Чужой
25 августа 2025 г., 20:49
Примечания:
Странное это чувство, когда воплощаешь то, что носил в голове целых пять лет.
Если история продолжит вам нравиться, я буду рад. Если же нет, штош, я сделал всё, что мог.
Ахтунг на метки и предупреждения. Они будут добавляться каждую главу.
Основной пейринг тут Крюков/Егоров (то бишь рирен/эрери), остальные не указываю, считаю, что так интереснее 😏
Музыка: Никита - «Улетели навсегда»
Посередине плиточной дорожки у дачного дома Егоровых, поблёскивая в лучах заходящего солнца, покачивались и кружились на тонких тесёмках привязанные к грузам цветастые шарики в форме семёрки и двойки. Паша такие терпеть не мог, вот и сослал их подальше с глаз, пообещав, что если Вишневский и в следующем году припрётся к нему с этой гадостью — полетит следом. Но Ваня заверил, что готов к подобному алаверды ровно через неделю. На том они и порешили. А шарики так и остались снаружи.
Даже здесь, в СНТ рядом с лесом, снег почти весь растаял, но по ночам ещё подмораживало. Крюков поёжился под пальто, которое просто набросил на плечи, чтобы перекурить.
Удивительно, но, как и раньше, курил он один. Паша, немного побаловавшись в институте, послушно бросил, друзья его, кажется, так и не начинали, по крайней мере те школьные, которых Андрей знал. На остальных приятелей ему было глубоко фиолетово. Он только рад был сбежать от всей этой свистопляски. В последнее время шумные праздники как-то не вписывались в картину его повседневной жизни.
С другой стороны, если бы Паша спросил его мнения, как им отпраздновать день рождения, Крюков не знал бы, что ему предложить. Уехать куда-то на пару дней, и провести их только вдвоём, как раньше, казалось бессмысленным. После ухода Марвина чуть больше года назад они и так были только вдвоём. И Паша его всё меньше о чём-то спрашивал. А предлагать самому Андрею претило. Он не хотел навязываться. Видел же, что и так хорошо. Паша был рад увидеть друзей, собрав их всех вместе. Пусть погудит. Это его праздник.
Стены кирпичного двухэтажного дома сотрясались от музыки. Андрей терпеть не мог эти песни, всю эту клубную мишуру. Ему казалось, они с Егоровым перешагнули всё это ещё в их первую пятилетку, когда точно стало понятно, что их обоих подташнивает от вида других геев, и общаться с кем-то по принципу схожей ориентации — самое бестолковое, что только можно придумать. Хотя бы по той причине, что укреплять эти связи сексом никто из них не собирался, а пообщаться им в тех компаниях в общем-то было не с кем и не о чем. По крайней мере Андрею точно.
Он сам больше рад был тому же Ваньку-огоньку, которому дофига лет назад сломал челюсть, благодаря чему тот и сошёлся с Лерой. Правда, она спустя несколько лет разбила Вишневскому сердце, но зато это избавило парня от неподходящих ему отношений. Теперь-то он был счастлив. Приехал с какой-то девчонкой Алей, забавной такой, в очках и с косичками, светлыми в рыжину. Полной противоположностью Леры. Но это не выглядело, как бегство. Андрей видел, как они смотрят друг другу в глаза и переговариваются шепотом на ухо. Так могла выглядеть только любовь.
Завидовал ли им Андрей? Наверное, да. Хоть это было и неприятно признать. Хотелось ли ему так же вести себя с Павлом? Вряд ли. По крайней мере, не с тем, который сейчас перекрикивал Лолиту с её ублюдочным бронебойным хитом, популярным среди комьюнити только из-за того, что в него за каким-то хреном воткнули слово «ориентация».
Потыкав окурком в край банки и бросив внутрь, он отработанным жестом выудил из кармана пиликающий мобильный и принял вызов.
Звонила начальница. Крюков был с ней в отличных рабочих взаимоотношениях, что совершенно неудивительно, когда трудишься в компании почти с её основания. И пусть сам он скромно себя называл одним из её детищ, на деле Андрей давно стал человеком, благодаря которому всё работало и держалось. И его там ценили. А он отвечал взаимностью. Поэтому выехать на объект по срочной необходимости в свой выходной он не считал чем-то зазорным. Тем более, что у Егорова день рождения был вчера, а сегодня просто очередной выходной, в который он собирал у себя тусовку. Тусовку, в которой Андрею не находилось места.
Это, наверное, было странно — странно ещё и по той причине, что Крюков только сейчас достиг понимания этих своих ощущений, облёк их в слова, — он себя чувствовал неприкаянным, чужим среди старых друзей Павла, хотя сам с удовольствием с ними общался. Но стоило оказаться вне поля их зрения, как на него накатывало невыносимое острое одиночество, и хотелось сбежать куда-то. К тем, кому он действительно нужен. Хотя бы как специалист.
— Я тебя понял, Маш, сейчас выезжаю. Нет, ты меня совершенно не отвлекла. Да это сосед по даче, у него тут праздник какой-то, весь день орут, шашлыками воняют. Да всё в порядке, не переживай. В пробку точно не попаду. Доеду до места, проверю и наберу. Угу. Ну давай, до скорого.
Он положил трубку.
Почему ему было так просто договориться с Машей, но совершенно невозможно с Егоровым?..
С улицы долетел короткий собачий лай, и сердце смялось под свитером, словно пустая пивная банка.
Крюков себя никогда не считал способным на долгие обиды и злопамятство. Он головой понимал, что вернуть и исправить ничего не получится. И, скорее всего, Марв бы всё равно умер, не в тот день, так вскоре. Но если бы он в тот момент не уехал в очередную командировку, он бы не подписал согласие на усыпление, как это сделал Егоров.
Андрей помнил день своего возвращения, будто тот был вчера. Он открыл дверь своим ключом. В квартире было темно. Егоров спал на диване, обнимая подушку. По тишине и давящей атмосфере Андрей тогда понял, что произошло. Сначала они разговаривали вполголоса, но потом эмоции взяли своё — они поскандалили. Очень сильно. Егоров сбежал в квартиру напротив, и три недели они с ним не разговаривали.
Этот придурок даже не догадался заказать Марву индивидуальную кремацию! Он просто сдал его тело, и всё! На память остался лишь коврик на кресле, пустые миски на кухне в углу и игрушка, которую Крюков хранил теперь в ящике письменного стола. Стоило взять её в руки, и боль утраты всё так же пронзала сердце. Марвин был для него не просто питомцем. Он оказался одним из столпов, на котором держались их с Егоровым отношения. Умри он дома, у них на руках, всё было бы иначе. Но после такой его утраты, Андрей не знал, как дальше Егорову доверять.
И он замкнулся в себе. Больше не поднимал эту тему с Павлом, боясь сорваться, вместо этого записался на терапию и ходил исправно два-три раза в месяц, проговаривая до бесконечности одно и тоже. И это вроде бы помогало, но как-то слишком уж медленно и почти незаметно. Стоило вспомнить нарочно — глаза начинало колоть, а в груди спирало до тошноты. Ему хотелось орать от обиды, от злости, бессилия. Егоров не имел права так поступать. Он ему будто сердце вырвал.
Со временем пришли мысли иного толка. Он начал винить себя. Не надо было ему тогда уезжать. Пашка остался один, психанул и не справился. Он ведь на самом деле не желал Марвину зла, любил его так же сильно, ухаживал до последнего — делал ему уколы, массажи, мать напрягал, напоминая, чтобы пришла покормить к определённому времени. Но извиниться перед Егоровым за жестокие слова Андрей так и не набрался сил. Или смелости. Да Паша вроде бы в этом и не нуждался, сам всё прекрасно понял. По крайней мере, вёл он себя именно так.
Выкурив вторую подряд и затушив окурок, Андрей зашёл в дом. Хотел попрощаться перед отъездом. Он и не собирался надолго сваливать, только проверить, что там и как, и вернуться обратно. Ну пусть среди ночи, и что? Цветов по дороге купит. Давно он Егорову цветов не дарил. А тут повод всё-таки.
Дверь в просторную кухню оказалась закрыта, но даже с ней грохот музыки оглушал. Крюков невольно скривился, узнав с первых звуков и завывания исполнителя очередной древний хит, и приложился лбом к дверному откосу.
За дверью шумели — плясали и подпевали, но ярче всех для Андрея звучал, разумеется, Пашкин голос.
Какой артистизм, какая экспрессия!..
