке сказать!»), начал планировать своё время. Больше Егоров не мог позволить себе зависнуть в свободный вечер с друзьями, он помнил, что Марвин ждёт его возвращения. И, наверное, эта забота в большей степени повлияла на мировоззрение.       Он осознал вдруг, что всю свою жизнь не замечал элементарных вещей, за которыми скромно скрывался ежедневный рутинный труд матери. Откуда брались в шкафу чистые трусы, носки и футболки? Почему в доме не было пыли, а на полу крошек от печенья? Почему в их доме всегда было, что пожрать, за исключением дней, когда они уезжали на дачу? Да и сама дача тоже вполне себе непростая штука: за газ и свет заплати, весь дом прибери, листву собери, цветы посади, бельё постирай и так можно до бесконечности. Прежние радости — новые игры в «стиме», химозная овсянка в пакетиках и прочие — медленно уплывали в прошлое. Егоров о них не жалел. Он весь устремился в будущее, в котором они с Андреем и Марвином станут жить вместе. Как взрослые.       Он с бо́льшим спокойствием и прагматизмом начал задумываться о профессии. После многолетних тренировок совсем забрасывать спорт он не собирался, но и связывать всю свою жизнь с ним желания больше не было. Где его силы и навыки можно использовать прямо сейчас, что ему интересно? Он решил стать специалистом по физической реабилитации. Стык медицины, которой отец его пичкал с детства (когда бывал дома), и спорта ему показался весьма неплохим компромиссом, а помощь людям, попавшим в беду — благородным занятием. Он себе даже вуз нашёл сам, без маминой помощи, и съездил на день открытых дверей. Сдать биологию на высший балл Егорову было раз плюнуть, с русским сложнее, но тоже нетрудно. Это не алгебра, гори она в аду.       Крюков и выбор, и рвение его похвалил, но почему-то засомневался справится ли Егоров с такой ответственностью и не начнёт ли выгорать на столь тесной работе с людьми. Пашка на это предположение обиделся и не писал ответ целых полтора дня, скрывая от самого себя, как он за это время соскучился.       На новый год отец снова уехал в командировку. Мама заранее договорилась с Лизой, они забили на всех и уехали в Сочи. Пашка друзей не позвал и остался дома вдвоём с собакой. Он купил живую ёлку и нарядил её, даже нашёл в интернете рецепт оливье. Правда забыл положить туда свежий огурчик и вместо мяса были сосиски по акции, но для себя Егоров решил, что и так неплохо. Марвину тоже слегка перепало сосисок, и он довольный лежал на диване, похрапывая под очередной «Огонёк». Времени до полуночи оставалось совсем немного.       В этот момент раздался звонок телефона. Пашка не ждал никого, для поздравлений ещё было рано, да и номер ему показался странным, но он всё равно взял трубку. Салат застрял в горле, когда из неё раздался знакомый радостный голос:       — Здравствуй, солнышко! С наступающим новым годом!       Пашка сначала решил, что ему показалось, или ребята решили его разыграть, найдя кого-то похожего. Но когда этот голос снова заговорил, сомнения рассеялись за мгновение:       — Как там цветочки мои поживают?       Пашка едва проглотил салат, ободрав горло комом, и через силу выдавил:       — Андрей, это ты?!       Марвин вскочил, полез носом в трубку, а после и в миску с салатом, Пашка насилу отбился и встал с дивана.       — Ну, конечно я, не узнала, что ли? Родного брата не узнала, прикинь, — добавил он для кого-то в сторону.       Тут только до него дошло, что Крюков шифруется.       — Ты у кого-то стрельнул телефон, да?       — Ты ж моя умница! Я всегда говорил, что ты у меня лучше всех!       У Пашки язык онемел и слёзы застыли в горле. Он был готов разреветься от душераздирающей смеси радости и тоски, но потом вдруг подумал, а каково будет Крюкову, если он это услышит, если узнает, что Пашка сидит здесь кислый, и никого, кроме Марвина, с ним рядом нет.       — Солнышко, давай быстрее, времени в обрез! — поторопил Андрей, словно не он звонил, а ему, да ещё отвлекали. Но на такую мелочь обижаться в такой момент — была настоящая глупость.       — Я тебя очень люблю и жду домой! — выпалил Пашка самым уверенным и тёплым голосом, на который сейчас был способен. — Мы с Марвином тебя ждем. Слышишь, Марвин? Это Андрей звонит, — он снова сел на диван, включил громкую связь и погладил пса по покатому лбу. — А ещё с днём рождения тебя! С прошедшим. И с новым годом!       — Спасибо, сокровище. Я тоже вас очень люблю, — прошелестела трубка, и уже громче: — Как у вас погода? Нас совсем замело! — он вроде смеялся, но голос звучал надтреснуто. Егоров понял, что сделал правильно, не показав свои переживания. Сейчас они были совсем ни к чему. Сейчас они оба должны быть сильными.       — У нас тоже метель. — Марвин, сообразив, наконец, что случилось, залаял, начал напрыгивать на Егорова, облизывать его щёки, руки и телефон. — Да угомонись ты, чудила, — рассмеялся Пашка. — Он услышал твой голос и обезумел от радости. И я тоже.       — Как же я по вам соскучился, — снова на грани слышимости выдала трубка. Пашка вернул звук в обычный динамик.       — У тебя всё в порядке, Андрей?       — Да, всё отлично. Просто хотелось услышать твой голос.       — Ты сделал мне самый лучший подарок на свете! — и это была его горькая истина.       — Ну вообще-то я его сделал себе, — хохотнул Андрей. — Но я очень рад, что это взаимно. Пользуйся.       — Я тоже ужасно скучаю.       — Ну всё, мне пора бежать! Остальное в письме! — он напоследок чмокнул губами в трубку и отключился.       Пашка застыл ненадолго посреди комнаты. Казалось, что разговор этот просто ему приснился или слишком сильно реалистично представился. Сквозь слёзный туман он добрёл до салата, забрал его с кухонного стола и вернулся к Марвину на диван. Позже Егоров сумел отвлечься, а спать пошёл так и вовсе в благостном настроении после звонков и поздравительных сообщений друзей, но первые пять или десять минут были самыми трудными за пережитые полгода.       Зато ещё полгода спустя они уже казались ему ничтожным мгновением, и Пашка вообще про них думать забыл.       В преддверие встречи забот у него было выше крыши. К обычным еженедельным добавилось мытьё старых окон. У Крюкова (Антон над ним потешался: когда всё было в порядке — это было у них с Андреем, когда Пашка с чем-то не ладил — это было у одного Крюкова) окна стояли старые, с деревянными рамами, перед мытьём их следовало развинтить, а потом завинтить обратно. Ух, и намаялся же Егоров с ними, ух, и наматерился!       Он домывал последнее, когда взгляд скользнул вниз к подъезду и зацепился за худенького парнишку в кепке, с плотно набитой спортивной сумкой на одном плече, идущего прямо к двери знакомой до боли походкой.       Пашка едва от волнения не вывалился в окно с криком:       — Андрей!       Но железная дверь была приоткрыта, и парень уже зашёл в подъезд.       Егоров насилу слез с подоконника, вышел из спальни, закрыл дверь, чтобы Марвин случайно не выпал (он вряд ли мог сам забраться на подоконник, но Пашке судьбу испытывать не хотелось), и быстро прошел в коридор. Но там он замешкался, не понимая, правда ли это Андрей, или ему показалось. Вроде он должен был возвращаться через неделю, если Егоров опять ничего не напутал. Да и одежда была совсем не его, не знакомая. Кепка опять же. Крюков их сроду не надевал, даже зимой он предпочитал обходиться без шапки. Но Пашка не мог ошибиться, сердце его не могло.       В этот момент лифт раскрылся на их этаже, и на пороге застыли — уже совершенно точно его! — шаги. Марвин, учуяв запах, сорвался с места, кинулся к двери и громко залаял, виляя задом.       Пашка, дрожа подошёл вслед за ним и взглянул в глазок — та самая кепка. Едва не визжа, он распахнул дверь и кинулся тут же навстречу, в объятья.       Они кричали и смеялись от радости. Счастье вокруг расплескалось, раскрасив собою весь белый свет. Крюков стал выше, но Пашка его всё равно перегнал, уйдя ещё дальше вверх. Зато у Андрея руки стали, как клещи, он ими поднял и закружил над собой, так что у Пашки в ушах зазвенело и растрепались прилично отросшие волосы.       Кепка с Андрея слетела на пол и обнажила убогий ёжик. Из-за него и торчащих скул могло показаться, что Крюкова в армии мучали и морили голодом. У него даже нос как будто длиннее сделался, добавив черт настоящего гопаря. Но Пашка тут же одёрнул себя, что нечего в нём искать недостатки. Волосы — не зубы, отрастут. И щёки тоже можно обратно наесть при желании. А в остальном это тот же Крюков — любовь его жизни.       В какой-то момент им всё же пришлось вернуться и закрыть дверь, чтобы Марвин не лаял на весь подъезд и не было слышно их радостных воплей. Правда, они и вопить больше не собирались. Если только чуть-чуть, слегка погодя. Егоров подумал об этом, наверное, слишком громко. Андрей, обнимавшийся теперь с Марвином, вскинул взгляд, считал его настроение моментально, поднялся и вжал в стену, жарко по-собственнически целуя.       Он всего-то его целовал с языком и тискал за задницу, а Пашка готов был кончить уже от этого. Руки обвились вокруг крепких плеч, пальцы вцепились в одежду. Слишком хорошо, чтобы остаться на месте, слишком волнительно, чтобы двигаться дальше. Но Андрей не был бы собой, если бы не отвлёкся на чистоту.       — Погоди, надо руки помыть, — проговорил он и снова приник к губам. Хотя Пашка и так уже понял, что завалить грязным Крюкова у него не получится.       — Может, тогда весь помоешься? — и он поёрзал на месте, притираясь всем телом.       — Чё, воняю, да? — абсолютно без обиды уточнил Андрей.       