Раньше, совсем давно, Андрей в шутку (или не очень) начал бы у него допытываться, какие свои эмоции он вкладывает, когда поёт подобные песни, и что себе представляет. И он даже мысли не допускал, что Егоров мог петь всё это про них, про него, для него. А даже если и так, Крюкову было почти всё равно. Он был уверен, что Пашка всё это делает исключительно из желания разозлить, ведь занимался он этим в последнее время с завидным упорством.
Если в самом начале его ультиматумы и истерики Андрей списывал на страх утраты, желание близости и затянувшуюся инфантильность из-за беспечной в общем-то юности, то с годами, живя с ним бок о бок, он убедился, что эти черты у Егорова являются фундаментальными, а сам Егоров — эгоцентричный до мозга костей, капризный мудак. И если он выглядит для кого-то миленьким, тихим и смирным, то лишь потому, что он таким хочет казаться.
Егоров жил каким-то особым восприятием окружающего, со своими шаблонами и представлениями, на которые повлиять был не в силах никто, даже сам Андрей. Хотя, казалось бы, он имел на него (со слов самого Павла) такое влияние! Но с тем же Марвином он поступил так, как сам посчитал нужным, не спросив его, Крюкова, мнения. Хотя изначально это была его собака. И это всё чушь, что он ему не дозвонился, Андрей в тот день не получил ни единого сообщения о пропущенных, ни одной смс-ки, ни строчки в мессенджерах. Его мнение тупо проигнорировали, потому что он был немного за МКАДом. В калининградской области.
И да, командировки. Егоров их ненавидел. А то, что он жил столько лет без проблем и работы, смог доучиться без родительской помощи, да ещё и мать поддержал, что благодаря работе Андрея, они пол-Европы исколесили — об этом он почему-то уже не помнил. И не хотел понимать, что такую ответственность абы кому не передашь, потому что нет больше специалистов такого уровня. А если и есть, Крюков бы сам не отдал. Ему была интересна его работа, какого хера он должен себя запирать в четырёх стенах? Тем более, что отлучки были недолгими — дня по три, по четыре, максимум на неделю. Но нет, каждый раз по возвращении его ожидали не ласковые объятья и вкусный обед, а недовольная физиономия, пустой холодильник и грязь по углам, за что Крюков мог бы кого-то другого поколотить, но только не Пашку. Потому что как можно. Это же его Пашка.
А в самом начале как у них всё было здорово! Крюкову страшно и странно теперь было вспомнить, как будто он всё это видел в прекрасном коротком сне, который уже забывался.
Егоров тогда поступил с первого раза, Андрей, чтобы не побираться, устроился к Женьке в охрану, где проработал потом года два. Жили они бедновато, но так хорошо и счастливо, что сейчас в это даже не верилось. И Пашка почти с ним не спорил. Если только совсем чуть-чуть. Его всё устраивало. И Марв был совсем здоров.
Андрей почти сразу вернулся в свой парашютный Клуб, снова начал прыгать. Они поступление так и отпраздновали — первым совместным прыжком. Пашка орал как резанный и очень долго боялся открыть глаза. А когда открыл — не мог наглядеться на разноцветный закат и землю, простирающуюся где-то под их ногами, слегка закруглённую на горизонте.
На фотографиях, сделанных сразу после их приземления, оба они светились от счастья, выглядели почти пьяными. Крюков теперь терпеть не мог эти снимки. Они заставляли его ненавидеть себя за то, что он это не уберёг.
Наверное, с возрастом так начинали жить все — без страсти, без радости. И хорошо, если брак сохранялся. У Пашки вон предки вообще развелись, почти сразу после возвращения Андрея из армии. Оказалось, что батя его много лет жил на две семьи, что неудивительно с его постоянным отсутствием. Но Крюков же не такой, он за все эти десять лет ни единого раза на сторону не взглянул, для него остальные как будто в один момент превратились в зомби. Или в кактусы. В общем, во что-то совершенно для него сексуально непривлекательное. Егоров же, наоборот, привлекать начал с возрастом ещё больше, особенно возмужав и раздавшись в плечах. И это порою так контрастировало с его потребностью быть всегда в принимающей роли.
Ну, ладно, допустим, у Крюкова, тоже были какие-то стереотипы, но «в нашей паре ты супермен, а я принцесса» — это же перебор. А Егоров ему заявил это на полном серьёзе. То есть, он категорически не принимал, что у Андрея могут быть вообще-то разные желания, как любого нормального человека. В гробу он видал эти желания, они ему в хер не впились. Не вписывались они в его идеальную картину мира. И Андрей, проглотив это, больше к теме не возвращался, хотя ему было обидно невероятно.
Позже Егоров немного смягчился на этот счёт, и сам иногда подкатывал к нему яйца, и Крюков, для вида слегка поломавшись, его принимал и радовался каждый раз в глубине души, как ребёнок сладкому, но выплёскивать эту радость уже не стремился, и сам ни о чём больше не просил. Ему было неприятно ставить себя в зависимое положение. Всё-таки надо иметь какую-то гордость, а то так совсем раствориться недолго.
Со временем все их постельные отношения стали такими — холодноватыми, остранёнными, будто они занимались любовью не из удовольствия, а для галочки. А после смерти Марвина секс из их жизни почти исчез. Раз в пару месяцев кто-то из них пытался наладить контакт, но выходило хреново. Крюков не мог расслабиться, его начинало трясти, они ссорились, и разозлённый Егоров сваливал спать на диван или вовсе к матери. Унылые примирения на утро не приносили должного облегчения.
Растущее недовольство Егорова всё сильнее ощущалось физически, даже когда он его внешне не проявлял. И это, пожалуй, отталкивало Андрея сильнее всего.
Он понимал — они отдаляются друг от друга, чем дальше, тем больше. Но у него не осталось сил на выяснение отношений: ни моральных, ни даже физических. Крюков был полностью опустошён, и пустоту свою воспринимал, как спокойствие и уверенность в том, что он всё ещё контролирует ситуацию. Даже себе он не мог признаться, что просто боялся одной неудачной попыткой разрушить то, что у них осталось.
Он приоткрыл дверь, и воздух взорвался дружным нестройным воплем припева:
У-ле-те-ли на-всег-да-а-а-а-а-а!
Кучка подвыпивших мужчин и женщин, в основном их ровесники, скакали как кони по кафелю. Празднично накрытый стол придвинули вплотную к стене, чтобы освободить больше места. Паша, как Крюков и подозревал, отплясывал в самом центре. На раскрасневшемся от алкоголя лице блуждала расслабленная улыбка. Ему было хорошо среди своих близких друзей и коллег. И без Андрея рядом. Он плыл среди звуков, закрыв глаза и размахивая руками, и весь его вид вызывал желание подойти, обнять и присоединиться. Если бы не компания. Если бы не их очередная размолвка во время приготовления к приезду гостей. Если бы не эта чёртова песня. Если бы не всё плохое, что было до этого… Крюков закрыл дверь и вышел из дома, так и не попрощавшись. Он от души порадовался тому, что оставил машину на улице за воротами после того, как привёз со станции Антона и ещё нескольких гостей. Двойка с семёркой сверкнули ему на прощание в последних лучах заката. Едва совладав со слегка заржавевшим замком, Андрей смог закрыть калитку.***
Паша почувствовал странное, когда доиграла последняя песня Шуры́, и сторона его старой кассеты закончилась. За окнами крепко сгустились синие сумерки. Ирка с Анжелой тут же усвистали курить, прихватив с собой долговязого, стриженного под горшок Диму. Сашка, продолжая подпевать, с бутербродом в руке полезла менять кассету. Тоха внезапно втирал Але про новую книжную серию фантастики, причём как будто уже давно, пока её ненаглядный спорил о чём-то с язвительным рыжим Яшей Фетисовым — звездой их студии красоты и здоровья. Но Пашка уже знал прекрасно, кто из этой словесной баталии выйдет с победой. Спорить с Фетисовым было так же бессмысленно, как и пытаться забраться в салат, который Колян доедал, скукожившись над столом. Хотя Ванька сегодня был определенно в ударе. Он и выглядел очень даже (в отличие от школьной версии) — любо-дорого смотреть — высоченный вымахал, возмужал, стрижку сменил, отпустил бородку. И с девушкой наконец повезло, благодаря чему он теперь гораздо меньше язвил… Лера в последний момент извинилась и не приехала. Без обвинений, качания прав, без условий. Пашка не осуждал. Ей было стыдно перед Вишневским после того, что она натворила. Он её понимал. Но выбирать между ними и не позвать кого-то просто не мог. Он слишком сильно соскучился. А ждать ещё три года до «юбилея» не было никакого терпения. Мазнув по часам полупьяным взглядом, Егоров слегка удивился. Восемь часов. Где же его благоверный с тортом? Сбежал с брезгливой физиономией. Может, он спать завалился? Утром опять поссорились. Жаловался на головную боль. Наглотался таблеток. А МРТ за него должен делать, видимо, Пушкин. Пашка зарёкся с ним воевать на эту (и на другие темы), но иногда всё равно прорывалось. Так раздражало, что человек, взрослый, серьёзный, не в состоянии позаботиться о себе. Как будто он сдохнуть решил, вот серьёзно. Ещё и курит при этом, как паровоз. В горле знакомо голодно застрекотало, но Пашка сглотнул, не давая желанию расцвести. Он не курил при Андрее. Это было табу. — Ой! У тебя и Меладзе есть! — обрадовалась Сашуля, хихикая. — Это не мое! — тут же опротестовал Егоров. — Эт мамино! — Угу, рассказывай! — ввернул Колька с набитым ртом. — Небось дома плакат во всю стену! — Где он с розой в зубах! — поддержала его Саша, и они с Колькой дружно ударились ладонями. Егорова только и хватило, что на оттопыренный средний палец, и то один, потому что в заднем кармане джинсов завибрировал телефон. На экране, как и лет десять назад, сияло трогательное: «Дрюня». Может, ему поплохело в спальне или, наоборот, в кои-то веки соскучился? Пашка не смог сдержать улыбки при мысли, что с удовольствием бросит сейчас же гостей, чтобы «оказывать первую помощь». Он принял звонок с игривым: «Алло!», но уловил на фоне знакомый шум, и непомерно огромное подозрение заворочалось за грудиной. — Привет. Как дела у вас? Всё в порядке? У Пашки в одно мгновение заледенели пальцы. Он торопливо обогнул гостей, вышел на летнюю веранду (закрытую, но с большим количеством окон и без отопления) и прикрыл за собой дверь. Андрей явно ехал куда-то в машине, и что-то подсказывало Егорову, что не одной из ближайших проселочных дорог, а по большому шоссе. — Да. А ты где? — он продолжал улыбаться, но по инерции. И, видимо, напряжение в его голосе звучало достаточно явственно. Тишина в ответ будто схватила за горло, так неожиданно, что за ушами кольнуло. — Только не говори мне, что ты опять на работу, — сдавленно произнёс он. От горькой обиды в груди разгорелся пожар. — Неужели они до завтра не могли подождать? — Паш, давай без этого, пожалуйста, — устало вздохнул Андрей, и, судя по звукам, остановился на светофоре. — Давай без этого, окей, — согласился Егоров. Но всё равно не мог успокоиться, обидно стало до слёз. — Ты мог хотя бы сказать? Андрей, серьёзно. Кто так делает? У нас гости вообще-то, — напомнил с усмешкой он, чувствуя, как на ресницах уже собирается влага. Как ему стало мало хватать в последнее время. Он даже подростком такой плаксой не был. — Ты был слишком занят с гостями, я не хотел тебя отвлекать. — Какая херня! — взорвался Егоров. — Вот чё ты опять начинаешь? Вы там без меня с тортом не справитесь вдесятером или кого-то до станции надо подбросить? Так пусть Вишневский поможет! Я не обслуживающий персонал! — Да с чего ты взял вообще?! — на этот вопрос Андрей не ответил. Поэтому следующий: — Когда ты вернёшься? — прозвучал холоднее, чем, вероятно, следовало. — Я… блядь, придурок! Взял и подрезал, урод! Не знаю, когда я вернусь, — продолжил он раздражённо, спустя небольшую паузу. — Будет зависеть от ситуации. Если там всё хорошо, постараюсь успеть к полуночи. — А если не всё хорошо? — прошелестел Егоров. — Значит, поеду домой! Павел, не выдержав, рвано вздохнул. — Ну чего ты? Утром жаловался, что гостей укладывать некуда. Теперь не рад, что лежачее место освободилось. Ты же не с крокодилами там, а с друзьями. Сам говорил, что сто лет их не видел. Вот и отдохни как следует. Без меня вам будет только лучше. — Какой же ты… В этот момент из динамика послышалось рычание мотоцикла. — Что ты сказал? Не услышал. — Хорошей дороги! — выкрикнул Пашка в трубку и отключил связь раньше, чем из груди вырвался яростный рык. Опершись руками о стену, он глубоко задышал, чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями — гневом, обидой, голодной тоской. Только взамен ему им пришло бессильное, пугающее одиночество, как будто ему снова семь, и его потеряли на продуктовом рынке. Павел нахмурился, вытер дурацкие слёзы со щёк, швырнул телефон на старый диванчик, нагнулся и вынул из-под сидушки пачку Sobranie refine black, которую держал там на всякий случай. Зажигалка нашлась у подсвечника-маяка. Из приоткрытой створки окна потянуло сырой землёй и остатком дневного тепла. Погода разгуливалась. Через неделю уже обещали тридцать. Павел с трудом представлял, во что наряжаться к Вишневскому на день рождения, он уже слишком давно не ходил по приличным местам, а надевать почти новые драные джинсы к нему почему-то совсем не хотелось. Они у него для другого. Стоило первый раз затянуться, Ванька вломился к нему с вопросом, всё ли в порядке. Павел пожал плечами, глядя в окно. — Ты на кого-то ругался, или послышалось? — Ты бы за Алей лучше следил, а то ей Антон все мозги скоро вынесет. — Не вынесет, она крепкий боец, — усмехнулся Иван. — А вдруг у него такой приём соблазнения? — съехидничал Пашка, нарочно тыкая в больное место. — Да пошёл ты, — хмуро отозвался Вишневский, но вместо того, чтоб обидеться и уйти, наоборот, подошёл, засунув руки в карманы штанов. — Я ей доверяю. И ему тоже. — Доверие — это хорошо, — вздохнул Егоров и смиренно замолчал. Ему нечего было ответить на чужое спокойствие. Курево не спасало. На душе было пакостно. Его терзало, что Крюков уехал молча, как будто так и надо. И почему он решил, что без него будет лучше? Может быть, им и правда уже лучше врозь? Может, у них прошла любовь? Может, у Крюкова кто-то есть? Любовник или любовница. Эта его мозгоправка Полина. Или его начальница. Как её там, Маша, кажется? Которую Пашка за всю свою жизнь ни разу не видел. А Крюков ведь там уже долго работает, восемь