Пашка мотнул головой, будто пьяный. Как бы от Крюкова крепко ни пахло — это был самый родной и любимый запах на свете.       — Ты ведь с дороги, устал, наверное.       Заботу Андрей оценил однозначно — смерил лицо взглядом полным благодарности и обожания (у Егорова внутри и так полыхало, не унимаясь, а тут он и вовсе едва не лишился чувств) и прошептал прямо в губы, глаза в глаза:       — Я тебя люблю.       Перед глазами всё поплыло. Егоров, как под гипнозом, отпустил его из рук и уступил дорогу в ванную. Сам едва не упал, споткнувшись о сумку, сел рядом с ней, прямо на пол, и подозвал к себе Марвина, который теперь носился с кепкой в зубах, не желая её отпускать.       Сердце, уже окаченное самой дикой радостью, билось, как сумасшедшее, а мозг всё не поспевал за происходящим. Он, словно пьяный, гладил собаку, не веря себе и своему счастью.       Андрей пошумел водой, пошуршал вещами и приоткрыл дверь. Они снова встретились взглядами. От вида крепкого обнажённого торса у Пашки в штанах стало тесно. Крюков, видимо, заподозрил это и улыбнулся.       — А ты чего? Пойдёшь со мной?       У Пашки чуть пар из ушей не пошёл.       — Я?       — Нет, Марв! — с усмешкой передразнил Андрей. — Конечно, ты.       А Марвин рванул к нему и залаял, словно и впрямь просился. Крюков не мог игнорировать этот порыв. Он наклонился и потрепал пса по голове.       — Я бы с радостью, дружочек, но не сегодня. Мы с тобой потом на речке вместе искупаемся, о’кей? Да, мой славный, искупаемся, конечно! И будем теперь гулять с тобой каждый день, как раньше, и я больше никуда не уеду!       В этот момент до мозга Егорова наконец-то дошло, что Андрей — его драгоценный Андрей! — вернулся, и от макушки до пяток всю кожу волнами закололи мурашки.       А ещё он подумал, что больше разлук не переживёт. Он был готов ради этого сделать всё что угодно, стать для Андрея сию секунду всем, чем он пожелает, исполнить любой каприз. В ванну пойти с ним — да ради бога! Он ведь и ждал его ради этого — чтобы всегда быть вместе. Но как же ему теперь было страшно! Это ведь был его самый первый раз! А он даже подготовиться не успел…       Дверь в ванную приоткрылась пошире, и Пашка увидел, что Крюков стоит, обёрнутый ниже пояса в одно полотенце, причём не завязанное, а придерживает со спины рукой. Взгляд зацепился за складку пониже пояса, которая характерно, при каждом движении, колыхалась — под ней выпирало явно что-то конкретное. Егорова кинуло в жар.       Андрей пронзил его долгим взглядом.       — Мне тебя ждать? — он так и манил за собой глазами, а Пашка уже и ответить толком не мог, кивнул и всё. Оцепенение спало, только когда Крюков скрылся за дверью.       Пашка сжал кулаки, попытался расправить пальцы и только теперь заметил, что руки дрожат. Колени тоже подёргивались, а зубы стучали друг о друга, как у замёрзшего персонажа из мультика. Он был безумно рад возвращению Крюкова, но именно что безумно, казалось ещё немного, и в голове у него перемкнёт от счастья, и тогда он уже по-настоящему потеряет связь с реальностью.       Но нет, надо было взять себя в руки! Так не годилось! Он не хотел показаться Андрею кисейной барышней, эдакой стесняшкой, которая всего боится и ничего не понимает. Он ведь и сам кое-что уже мог (дома потренировался, у него на это целый год был), а главное, он хотел, поэтому ударять в грязь лицом было вовсе глупо.       Подумав об этом, он резко вскочил, стянул с себя домашнюю толстовку и штаны, оставив их на диване. На трусах немного задумался, но и их снял, решив, что раз уж он тут взялся покорять, надо заходить с козырей.       Вода зашумела и шаркнула кольцами штора, когда он приблизился к ванной и, медленно, шумно выдохнув, приоткрыл дверь. Крюков в момент высунул голову из укрытия и улыбнулся:       — Пришёл. Давай, заходи, а то чё-то сифонит.       Пашка немного стеснённо вошёл и закрыл дверь.       Андрей поедал его взглядом, он совершенно так же видел Егорова голым впервые, и всё ему было ново и интересно.       — Чё прикрываешься, — фыркнул он, кивая на Пашкину руку в районе паха. — Думаешь, это спасёт?       Егорова зацепила его простота. Неужели не понимает, что он вообще никогда ещё ни перед кем не раздевался полностью? (А то, что он с пацанами после тренировок в общем душе мылся — это другое!)       — Глаз тебе выбить боюсь, — буркнул он на автомате. Уж что-что, а язвить Егоров умел всегда. Но руку всё же убрал, хоть и не сразу.       — Ауч! Серьёзное заявление! — ничуть не смутился внешне Андрей, даже заинтересовался. Немного убавив воду, он приоткрыл штору и подал Пашке обе руки, чтобы помочь залезть в ванну. — Тогда держи его под контролем. Мне оба глаза нужны.       Пашка смешливо хрюкнул, неловко ступил на скользкое дно и тут же поехал вперёд мокрой пяткой, едва не упав, но Крюков успел его удержать и поставить на ноги.       — Как ты тут не убился-то без меня, чучело ты моё?       — Сам ты чучело! — смеясь, огрызнулся Егоров, но это короткое слово «моё», сказанное абсолютно искренне и с любовью, словно расставило всё в его голове по полочкам. Страх убежал с водой в канализацию, всё что осталось — желание быть рядом. Он ведь действительно был его. Принадлежал ему полностью. И Крюков в ответ смотрел так, словно вокруг мира больше не существовало, а был только он — Пашка Егоров, его любовь и мечта. Сердце его забурлило от радости. Они обнялись и застыли под струями тёплой воды.       — Ты ведь, серьёзно, от нас никуда больше не уедешь? — шёпотом спросил Пашка.       Андрей поднял голову с его плеча и посмотрел ему прямо в глаза.       — А ты, серьёзно, готов терпеть меня каждый день?       — Готов, — охотно кивнул Егоров и разулыбался во весь рот.       На волевом красивом лице Андрея всего на мгновение мелькнула тень отживших переживаний.       — Какой же ты всё-таки, — тихо сказал он, решительно уцепился за Пашкину шею и притянул к себе, жарко целуя. Вздох превратился во всхлип, Егоров поплыл.       Тело на прикосновения реагировало моментально, льнуло к другой руке, тянулось за лаской и плавилось, будто воск. В месте, где Крюков держался за его шею, кожа горела. Пашка уверен был, что рука эта скоро, вот прямо сейчас, надавит, и он, повинуясь, сползёт на дно, чтобы принять у Крюкова в рот. Он был готов. Или почти готов. Хотя ничего не умел и до сих пор ужасно смущался.       Но, к его удивлению, случилось всё наоборот. Андрей с азартной усмешкой отпустил его губы, провёл пару раз языком по шее до самого подбородка, чем удивил и вызвал новый прилив идиотской дрожи во всём теле. Пашка не знал, куда девать руки, не мог понять, что Андрей собирается сделать, и это его заставляло дёргаться пуще прежнего. Даже когда Крюков, нежно дразня, прошелся губами по тёмным соскам, даже когда он, слегка приседая, начал спускаться скользящими поцелуями по животу. Даже когда он сам встал перед Егоровым на колени. В Пашкиной голове такое просто не умещалось. Крюков смотрел на него снизу вверх зачарованно и восхищённо. Пашкин стояк подрагивал прямо перед его лицом.       — Кажется, он всё же хочет выбить мне глаз, — усмехнулся Андрей, и булькнувший смех Егорова растворился в его же стоне.       Трудно было поймать свои ощущения, он в них совсем утонул. Они то усиливались и почти толкали за край, то вдруг откатывались обратно, перетекая в следующую волну. Явственно было только одно — каждое мгновение Пашка боялся, что он не выдержит и сорвётся, настолько сильным было его удовольствие. Он и не думал, что Крюков на такое способен — водить языком от яиц до головки, заглатывать почти целиком (а ведь у Егорова был немаленький!), и вынимать с подсосом, втягивая без того худющие щёки.       — Ан… дрей…       Пальцы, дрожа, осторожно коснулись плеч, огладили крепкую шею, чувствуя напряжение. Это было бесподобно. Невыносимо хорошо. Они будто стали единым целым. Кончики пальцев улавливали, как у Крюкова ходят челюсти, как он сглатывает слюну, как он вздрагивает время от времени, должно быть, от удовольствия, и, вкупе с собственным, ощущения Егорова были совершенно непередаваемые. Казалось, влажный горячий рот вбирает в себя не только член; тепло уходило намного глубже, охватывало собою всю нижнюю часть тела, заставляя дрожать, но уже не от страха, совсем по другой причине.       Пашка то и дело соскальзывал пальцами на затылок, пару раз еле заметно его подтолкнул к себе, но, не желая выглядеть грубым, вернулся на плечи, хотя всё сильнее хотелось разрядки. Болезненно-сладкой. Такой же, как все его чувства по отношению к Андрею. И сердце запело, когда тот схватил его за запястье и сам положил ладонь к себе на затылок.       — Давай.       Бережно обхватив его голову, Пашка на радостях ткнулся вперёд и с силой в самое горло. Крюков болезненно замычал. Пашка в испуге его отпустил и уставился вниз в поисках признаков неудовольствия, но у Андрея, кажется, всё было замечательно. Взгляд его пьяно блестел, сам он губами тянулся за членом, при этом свой надрачивая во всю. У Пашки от его грязной развратной улыбки чуть мозг расплавился. Он в самых смелых мечтах не мог себе такого представить. Как он берёт Андрея за нижнюю челюсть и, глядя в глаза, буквально натягивает на себя.       Секс превратился в агонию. Крюков мычал с заткнутым ртом, истекая слюной, вибрация его связок волнами каталась по телу, Егоров почти рычал, нагнувшись над ним, в преддверии оргазма. Когда всё закончилось, ноги его не выдержали и подогнулись. Он пьяно осел на влажное скользкое жесткое дно, поджав их к груди.       Дыхание медленно восстанавливалось. Вода так же брызгала сверху из душевой лейки, стекала с волос на плечи.       