лет. За это время можно ребёнка заделать и в школу отдать… Горло сдавило до тошноты. — Вы поругались? Он ведь уехал? — вновь подал голос Вишневский. — Тебе надо было следователем работать, — усмехнулся Егоров сквозь вновь подступившие слёзы. Главное, не разреветься при нём, а то совсем задница. — Ну поругались, и что? Откуда ты, кстати, знаешь, что он уехал? — Я видел, как он заглядывал в кухню, Ирка пришла, сказала, его машины нет. У вас всё в порядке? Куда он намылился? — На работу, — неохотно ответил Павел. Ему не хотелось изображать из себя брошенку и обиженку, но как-то оно само получалось. Непроизвольно. Выдыхая остаток дыма, он затушил сигарету об алюминиевый откос, закрыл окно и засунул бычок поглубже в карман. Не хватало ещё, чтобы Крюков узнал, что он сигаретами балуется, нудеть потом будет неделю. А, может, и месяц. — И часто он так на работу мотается в выходные? — Вань, отвали, а? — устало его попросил Егоров и улыбнулся. Он мог бы ещё раз напомнить про девушку, за которой нужно следить, но не стал. Нафига? И так видятся редко, зачем отношения портить? — Чё ты пристал вот? — Ванька насупился и промолчал. — Мне очень приятна твоя забота, правда, — добавил Егоров, заметив это, и, взяв его под руку, потянул за собой на кухню, но он тут же выпутался. — Да не в заботе дело! — А в чём? Травму свою отрабатываешь? Пашка не помнил, откуда он это выражение подцепил, может, какой-то подкаст прослушал, а может, Андрей ему что-то такое однажды сказал, но предположение его угодило в цель, и он это понял по реакции. — Ой, да пошёл ты! — взбрыкнул Вишневский, вспыхнув, и вернулся на кухню. — Надо же, — удивлённо хмыкнул Егоров вслед. Ему показалось забавным, что он угадал. И почему-то вновь захотелось курить. Пообещав себе, что на сегодня это последняя, он вновь вернулся к окну. — Дрюнь! Ну давай скорее, ещё одна! Ты всё пропустишь! Стояла тёплая августовская ночь. Лето первого курса, второе их лето в совместной жизни. Пашка с Андреем специально вырвались на выходной на дачу, чтобы полюбоваться падающими звёздами. «Персеидами», — поправлял Андрей, а Пашка никак не мог запомнить название. Они распахнули одно из окон на втором этаже и расстелили толстое одеяло на подоконнике и небольшом участке крыши веранды прямо под ним, где Пашка уже развалился, накрывшись вторым одеялом. Марвин, конечно, был с ними, крутился, скакал по дивану, пытался запрыгнуть на подоконник, но Пашка ему не давал, боясь, что тот свалится с крыши на землю и расшибётся. В качестве компенсации он осторожно подкармливал пёселя сыром, стараясь, впрочем, не перебарщивать, и подначивал: — Пойди, посмотри, что там Крюков делает, м? Пёс со своей псячьей радости нёсся в ванную, где мешал Крюкову воевать с шампанским. — Ну ты чего там? — выкрикнул Пашка, услышав ругательства. — Да пробка эта дурацкая никак не даётся! Это был Krug vintage, которую им подогнал не кто-нибудь, а Женёк. Пашка-дурак не знал ещё в тот момент, чем дорогое шампанское отличается от дешёвого. — Может, тогда ну её? — Ну здрасте! А чем ты тогда отмечать собираешься? Тыквенным соком своим? — А почему бы и нет, — улыбнулся Егоров. Тогда он на эти подначки не обижался. В этот момент прозвучал заветный хлопок, и Марвин залился пронзительным лаем. — Ура! Ты ещё одну пропустил… Крюков вернулся из ванной. Он снова был с андеркатом, по дому ходил в футболке и шортах, и Пашка хотел его, глядя на голые ноги, ежесекундно. — Марвин, назад! Лежать. Лежать, я кому сказал? Вот, молодец, — он ловко взобрался на подоконник и свесил на крышу ноги. — Я уже тут. Подставляй. — Бокал? — улыбнулся Егоров и, запрокинув голову, ткнулся головой ему в колено. — Или рот? Андрей ненадолго завис, глядя ему в лицо с той особой, многообещающей улыбкой, от которой по телу бежали мурашки. — Когда ты так делаешь, мне хочется бросить всё… — Прям всё-всё? — Егоров развязно ему ухмыльнулся и, поцеловав ногу, снова поймал его взгляд. Андрей почти не изменился в лице, разливая шампанское по бокалам. — Прям всё-всё, — мягко ответил он, почти что не передразнивая. — И завалить тебя прямо на крыше на радость соседей. Пашка на это громко расхохотался, и Марвин залаял в ответ. — А ты там чего активизировался, активист? Ну-ка спать иди. Марвин! Место! — Когда ты им так командуешь, мне хочется пойти на место вместо него, — вздохнул Егоров и пригубил глоток. — По-моему, кто-то уже без шампанского пьяный. Крюков спустился на крышу и обнял его, прижимая к себе. Было так здорово полулежать с ним в обнимку, смотреть на звёздное небо и пить шампанское. Даже кривой рубероид под задницей не напрягал. — Просто я очень тебя люблю, — прошептал Егоров, вжимаясь плечом в грудь, и улыбнулся, почувствовав губы на ушной раковине. — Я тебя тоже. — Как бы я хотел, чтобы вот так у нас было всегда. — Хочешь — значит будет, — уверенно ответил Андрей, и их бокалы с шампанским звонко чокнулись друг о друга… Павел не знал, почему вдруг вспомнил об этом вечере. Теперь эти воспоминания выглядели как издёвка. Легкомысленные обещания. Глупые мечты… В глазах вновь противно кололо. Он не находил себе места. И в жизни Андрея тоже. Паша как будто где-то сломался в пути оттуда сюда, и теперь был бракованный, но что исправить в себе, как будто не понимал. Да не только в себе, в Крюкове тоже. Оба они изменились, и не в лучшую сторону. Начали ссориться по пустякам, придираться и разучились слушать друг друга. А началось всё ещё до Марвина. Раньше бы, очень давно, вот тогда, Пашка сказал бы Андрею, что он ему очень-очень нужен. Что ему одиноко без него, даже рядом с друзьями ему неуютно, когда его нет. Но не теперь. Пашка ему это столько раз говорил, что эти слова просто истёрлись, лишились всякого смысла. И на всё у Крюкова была одна отговорка: он потеряет работу, если не будет выполнять свои обязанности. Упёрся в эту работу лбом, и ничего видеть не хочет. Он даже отпуск там взять больше не мог, заболеть не мог, потому что его некем было бы заменить. Да на кой чёрт нужна такая работа? Это же рабство самое настоящее… К тому же и Пашка уже давно получал неплохо. Пусть меньше Андрея, но им бы хватило. Они бы справились. Но говорить было бесполезно. Крюков воспринимал все его аргументы, как капризное нытьё. Он захлопнулся перед Пашкой, и тот, как ни пытался, не мог до него достучаться. А как он скучал по Андрею порой, аж до воя. Так хотелось вновь прикоснуться к нему, обнять. Но он ощущал неприязнь к себе на физическом уровне большую часть времени и не решался даже пальцем его коснуться. Так не могло продолжаться вечно, но длилось уже почти целый год. Пашка совсем потерял надежду на то, что однажды у них всё будет, как прежде… Дверь приоткрылась, к нему заглянул Антон. Судорожно вздохнув, Пашка утёр лицо и затушил сигарету. — Мы тебя потеряли! — радостно произнёс Антон чуть громче обычного, видимо, уже успел наклюкаться. — Сашка доела салат с морепродуктами… Из кухни в ответ на его обвинение донеслось: — И ничё не весь! Там ещё три ложки осталось! Стукач! Но наблюдательность всё же взяла своё, Тоха вгляделся в его силуэт и, понизив голос почти до шёпота, с лёгкой тревогой спросил: — Паш, ты в порядке? Не знал, что ты куришь… — Крюкову не говори. Егоров отправил окурок в карман к первому. Оставив окно открытым, он подошёл вразвалку к Антону и неожиданно крепко обнял одной рукой за шею, другой за талию. От старого друга приятно пахло телесным теплом и шампунем. Как Пашка соскучился по такому простому родному теплу. Не удержавшись, он покачнулся вперёд и навалился всем телом, на растерявшегося Антона. Тот только охнул ему в плечо. — Ка-ажется, я не вовремя, — нервно хихикнул он, видимо, чувствуя через две пары штанов отнюдь не дружеское приветствие, которое даже для Пашки стало сюрпризом. Но подобные ситуации его давно перестали смущать. — Ты всегда вовремя, — Павел чуть отстранился, широко улыбаясь. Было забавно смотреть, как тохины щёки покрываются алыми пятнами от смущения. — Э… Ты чего? Их носы почти соприкасались, тут было с чего смущаться, но только не Пашке, который происходящее воспринимал, как весёлый розыгрыш. Не меняя выражения лица, всё с той же улыбкой Егоров придвинулся ещё ближе. Тут Тоха не выдержал и, отвернувшись, завыл в приоткрытый дверной проём. — Ва-а-ань! Помогай! Дверь распахнулась почти моментально, и выражение лица у Вишневского стало поистине шедевральное. Пашка расхохотался и не успокоился, пока их с Антоном не вытащили из проёма едва ли не за уши. — Вишневский, дружище! — изображать из себя ещё более пьяного, чем он на самом деле, всегда получалось отлично. Если бы существовала такая дисциплина, он бы в ней занял первое место. — Давай с тобой выпьем на брудершафт! Ванька скривился, отбросил его и вытер руку об Кольку, стоящего рядом. — Ну тебя нафиг, придурка, ещё целоваться с тобой! — Недотрога! — Я с тобой выпью, Пашуня! И поцелую! — Ир, он же гей. — Ну и что? Я тоже! — Ты мне не говорила… Ой! — Так ещё не вечер, красавица. — Ты руки-то не распускай, у неё парень есть! — Ты, что ли? — Может, и я! — Третьим будешь! — Ну началось! Содом и Гоморра! — Мы и тебя позовём. Наблюдающим! — …А есть ещё буженинка? — Ты что сюда, жрать приехала? — А что разливать — шампанское или вино? — Егорову минералку, он уже, кажется, всё… — Паш, ты в порядке? Он понял вдруг, что опустился на стул, когда голоса вокруг затихли. — Музыку! — вскрикнул Егоров, что было силы, чтобы унять внезапную дрожь, идущую изнутри. — Я хочу танцевать! — всё, что угодно, лишь бы не думать о том, в какую бездонную пропасть катится его жизнь.***
Тусклые сумерки разбудили его в пять утра проливным дождём. Виски и затылок снова ломило от боли. Андрей разлепил глаза, и ту же секунду воспоминания прошедшего дня и беспокойные мысли хлынули в голову нескончаемым водопадом. Он тяжело вздохнул и сел на кровати. Зачем он сказал Пашке, чтобы кого-то с собой положил? А если с ним этот Фетисов ляжет? Ух и не нравился он Андрею! Скользкий, как рыба. Как большинство коллег из салона. Андрею вообще эта их богадельня не нравилась. Пашка, похоже, единственный был, кто там работал в полную силу, потому что уставший домой приходил. Остальные же день через день мотались по клубам, вываливая в инстаграм гигабайты фоток. И половина салона — сплошные пидоры. Будто их в клубе же и подобрали. Может, Андрей и ворчал, как старик, но такого подхода к поиску персонала он не разделял. А Пашку как будто всё это устраивало. Ясное дело, ему в государственной клинике, как начинающему специалисту, платили меньше, а тут и стоимость сеансов значительно выше, и чаевые можно отхватить за красивые глаза. Но только ли за глаза их давали, Андрей почему-то уверен не был. Нет, он в Егорове не сомневался, но мысль, что кто-то мог по нему мусолить гадкими сальными взглядами, доводила до бешенства. И Пашкино: «Брось, да кому я там нужен?» — ни разу не успокаивало. Крюков вообще-то ревнивым себя не считал, но если вопрос заходил о работе Егорова, мог превратиться в берсерка. Где-то совсем глубоко внутри. Снаружи при этом держа лицо тяпкой, чтобы не опозориться. Но иногда накатывало проклятым собственничеством с такой силой, что хотелось послать все обиды к чёртовой матери, подмять Егорова под себя, как в старые добрые, и вытрахать из него все мозги. И хорошо, наверное, что это случалось, когда Пашки не было рядом. А, может, и не хорошо. А, может, Егоров его потому и бесил, что хотел к себе хоть какого-то внимания заполучить?.. Что же они со своей жизнью делают?.. Десять лет вместе, а разговаривать через рот так и не научились. Или забыли как. Андрей ведь Полине больше сейчас рассказывал, чем любимому мужу. Он даже забыл, когда его в последний раз называл любимым. Разве это нормально? А что, если им, и правда, куда-то уехать? В ближайшие несколько дней не получится, правда, там ведь командировка… Хотя кто сказал, что Егоров не может его подождать до вечера в номере или самостоятельно погулять по музеям? Если захочет, конечно… Вот что Андрея ещё тормозило — «если захочет». И получать отказ уже он не желал. Поэтому и не спешил предлагать. Пашка, избалованный заграницами, вряд ли польстится на города золотого кольца или чуть дальше. Ему ведь, небось, Байкал подавай или модную Териберку, или сопки Камчатки. А Крюкова в ближайшее время туда не отправят… Но Нижний ведь тоже хороший город. Крюков там был уже несколько раз. Да и потом, если Пашка действительно хочет быть с ним вместе, ему должно быть совершенно плевать, в каком именно. Набравшись решимости, Крюков открыл спящий чат. Последние сообщения о том, что он поздно закончил и едет домой и что послезавтра опять уезжает на несколько дней, висели прочитанными, но без ответа. Обиделся. Или так накидался, что не ответил. Хотя он бы голосовое тогда записал. Писать или не писать? Крюков вдохнул и, не выдыхая, набрал: «Хочешь со мной послезавтра в Нижний на четыре дня? Днём буду занят, но вечерами весь твой», — и, тяжело выдыхая, отправил. И почему-то на сердце стало очень легко, хоть и волнительно. Но это переживание было приятное. Давно забытое, как пузырьки от шампанского где-то в груди. Он улыбнулся Пашкиной фотке в профиле, погладил его по лицу большим пальцем, сходил на кухню, попил молока, вернулся обратно в кровать и уснул сладким и неподвижным сном.***
Павел приподнял голову над подушкой и, убедившись, что он в кровати один, тяжело вздохнул. Видимо, Крюков закончил поздно — решил на дачу не возвращаться. Что ж. Он так и знал. Был к этому готов. Ничего нового. Пашка вчера разозлился так сильно, что, кажется, выпил чуть больше, чем мог донести на ногах до кровати самостоятельно. Последним, что он запомнил, было испуганное лицо Алины, когда он свалился ей прямо под ноги с лестницы. И крепкую хватку Вишневского. Точно. Видимо, он из них был самый трезвый. От воспоминания о том, как его отскребали от пола и волокли на себе, губы Егорова медленно растянулись в довольной улыбке. В доме стояла мертвецкая тишина. Тиканье стрелки в старом китайском будильнике действовало на нервы. От него почему-то дико хотелось поссать. Паша пошевелился, выпутал ноги из одеяла и медленно сел. Оказывается, он уже (или ещё) был в джинсах. Очень удобно, не надо искать, чем прикрыться, чтобы пройти мимо спящих. Хотя чего от них прикрываться, если они в самом деле спят — непонятно. Что интересно, выше пояса он оказался голый. Наверняка Антон над ним сжалился и облегчил существование (с похмелья Егорова дико жарило каждый раз, градусов до сорока). Ванька бы в жизни его раздевать не полез. Как будто боялся, что Пашка его своим гейством заразит. Он даже трубку намедни брать у него отказался, когда ждали доставку, просил включить громкую связь, чтобы не прижиматься щекой к поверхности, к которой только что прижимался Егоров. Придурок. От внезапного воспоминания о телефоне его окатило волной настоящей паники. Пашка, кряхтя, встал с кровати, пощупал штаны, оглядел беглым взором тумбочку и постель, схватил одеяло, задрал его выше, залез под подушку и под кровать, и только тогда вспомнил, как накануне забросил его на диван на веранде, и больше не брал в руки. В голову тут же ударила тошнотворная боль. Хорошо хоть грудь при этом разжало. Наверняка, он там до сих пор и валялся. Может, и разрядился уже. А вдруг ему Крюков не дозвонился и потому не приехал? Кляня свою невоздержанность в алкоголе на все лады, Пашка нашёл зарядку в своём рюкзаке, набросил на плечи первую попавшуюся толстовку, вышел из спальни и на мгновение замер. На разобранном кое-как застеленном простынёй диване лежали Дима, Анжела и Ирка, причём последняя в середине, почти на Анжеле сверху, а Димка свернулся в углу, поджав ноги, как сирота. Рядом, на разложенном кресле, спал рыжий Яша, что лишь добавляло пикантности ситуации. Пашка на это довольно хмыкнул и как можно тише спустился по деревянной лестнице на первый этаж. Кафельный пол был ужасно холодным, но это отлично будило и приводило в чувства. Посетив туалет, Егоров буквально на автомате наполнил стакан водой, закинул туда сразу два аспирина, залез в холодильник, урвал кусок колбасы и с зарядкой на шее вышел на веранду. Белое небо ударило светом по воспалённым глазам. Павел беззвучно выругался, жмурясь, дожёвывая колбасу, и опрокинул готовый раствор с лекарством, чтобы скорее избавиться от навязчивого похмельного синдрома. Здесь было сыро, холодно. Павел решил-таки влезть в