Крюков полулежал, упав на скошенный край, и тяжело дышал приоткрытым ртом. Пашка подумал, что только что кончил в него, и тело пробило последней оргазменной судорогой.       — Ты как?       Егоров попробовал совладать с речевым аппаратом, но ничего кроме шипяще-пердящих звуков так и не смог издать, вызвав искренний смех у обоих.       — Приму, как комплимент, — Андрей улыбнулся знакомой цепляющей, чуть снисходительной полуулыбкой, долго, тягуче, глядя в глаза.       Пашка вдруг понял, что Крюков флиртует. Больше того, он это делал практически постоянно, когда улыбался ему вот так, отшучиваясь. Только тогда, год назад, он старался спрятать свой взгляд, чтобы не проколоться, а теперь им прятаться было не от кого. Это открытие прибило немного своей неожиданностью. Пашка подумал вдруг: а понимает ли он Андрея вообще? Знает ли он его? Имеет ли образ, что он хранил в своём сердце, какое-то отношение к живому, настоящему человеку?       — О чём задумался?       Вся мимика, все эмоции были прежними, но было и что-то совсем незнакомое, и с непривычки оно немного тревожило. Пашка поджал губы.       — Да так, — пожал он плечом, отводя глаза. Ему почему-то стало неловко признаться в собственных страхах. Наверное, потому, что они подтачивали уверенность. — Сколько всего я ещё о тебе не знаю…       — А я о тебе, — легко согласился Андрей, проведя ладонью по совершенно жуткому ёжику. — Ну и что?       Как же ему не шла эта стрижка всё-таки!       Но к чёрту стрижку. Андрей был прав. Они находились в равных условиях. Их свели пылкие чувства, а что будет дальше, зависело только от них, от их уверенности в своих силах. И, глядя в глаза Андрея, Пашка решил, что всё они смогут.       — Я тебя люблю, — улыбнулся он.       — А я тебя. Однако, — Крюков потянулся, как кот, вытягивая вперёд напряженные жилистые руки. — Неплохо бы пожрать.       Они помогли друг другу подняться, и тут Егоров опомнился:       — Помыться забыли!       Андрей закатил глаза.       — Ладно, давай по-бырому. Реально желудок свернулся.       Егоров уже намыливал руки гелем, чтобы пройтись по его груди.       — Решил поработать мочалкой? Ну ладно, — Андрей поднял руки, закрыл глаза и абсолютно доверился.       Пашка скользнул по рёбрам к спине, и ему едва удалось сдержать восхищённый вздох. Крюков и раньше-то был довольно худым и крепкий, но армейская жизнь его высушила настолько, что жира под кожей не ощущалось вовсе. Казалось, там лежат сразу мышцы — горячие, плотные и тугие. Крюков собой представлял воплощение силы, и сила эта сводила с ума. Он был красив, как греческий бог.       Мыльные ладони скользили по груди, чуть покрывшейся редкими тёмными волосками, и рельефному животу, поднимались на руки и шею, спускались на бёдра и возвращались обратно к талии, нарочно обходя вниманием пах. Пена стекала от пальцев по телу белёсыми волнами, и это тоже было безумно красиво.       — Ты издеваешься? — Крюков смотрел на Пашку сквозь хитрый прищур.       — Возможно.       Довольный Егоров обнял его и потянулся к губам, но Андрей чуть отпрянул, придерживая за плечи с лукавой улыбкой.       — Пашенька, — проговорил он притворно ласково. — Белковый завтрак — это прекрасно! Но я бы поел чего-то ещё. Серьёзно, как с трапа сошёл, так к тебе и помчался, — добавил он несколько неохотно, чем и добил Егорова окончательно.       Стало мучительно стыдно за непроходимую тупость и эгоизм. Пашка уткнулся лбом в его голову, жмурясь от неприязни к себе.       — Ради бога, извини! Я такой тупица.       — Всё хорошо, — погладил его Андрей по макушке, совсем как ребёнка. — Я тоже хочу тебя выебать в разных позах очень много раз подряд, — и голос его был таким же, как если бы он ребёнка и уговаривал. Из-за этого контраста Пашка смутился ещё сильнее и рассмеялся, краснея, как помидор. — У нас ещё целая жизнь впереди, заебёмся ебаться.       — Хватит уже материться, Андрей!       — Ну а хули? — крякнул он, отнял у Егорова лейку от душа, ополоснулся и тут же выскочил на пол. Пашка обмылся следом и поспешил к нему.       Вытершись двумя концами одного полотенца, за которое они в процессе шутливо сражались, парни покинули ванную.       Крюков, в чём мать родила, полез в холодильник, а Пашка решил для начала одеться. После горячего душа квартира сама казалась филиалом холодильника.       — Чё посуду не помыл, застранец? — услышал Егоров из кухни и тяжело вздохнул.       — Некогда было.       — Некогда ему. Целых два дня, что ли?       — Я зато окна вымыл!       Пашка пришёл, когда Крюков уже включил воду и начал возиться с посудой. Изо рта у него торчал бутерброд с сырокопченой колбасой.       — Ну чё вот ты? — он шутливо отвесил пендаль под голую задницу и отодвинул Андрея от раковины. — Сядь и поешь нормально.       Крюков ответил таким же шуточным щелбаном и, довольно посмеиваясь, занял место за столом. Первый бутерброд он проглотил, почти не жуя, и тут же принялся делать второй, на этот раз сдобрив хлеб маслом.       — Знал бы ты, как я по этой химии соскучился! — искренне признался он и с наслаждением замычал, откусив. Пашка с умилением покачал головой и пошёл за супом.       — Кто готовил? — спросил с подозрением Крюков, глядя, как тот наполняет тарелки, чтобы поставить в микроволновку. В мутноватом белёсом бульоне плавали куски курицы и овощная смесь.       — Мать. У меня вчера времени не было. Тренировка полдня сожрала. Если бы я знал, что ты приедешь сегодня, я бы убился, но наварил борща.       Егоров думал, что произведёт своими способностями неизгладимое впечатление, он ведь готовил сюрприз, но ухмылка Андрея посеяла смуту в душе.       — Терпеть не могу свёклу.       Пашка едва не взорвался от возмущения.       — Да? — он упёр одну руку в бок. — А что тебе тогда нравится?       — Молочная лапша.       — Что?!       — Молочная лапша, — повторил Крюков, уже откровенно смеясь.       — Ты серьёзно сейчас?       — Абсолютно.       — Эти детсадовские помои?       — Вот не надо, пожалуйста, грязи, — и Крюков воздел измазанный в масле нож. — Если тебе не нравился, значит вам просто не повезло с поваром.       Он делал себе уже третий по счёту бутер. Или четвёртый. Пашка сбился со счёта. В общем-то ему было плевать, сколько Крюков их съест, лишь бы плохо не стало.       — Господи! — не веря своим ушам, он покачал головой, вытянул из упаковки слайс колбасы и засунул в рот, заедая стресс. — Что ты ещё не любишь? — вдруг спохватился. — Давай уж, выкладывай, чтобы я не отравил тебя ненароком.       Блямкнула микроволновка, но ни Андрей, ни Пашка не шелохнулись.       — Ты чего завёлся-то?       — Я?.. — лишь теперь Пашка понял, что реально наехал на Крюкова ни за что, буквально на ровном месте.       — Ну не люблю я свеклу, что такого? Я же её не люблю, не тебя.       Злость уступила место стыду и отчаянию. Было невыносимо смотреть на Андрея, голого, трескающего хлеб с колбасой, вместо гипотетического борща, который у Пашки, вообще-то отлично получился. В тот единственный раз, когда он его готовил под руководством матери.       — Прости. Я так скучал по тебе, а теперь сам всё порчу, — он понуро опустил плечи, желая сию секунду исчезнуть с лица земли.       — Выписать бы тебе пиздюлей, чтобы голову себе не забивал всякой хернёй, — веско заметил Крюков. — Ну ничего. Я тобой займусь, — пообещал он, опасно стрельнув глазами, и у Егорова стало тепло в районе желудка. — И вообще, где мой суп обещанный?       Пашка невольно хмыкнул с улыбкой, достал тарелку из микроволновки и осторожно поставил перед Андреем. Следом он положил ложку на бортик тарелки, стараясь не произвести при этом ни звука.       — Приятного аппетита, — вежливо произнёс он, снова не веря в происходящее. Всё должно было случиться не так. В его золотых с голубым отливом фантазиях Крюков к нему возвращался и наступал рай на земле, мир и покой. И почему они теперь ссорились, он откровенно не понимал.       — Спасибо, — хмуро ответил Андрей. — Сядь и пожри со мной, не выделывайся. Я к тебе вернулся не для того, чтобы кулаками махать, — он говорил теперь совершенно серьёзно и выглядел немного усталым. Пашка не стал с ним спорить, тем более, что и сам уже проголодался.       Пока они ели суп, на кухню пришел Марвин. Обнюхал обоих, вздохнул и лёг под столом. Егоров пытался поймать взгляд Андрея, но тот продолжал жевать с очень серьезным, сосредоточенным выражением лица.       — Прости меня, пожалуйста, — нехотя произнёс он снова, хотя угрызений совести уже почти не испытывал. Ему только было немного неловко за испорченное настроение.       Крюков на нём задержал внимательный взгляд.       — Давай с тобой сделаем так: я всё-таки попробую твой борщ, если для тебя это настолько важно. — Пашка вспыхнул, как спичка, от радости и засиял. — Не могу заранее обещать, что он мне понравится, но попытаться, я думаю, стоит. А ты взамен, — заметив, что тот уже поплыл, Андрей произнёс чуть громче и с расстановкой. — Начнёшь проявлять уважение к тому, что нравится мне. — И вновь Егорову стало неловко. И покраснел он гуще уже от стыда. — Мама мне готовила молочную лапшу, когда я был маленький. Потом это стало заветным воскресным блюдом, пока она не попала на зону. Для меня этот суп — символ заботы. И мне неприятно, что мы с тобой из-за него поссорились.       Пашка едва смог сглотнуть. В глазах его снова стояли слёзы. Ну какой же он дурак! Просто идиотина! Крюков по сравнению с ним такой взрослый, а он, как сопля! И совершенно не думает о последствиях, как и раньше. Лепит, что в голову придёт. А иногда кажется, оно и до головы не доходит.       