толстовку, но та оказалась крюковской. Тянуть на себя её было бессмысленно — вещи Андрея были ему малы на размер, а то и на два. Пашка не удержался, понюхал ворот. Почти не пахло. Досадно. Он всё равно потёрся о ткань щекой, набросил толстовку обратно на спину, надел капюшон на затылок и завязал рукава на груди слабым узлом. Это было лучше, чем ничего. Воткнув в телефон зарядку и вынув из-под диванчика сигареты, Егоров с большим удовольствием закурил и разблокировал спящий экран. Может быть, там и были какие-то уведомления от Крюкова, но первыми бросились Паше в глаза пропущенные от матери. Беспокойно цокнув, взглянув на часы, он счёл, что звонить слишком рано, но сделал себе пометку, набрать ей хотя бы в десять. Если опять не забудет. Несмотря на близость территориальную (они ведь всё ещё жили на одной площадке, в квартирах напротив), Пашка в последние месяцы общения с матерью будто бы избегал. Это происходило само собой, непроизвольно. Просто ему стало некогда ей звонить, вот и всё. Он был уверен, случись что-то важное, мать наберёт сама. А ему действительно было некогда. На работе заваливали. Клиентов прорва. Егоров едва доносил домой ноги. И уставал так, что слышать ему никого не хотелось. Даже противных мыслей в собственной голове. Телефон тренькнул. Поверх остальных всплыло уведомление о сообщении: «Проснулся, гулёна? Я наберу?» Щёки и уши Егорова обдало жаром гнева, страха, постыдных воспоминаний. Именно тех, от которых он постоянно теперь стремился отгородиться, тех, что его разделили с Андреем и матерью, благодаря которым он так хорошо понимал теперь Леру…***
Пашка не собирался этого делать. По крайней мере первый раз так уж точно. Просто так получилось. Андрей уехал в очередную командировку, а он пошёл на концерт и к своему удивлению, встретился там с Романом Сергеевичем Зориным — управляющим их салона, которого Ирка-зараза звала за глаза просто «Геичем» и говорила, что метку на нём ставить некуда, а бабца его фотомодельная ему лишь для отвода глаз. Зорин действительно был немного излишне не по-натуральски горяч — высокий, плечистый блондин, похожий на шкаф, мужественный, с глубокой ямочкой на подбородке, таким же глубоким голосом и глазами побитой собаки. И невеста у него действительно была, и, по слухам, он очень долго её добивался. Пашка даже встречался с ней как-то на корпоративе. Эта Кристина выглядела потрясающе, но вела себя так искусственно-любезно, что начинало подташнивать. Как потенциальный партнёр, Зорин Павла не интересовал. В конце-концов, у него был Андрей. Ну и что, что у них проблемы. Это же их проблемы, они их разрулят. Однажды. Когда-нибудь. Наверное. По крайней мере Егоров на это очень надеялся. Да и со стороны самого начальника никаких знаков внимания он особо не замечал. Ну как. Проскакивали порой в разговорах шутейки двусмысленные про массаж простаты, но и всё. Да так все у них на работе друг с другом шутили. Если там полсалона педиков, чему удивляться? Пару раз Зорин присел за обедом за Пашкин стол, поговорили немного. Как-то он лично ему принёс завтрак, узнав, что тот не ел дома, а Егоров сходил за кофе в ответку. Ну и всё на этом. Но, наверное, всё-таки было что-то ещё. Какие-то взгляды, которые Пашка никак не хотел для себя интерпретировать, те же дурацкие шутки, интерес к нему со стороны Романа. Интерес. Вот, наверное, что его зацепило. Андрей, разумеется, тоже интересовался, как у Егорова на работе дела, как он питался в его отсутствие, но выражение лица при этом было такое, как будто он всё это делает из чувства долга перед родиной, а не по любви. Пашку такое злило, и он огрызался, и они ссорились, не понимая из-за чего. А с Зориным этого не было. Роман его слушал с улыбкой и чуть ли не в рот заглядывал. Пашка смущался от этого, но ему было ужасно приятно. Он оживал от проявленного к нему интереса, хотелось рассказывать больше. И даже не было интересно, насколько внимательно Зорин слушает, лишь бы просто делал вид. Так он, наверное, выболтал про концерт. Пашка был удивлён, заметив в толпе Романа, и ещё больше, — услышав, что тот явился один. Они сразу выпили по коктейлю на радостях, а потом ещё, и ещё, пока Егоров не накидался на нервной почве, а когда в разношерстной толпе в танц-партере Роман крепко обнял его со спины, Пашка понял, зачем он сюда пришёл, но отшивать его почему-то не стал. Ему стало приятно. Внимание со стороны совершенно постороннего человека, совершенно чужого, не-Андрея, опьянило сильнее, чем алкоголь. И Пашка решил тогда — будь что будет, как он всегда решал. Они плавно качались в такт музыке на медляке, а когда ритм сменился, а прикосновения Зорина стали куда откровеннее, Пашка не выдержал, взял его за руку и отвёл в туалет. Ему очень мало, что с того раза запомнилось — звон пряжки, дрожащие пальцы у входа, пытающиеся смазать, член, с непривычки толстый, тяжёлый, как дубина, двигался в нём так быстро, что Пашка кончил уже через полминуты, а потом просто висел, зацепившись пальцами за край перегородки, и подвывал, оттопырив задницу, пока чужая рука зажимала его распахнутый рот. В первый раз он решил, что забудет об этом. Мало ли с кем не бывает по пьянке. Хотя он себе и представить не мог никогда, что изменит Андрею. Само это слово — измена — он к себе не относил. По его мнению, это Андрей ему изменял, не проявляя должного интереса к семейной жизни. Поэтому он посчитал своё право на месть использованным и на этом закончил дискуссии с совестью. Второй раз случился столь же внезапно, как первый, но уже на работе. Пашка давно просил заменить в его кабинете лампы, но из-за плотного графика салона днём это сделать не удавалось, и Зорин, как управляющий, ничего не придумал лучше, чем заказать бригаду на время после закрытия. А караулить рабочих остался, конечно же, Пашка. Он выпроводил бригаду и уже собирался домой сам, как дверь салона открылась, а на пороге возник Роман. Пашка сказал ему нет. Он решил для себя, что больше не сделает этого. Но Зорин буквально смёл его, лапал за задницу и не только, пыхтел ему в ухо, клялся, что бросит невесту, что любит его невозможно, что он для него всё сделает, что мечтал о нём долго-предолго… И Пашка поддался и уступил. Как он себя ненавидел за это после. Как он ревел в душевой кабине в салоне. Ещё от того ревел, что ему после ехать ложиться под бок к Андрею было словно серпом по яйцам. Он не считал себя праведником, но такого дерьма от себя самого он тоже не ожидал. И поклялся себе, что Романа пошлёт после этого на хер, не будет его больше слушать, а, если понадобится, уволится. Найти работу с его квалификацией труда особо не составляло. Но, доехав домой на машине начальника, вернувшись в их с Андреем квартиру, он обнаружил, что благоверный его уже спит, нисколько не беспокоясь о том, как он там среди ночи сидит на работе. Ещё раз приняв душ для вида, Пашка пришёл и лёг в кровать рядом с Крюковым, оставив включённым ночник. Он смотрел в потолок и думал о том, что с ним происходит, о своей жизни, чего он хочет, кем видит себя через пять, десять лет, а, главное, с кем. — Егоров, ну чё за херня? — проворчал Крюков, не повернувшись, Пашка аж вздрогнул от неожиданности и того, каким его тон показался холодным и пренебрежительным. — Гаси свет. Завтра вставать в срань. И тогда Пашка первый раз в жизни сказал это. Про себя, мысленно, но он отчётливо произнёс: «Я тебе изменил». Он знал, что Андрей ничего не услышит, но ждал, что почувствует, повернётся к нему, спросит, всё ли в порядке, и Пашка ему всё расскажет. И будет скандал, конечно, но Пашка ему всё-всё объяснит, и они найдут силы начать всё с начала. Но Крюков только вздохнул и натянул одеяло поверх головы. И на пожелание спокойной ночи ни слова Егорову не ответил. Пашке стало обидно. Не потому даже, что Крюков прямо сейчас на него внимания не обращал, а потому, что тогда обманул. Он говорил ведь в начале их отношений, что будет любить всегда, чтобы с ними ни произошло. А с ними ничего особенного и не происходило. Жизнь, как у всех, как она есть. Просто Крюков совсем перестал на Пашку смотреть, как раньше. И началось это после ухода Марвина, когда Крюков связался с этой Полиной — психологом. Пашка не видел её никогда, но уже готов был все космы повыдергать. Он не понимал, почему Андрей даже не попытался сначала с ним обсудить, просто поставил его перед фактом: он теперь ходит к терапевту раз в неделю. Не слишком ли часто? И что там за терапия такая, если Андрей от неё каждый раз возвращается всё холоднее и холоднее. Где-то в прихожей чуть слышно блямкнул Пашкин телефон. Тихонько встав с кровати, Павел пошёл в темноте по квартире. Может, Андрей в натуралы решил податься, как этот Геич. Мало ли, что там в его голове повернулось. Кажется, Пашка даже за ним замечал иногда, что Андрей нет-нет, да засмотрится на девчонку. Трубка нашлась на трюмо. Пришла СМС-ка. Пашка её прочитал, и всё нутро обожгло. Он вспомнил, как парой часов до этого сам подставлялся, размазавшись по массажной кушетке, крича на весь кабинет, и голова закружилась от возбуждения. С широкой улыбкой он написал ответ. Ну и что, что он изменяет? Андрей первый начал. А если они изменяют оба, значит, у них всё по-честному, подумал Егоров и с чистой совестью отправился спать. Но быть таковой постоянно она всё равно не могла. И чем дольше они встречались с Романом, тем хуже Егорову становилось наедине с собой. Ему стыдно стало смотреть в глаза матери. Казалось, теперь поперёк его оба написано жирными буквами: «Я как отец. Облей меня грязью». С Андреем же, наоборот, Пашка стал вести себя сдержаннее. Если раньше своё недовольство он позволял себе выплеснуть в идиотской истерике, то теперь начал больше беречь его нервы. Да и свои заодно. Только вот спать каждый раз ложиться боялся. Вдруг его Крюков обнимет во сне, а Пашка чего-то сболтнёт… При мысли об этом его накрывало паникой. Егоров присел на успокоительные. Которые, в общем-то, нежелательно было мешать с алкоголем. Но он никогда не искал лёгких путей. Он много раз порывался Зорину написать, что между ними всё кончено. Но почему-то не делал этого. Может быть, из-за взгляда побитой собаки, а может быть, из-за секса. Трахаться с ним было здорово. Пашка себя забывал от кайфа. С Андреем было совсем не так. Да с ним в последнее время вообще никак не было. Он даже забыл, когда его Крюков в последний раз обнимал. А Пашка был очень тактильный. Ему постоянно требовались объятия, прикосновения, хотя бы тёплые взгляды, как подтверждение того, что он всё делает правильно, не лажает. Но, должно быть, в глазах Андрея он облажался по полной, если тот даже смотреть на него не мог. — Скажи, а тебя совесть не мучает? — спросил он как-то Романа. После очередной жаркой встречи в отеле они валялись в скомканных простынях, и дым сигарет, завиваясь, струился к высокому потолку, украшенному старинной грузной лепниной. — Нет. А должна? — спокойно ответил тот. Пашка с сомнением на него покосился, мол что ты такое. Зорин ему усмехнулся, лёг на спину, отнял почти докуренную сигарету и затянулся. — Я же тебе говорил, — произнёс он на выдохе, — я её брошу ради тебя. Только скажи. — То есть, ты ждёшь, когда я скажу? — Ну да, — Зорин пожал огромным плечом. У Пашки жопа была почти такой же в обхвате. — А если я никогда не скажу? Зорин поднял на него свой собачий взгляд. — Ты его любишь, что ли? Пашка не мог продолжать смотреть ему прямо в глаза, отвернулся. За окнами падал снег. — Люблю, — прошелестел он тихо и неуверенно, но сердце в ответ на слова потеплело робкой надеждой. — Зачем тогда спишь со мной? — вопрос прозвучал без грубости, без претензий, даже с какой-то странной заботой. — Потому что с ним не могу. Зорин вздохнул, затушил сигарету, а потом резко встал на колени и дёрнул Пашку за ногу к себе. Проехавшись на спине на кровати, Егоров застыл в ожидании, с тревогой уставившись перед собой. Но Зорин ему улыбался, как и всегда. Он упёр свои мощные руки по обе стороны от головы и навис над Егоровым. — Ну тогда я буду стараться за двоих. Пашку это тогда рассмешило и очень тронуло. — Придурок, — лягнул он Романа ногой и тут же поплыл от навалившейся нежности. Это был их последний раз, после которого Павел действительно начал ему отказывать и избегать личной встречи. Видимо, Зорин понял его состояние и не особо настаивал, но продолжал регулярно ему написывать и названивать, не позволяя забыть о себе надолго. Паша торопливо докурил, вздохнул пару раз для храбрости и набрал ему сам. Пора было с этим кончать. Роман принял вызов мгновенно, будто сидел с трубкой в руке. — Привет, — мурлыкнул динамик. — Как отпраздновали? У Пашки по позвоночнику прокатился знакомый томительный ток, который теперь раздражал, как заноза в пятке. — Привет, — процедил он сквозь зубы как можно тише. Он не хотел, чтобы эти разборки слышал весь дом. — Отлично. — Я и смотрю, на звонки, сообщения не отвечаешь. Голова не болит? И ни намёка в голосе, на то, что он взялся бы полечить или просто соскучился. Этот продуманный гад всегда знал, что надо сказать и когда. — Моя голова в последнее время может болеть только из-за тебя. — Разве такое возможно? Вчера меня с вами не было. И заметь, я совсем не пеняю, что ты позвал всех своих друзей из салона, кроме меня. — А что ты сейчас, блядь, делаешь? — вспыхнул Егоров. — И как ты себе это представляешь? Познакомься, Андрей, это Роман Сергеич, мой менеджер? Ой, да, совсем забыл, ещё он меня поёбывает? — Можно и так. — Ты издеваешься надо мной?! — Нет. — Я тебе говорил, что никогда не пойду на это! Никто не должен узнать! И «никто» — это значит никто! Даже ёбаный священник в церкви, которую ты посещаешь по праздникам! — Я всё готов бросить ради тебя. — Мне от тебя ничего не надо! — отрезал Павел. — Просто оставь нас в покое! Ты уже сделал достаточно. Я так больше не могу. — Если бы твой Андрей и правда тебя любил, я бы не смог к тебе подступиться. Знаешь, ты слишком гордый. Если бы ты не нуждался во мне, ничего бы и не было. Егоров почувствовал, как в каждой жиле его закипает бешеный первобытный гнев. — Как ты узнал его имя? — Ты сам только что сказал, — усмехнулся Роман. — Не смей больше никогда произносить его имени вслух, это во-первых. А во-вторых, если ты ему хоть слово скажешь, я тебе сам глотку вырву. Зубами. Ты меня понял? Ответом была тишина. — Ты. Меня. Понял? — раздельно, чуть тише, но с ещё большей яростью прорычал Павел. — Понял, — глухо отозвалась трубка. — Вот и отлично. Пашка прервал звонок. Телефон приземлился в угол дивана. В груди невозможно кипело, как раскалённая лава, как кислота, разъедая плоть. Пашка вздохнул и завыл, закрывая глаза, пытаясь вдавить их руками поглубже, чтобы они нахуй лопнули и не смотрели больше по сторонам, не зарились на других. По алым щекам побежали горькие слёзы. — Сука! — рявкнул он. Точно уже на весь дом от невозможности сдерживать столько боли. — Сука, сука, сука ебливая, ненавижу тебя… Чтоб ты сдох, скотина… Чтоб ты сдох… Проклятия летели с шепотом к потолку, но оседали ему на плечи. Он проклинал самого себя. Этим нельзя было ничего исправить. Его словами нельзя было искупить вину. Но они были всем, что у него осталось. Жесткое отвращение к собственной сути, к телу, которое он преподнёс другому, не-Крюкову, чужому ему человеку. К будущему, которое виделось теперь совершенно непредсказуемым. Может быть, в эти секунды, когда его тело парализует страхом, Геич звонит или пишет Андрею и сообщает ему об их отношениях во всех подробностях. Павел в одном был уверен — будет скандал до небес, с тяжёлым, болезненным выяснением отношений. Но, может, Андрей хоть тогда поймёт, как Пашке было трудно в его отсутствие? Должен же он хоть когда-то это понять. Невозможно всю жизнь вести себя, как ледышка, а после не понимать, откуда ноги растут у измены? Он себя не оправдывал. Он принимал свою долю вины, но воспринимал её именно долей. В любых семейных проблемах всегда виноваты двое. А мама тоже тогда виновата в том, что отец врал ей всю жизнь? — гаденько засвербило в его голове. И Пашка ответил на это: нет. Только отец во всём виноват. Жил на два дома. И продолжал бы, если бы Пашка с Андреем не съехались. Тогда недовольство с презрением перевесили, и он сообщил, что подаёт на развод. За два месяца до Пашкиного восемнадцатилетия. Не мог подождать до конца марта, мудила! Сколько позора мать пережила в суде, пока их разводили! Ведь