Он тяжело вздохнул. Андрей раскрыл перед ним ладонь лежащей на столе руки, и Пашка вцепился в неё, как в то единственное, что способно его удержать от падения в пропасть.       — Ты меня услышал, Паш?       — Угу, — охотно закивал он, недовольно жмуря и вытирая влажные глаза и всё ещё злясь на свою горячность и бестолковость.       — Уважай, пожалуйста, то, что мне нравится или принадлежит, если ты уважаешь меня.       Крюков терпеливо ждал от него ответа. Он не кричал, не истерил, не требовал, он пытался договориться, вёл себя так, как по идее и должно вести себя здравомыслящему человеку. Хотя Пашка видел, что он расстроен. Но больше его взволновало, что в серых глазах напротив не было злости. Хотя, скорее всего, будь на месте Пашки кто-то другой, Крюков давно бы уже расквасил ему лицо. От мысли что Крюков ставит его выше многих других, вдоль по спине у Егорова побежали мурашки. Он крепко сжал пальцы Андрея и снова взглянул в глаза.       — Я обещаю следить за своими словами, — произнёс он с как можно большей серьёзностью, хотя почему-то сам себе не поверил. — И мыслями, — быстро добавил, заметив, что Крюков желает его поправить. — Блин! Я себя чувствую таким идиотом рядом с тобой! — озвучил он вдруг терзавшую его мысль. — Ты такой взрослый, всё знаешь… А я ни черта не знаю! И постоянно косячу!       — Чего я знаю? — не понял Андрей.       — Как нужно себя вести в отношениях.       — Откуда мне это знать? — Андрей сдержанно улыбнулся.       — Ну у тебя ведь был кто-то до меня? — спросил неуверенно Пашка.       В силу своих подозрений о том, что их письма могут читать, он даже этой темы за год не поднимал.       — Не было у меня никого.       Егорову показалось, что стул под ним растворился, а сам он повис в невесомости.       — А как же другие парни?       — Я просто дрочил об них, — усмехнулся Крюков. — Удовлетворял естественные потребности, — поправился он, уже с явной насмешкой над глупой Пашкиной ревностью. — Так что вы, Павел Григорьевич, можно сказать, первая моя любовь. И, кажется, единственная, — добавил он с таким трогательным выражением лица, что Егоров мысленно завизжал. Он сделал губами «пуфф!», отодвинул тарелку, притянул ладонь Андрея к себе и упал на неё лицом.       Щёки горели огнём.       Где-то на улице взвыла машинная сигнализация и затихла, слышался птичий гомон и крики детей с площадки, а у Егорова с Крюковым было всё тихо и хорошо. Они снова были вместе. В этот раз навсегда. Пашка ушёл с головой в эти мысли и улыбался, закрыв глаза, пока Андрей гладил пальцами его губы. Очень хотелось поймать их и облизать, и посмотреть, как Андрей на такое отреагирует, но неожиданно тот спросил:       — Что у тебя сегодня было по плану?       Пашка как будто включился, резко подняв голову.       — Чёрт! — вспомнил он вдруг. — Я же окно не закрыл!       — Так, замечательно, — с улыбкой кивнул Андрей. — Значит, закрыть окно, Что-то ещё?       — Завтра тест по физике, — Егоров скривился. — Надо подготовиться. Ничего не знаю.       — Значит, будем вместе разбираться. Я физику тоже не очень, но оценки портить не стоит. А что с ЕГЭ?       — Не напоминай, — Пашка закатил глаза. — Там такие формулировки, пиздец. Над каждым вопросом туплю минут по пятнадцать! Я не знаю, как его сдам.       — Да не ссы ты, всё у тебя получится, — подбодрил его Андрей и легонько щёлкнул пальцем снизу по кончику носа. — Ты умничка!       Егоров затрепетал. Живот наполнился мыльными пузырьками, а голова сладкой ватой. Мысли пошли совсем в другом направлении, чем подготовка к экзаменам. Особенно когда Крюков поднялся со стула, сверкнув голым задом, и начал убирать со стола.       — Спасибо за обед, кстати. Это было неожиданно вкусно.       — Я передам маме, ей будет очень приятно. А почему ты спрашивал про мои планы?       Крюков заулыбался хитрее и шире прежнего. Было приятно видеть его таким — не скрывающим собственной радости от их взаимных чувств, абсолютно счастливым.       — Хотел прогуляться до магазина, а то я, кажется, всю колбасу доел. — Пашка прищурился: уж в колбасе ли дело? — Очень хотел пройтись по набережной с тобой и Марвом. Соскучился по родным краям, — признался он, наконец. — Но для начала я всё же оденусь и закрою это ебучее окно! — почти прорычал внезапно и двинул в свою — теперь уж и Пашкину — комнату. Марвин подорвался и бросился за ним. Этот был за любой кипеш. — Ох и нихуя ты развернулся тут!       Пашка его догнал и застыл на пороге.       — Ты знаешь, что даже я эти окна не разворачивал? Вот кто у нас псих-самоучка! — хохотнул Крюков, потрепал смущённого Пашку по голове и полез в шкаф за одеждой. Натянув первые попавшиеся трусы (Пашкины), он зашарил по полке в поисках всё-таки своих вещей. — А где штаны мои? А, всё, нашёл!       — Я не домыл, — Егоров поскрёб пальцем белёсый развод на стекле и взялся было за влажную тряпку, но от лежания на подоконнике в течение пары часов она стала совсем холодной и противной, и он с омерзением бросил её в ведро. Брызги попали на морду Марвину, тот отряхнулся и несколько раз забавно чихнул.       — Да забей ты уже, ё-моё! И так заебись!       Крюков легко, без подмоги, забрался на подоконник, не без труда соединил старые рамы вместе и попросил болты и отвёртку.       Пашка залюбовался его атлетичной фигурой в широких спортивках на фоне окна. В самый последний момент, уже завернув все болты и закрыв на все ручки створку, Андрей посмотрел на Егорова странным, будто опасливым взглядом.       — Чего? — кивнул ему Пашка.       — Да так, — усмехнулся он. — Вспомнил, как написал тебе хренову валентинку.       — Я её сохранил.       — Я в тебе не сомневался, — Андрей, улыбаясь, присел на корточки, потом спустил ноги и так и остался на подоконнике. Егоров незамедлительно подошёл, протиснулся между колен, обнял и пододвинул к себе. Они упёрлись друг в друга лбами, глядя глаза в глаза.       — Я, кстати, долго тупил, когда ты мне в первый раз написал про розы с фиалками. Никак не мог допереть, о чём ты.       — Да ладно, — смутился Егоров. — Это же очевидно, нет?       — Видимо, не для меня. Одни построения были в башке. Там такой режим, что лишний раз пёрднуть некогда. И прикинь ты, прыгаем мы из вертушки, и тут до меня доходит. Блядь, я так орал, болтаясь на стропах, — он усмехнулся, видимо, вспоминая своё перевозбужденное состояние, отблеск которого теперь лишь угадывался в озорном взгляде. — Меня даже кровь на анализы сдать заставили. Мало ли, съел не то. Но я же чистый, мне стесняться нечего. Сказали только, железо повышенное, типа гвозди из меня делать можно. Да я это и без них знаю. — Пашка не выдержал и беззвучно засмеялся. — А пацан там один прицепился ко мне чего да чего. Решил, может, я синтетикой какой барыжу, а может, комбат подослал, хз. А объяснить-то я им ничего не могу, — продолжал Крюков, всё так же посмеиваясь. — Разве они способны понять, насколько я рад тому, что меня дома ждёт самый сладкий мальчик на свете?       Пашка весь вспыхнул румянцем и закусил губу.       Крюков обнял его крепко-крепко, руками, а потом и ногами, к всеобщей радости. Особенно Марвина, который теперь тоже лез обниматься третьим.       Чувствовать его тело так близко было невыносимо приятно. Пашка изнемогал от нетерпения, когда уже Крюков закончит ходить вокруг да около и уведёт его сразу в постель. Он слишком долго этого ждал, слишком много об этом думал. Особенно на промёрзших остановках по пути с тренировок домой, особенно на уроках алгебры или физики, глядя в окно.       — Дрюш…       — Аю?       — Я тебя хочу, — прошептал Пашка, с огромным трудом преодолев смущение.       Андрей взял его одной рукою за щёки и повернул лицом к себе.       — Я тебя тоже, — ответил серьёзно он. — Очень сильно. Ты даже не представляешь насколько, — в этот момент его взгляд приобрел опасную мистическую глубину. Пашка смотрел на него, не в состоянии оторваться. Особенно когда Крюков расслабил ладонь и погладил пальцами по щекам. Казалось, вся Пашкина кровь прилила к губам за одну секунду. — Но у тебя впереди подготовка к экзаменам и поступление. И если мы с тобой проебём в прямом смысле этот момент, простить потом себя будет очень сложно. Как бы оно охуительно не было, поверь мне, оно того не стоит. Хотя бы у одного из нас должно быть всё в порядке с образованием. Пожалуйста, пусть это будешь ты?       — А ты?       — За меня не волнуйся. Я справлюсь.       И Пашка действительно понял, что Крюков справится. Он отлично всё понимал и разделял отчасти мнение Андрея насчёт учёбы, но, чёрт побери, как же было досадно: он целый год ждал из армии, а теперь надо ещё пару-тройку месяцев ждать, хотя терпения больше не было никакого.       — И чё, мы теперь вообще до августа не потрахаемся? — пробубнил он под нос, отводя взгляд.       — Ну ты за кого меня принимаешь-то? — пальцы Андрея опять напряглись, сжались и осторожно его тряхнули. — Я же не резиновый — столько времени жить рядом с таким красавцем и ни разу к нему не притронуться. Мы будем, — пообещал Андрей, заглядывая в глаза с улыбкой. — Но потихонечку. По разочку. Перед сном. Возможно даже не каждый день. Зато потом, когда ты поступишь, — он сделал многозначительную паузу, и Пашка застыл, уже представляя себе, что его ждёт потом, если уже сейчас ему обещают чуть ли не ежедневные приключения. — Я тебе устрою такой марафон, что ты ходить не сможешь.       — Обещаешь? — Пашка тонул в его бездонных, серых при этом свете глазах. В груди у него горело.       — Я тебе клянусь.       И Крюков немедленно закрепил свои слова поцелуем.