для неё это было новостью — неожиданной и убийственной. Всю свою жизнь она думала, что у её благоверного просто такой характер — отстранённый, холодный, что он увлечён работой, поэтому постоянно в разъездах. А этот урод просто их не любил. Не любил. Ни Пашку, ни его мать. Милую, тёплую, нежную Елену Петровну. Самую терпеливую и ответственную на всём белом свете. Сука. И чем тогда ты от него отличаешься? — снова влез гаденький голос. — Ой, завались, — прошипел Егоров, в который раз утирая слёзы. — Иди на хуй. Чтобы хоть как-то прийти в себя, он медленно выкурил ещё одну сигарету, а потом и третью. И только когда во рту стало кисло, а желудок скрутило от голода до тошноты, он сныкал пачку обратно и поднялся с дивана. В кухне свет не горел, сумрак густел по углам, навевая сон. На втором этаже тихо гудели водопроводные трубы. Должно быть, кто-то уже мылся в душе. Павел закрыл дверь и вздрогнул, когда у стола обнаружил Вишневского. Странно задумчивого. Егоров заранее с вызовом уставился ему прямо в глаза, но Ванька спустя секунду ответил спокойным и ровным взглядом. — Давно тут стоишь? — Достаточно. Пашка едва улыбнулся и бодро прошёл к холодильнику. — Чай или кофе? Чайник поставь, — бросил небрежно он, открыл дверцу, увешанную магнитами, повис на ней и с интересом принялся смотреть на салатницы, как будто впервые в жизни их видел. Внутри всё дрожало, но, скорее всего, он просто продрог на веранде. — От жратвы полки ломятся, а я бы чё-нибудь тёплого съел. Приготовишь омлетик? — он повернулся к Ване с улыбкой. — У меня руки из задницы, я обязательно всё сожгу. — Андрей в курсе? — голос Вишневского вроде звучал спокойно, но отдавал таким холодом, что от него внутри всё заиндевело. Пашка решил закрыть холодильник, чтобы не превратиться в ледышку. — Что у меня руки из жопы? — деланно усмехнулся он. — Конечно. Мы постоянно шутим на эту тему. — Не выдуривайся. Ты понял о чём я, — больше всего поражало спокойствие, с которым Вишневский с ним говорил. Прежде он бегал бы по потолку, убил бы его на месте. И Пашка в который раз позавидовал его обретённой уверенности и хладнокровию. — Если Андрей не знает, то лучше ему узнать от тебя, чем от кого-то другого. От другого всегда больнее. Но, к сожалению, Пашка остался прежний, в плане того, что не принимал никаких советов со стороны. — Знаешь что, Ваня, иди-ка ты в задницу. Я с этим как-нибудь сам разберусь. Ваня вздохнул, покачал головой, отворачиваясь. — Я ведь вчера тебе искренне посочувствовал. — Так сочувствуй дальше! Кто тебе мешает? Руки дрожали, Павел сцепил их в замок на груди, широкой улыбкой пытаясь прикрыть рану на сердце величиной со вселенную. Ваня вжал голову в плечи и дико взглянул на него, как будто Егоров мог броситься и заплевать с головы до ног ядовитой слюной. — Ты понимаешь хотя бы, что ты наделал? — выговорил он сиплым от волнения голосом. — Без твоих проповедей много лет жил прекрасно и ещё столько же проживу, — отчеканил Егоров, буравя его глазами. — Просто пиздец, — выдохнул Ванька и ринулся прочь из кухни. — Алина! — крикнул уже на лестнице, и на втором этаже забурлило движение. Трубы в ванной затихли. Фетисов с грохотом ссыпался по деревянным ступеням, Пашка махнул ему в знак приветствия и подсказал жестом, где туалет. Следом послышался голос Алины: — Да, Вань? — Собирай вещи, мы уезжаем! — Ну и валите нахуй отсюда! — взорвался Егоров. Рана внутри начала выворачиваться наизнанку и поглощать его целиком. — Погуляли, и хватит! — Круто, Егоров! — осклабился Ванька. — Руби! Выгони всех и один останься! — Вы чего тут расшумелись? — крикнула Ирка со второго этажа, но Паша не слышал больше никого, кроме голоса совести, воплощённого в бывшем его однокласснике. Он расцепил руки, сжал в кулаки и двинулся следом в желании изничтожить любое упоминание о том, как сам же и облажался. — И останусь! Не нужны мне такие друзья, которые нос суют не в своё дело, когда их не просят! — Ты просто ничтожество. Отвратительно. Мне с тобой рядом стоять противно. — Что происходит? — услышал Егоров голос Антона. Ванька лишь бросил взгляд ему за спину — Пашка мгновенно кинулся через перила, сжал воротник его белой футболки и с треском намотал на кулак. — Ты лучше всех должен знать, что бывает за длинный язык, да, Вишневский? Ванька серьёзный и бледный как смерть держал его за руку, но расцепить всё равно не сумел бы. — Дай нам уйти, и я больше в жизни не подойду ни к тебе, ни к Крюкову. И разбирайтесь сами, — хмуро ответил он тихим голосом. Пашка его отпустил. В груди опустело. Он бросил взгляд на ключи от дома на тумбочке, спрыгнул с лестницы, схватил их и выбежал прочь. Подальше от этих фальшивых друзей, с их фальшивой заботой, которые только и могут, что обвинять, и ни один, ни один не способен понять его по-настоящему. Никто не способен понять, как болело всегда и продолжает болеть его сердце. Как ему горько и тошно смотреть на своё отражение в любой поверхности. Как он мечтает подохнуть ночами. Мечтает, чтобы Андрей уже сам догадался и просто убил его. Одним ударом. Просто убил. И настал бы конец. Он убегал, убегал, убегал, но невозможно было укрыться от собственных мыслей. Только когда начался мелкий дождь, промозглый и мерзкий, Егоров остановился и понял, что в этих бегах потерял толстовку Андрея. Ещё с полчаса ушло на её, слава богу, результативные поиски. А после Егоров просто брёл под дождём, и капли мешались с дорожками слёз на его лице. Калитка с воротами, что закрывались на крупный засов изнутри, стояли распахнутыми. Машины исчезли, и люди тоже. Егоров проверил весь двор и дом (какие-то вещи валялись, диван на втором этаже остался разложенным) и только тогда, убедившись, что остался один, отправился в душ согреться. Однако и тут его ждал подвох. Ирка, зараза, потратила всю горячую воду из бака, а грелась она очень медленно. Так что пришлось ему до красноты натираться вафельным полотенцем и одеваться теплее, чего он на самом деле не очень любил. Вспомнив о том, что, наверное стоит позавтракать, он неохотно спустился на кухню. И только в этот момент подумал: «Что, интересно, Андрей сейчас делает?» — Ёб твою мать! Андрей! Пашка едва не упал, споткнувшись о стул.***
Крюков второй раз открыл глаза ближе к восьми. Он совершенно не выспался, но понимал, что снова заснуть не удастся, а потому сразу встал и отправился в душ. Старые трубы снова «порадовали» ржавой водой. Прогнав её до приемлемого оттенка, Крюков забрался в ванну и зашторился. В какой-то момент у них было столько денег, что Крюков легко мог бы взять ипотеку. Но Пашка боялся оставить мать в одиночестве и бесконечно мечтал об Италии. Вот и решили, что лучше вложатся в воспоминания, чем в собственный угол без гнилых, мать их, труб и без тараканов, время от времени забегающих от соседей из вытяжки. Хоть на ремонт тогда не поскупились. Свили уютное гнёздышко, даже в процессе ни разу не поругавшись. Шмоток набрали добротных, лет на пятнадцать вперёд с запасом. Благо, у Крюкова вкус был настолько классический, что никогда бы не вышел из моды. Но остальное было профукано безвозвратно. Зато остались воспоминания. Куча залитых в инсту и забитых на диск фотографий, видео и даже клипов под музыку. Пашка особенно их любил. Только всё это казалось теперь таким бесполезным. Особенно на фоне его молчания. Он даже последние сообщения от Андрея не прочитал. Крюков помылся, прибрался на кухне, сварил себе кофе, позавтракал, даже собрал себе сумку на завтра. Когда он снова достал телефон. На мониторе светилось 10:15. — Ёб твою… блядь, Егоров, ты там совсем охуел?! — со злостью выплюнул он, гипнотизируя строчки взглядом. Был ведь в сети почти два часа назад. Какого хера ему не ответил? Обиделся и поставил на мьют? Было желание просто стереть и уехать молча. Как же его это всё достало! Надпись о времени посещения резко сменилась ярким «в сети». Галочки тут же удвоились. Сердце подпрыгнуло прямо к горлу, когда Пашка начал печатать ответ. «ДА, ДА, ДА, ДА!» Тут же его сообщения — все последние — украсились розовыми сердечками. Крюков растроганно усмехнулся. «Я тебя люблю!» — прилетело следом. «Извини, что так долго не отвечал!» Крюков не мог понять, что происходит, но он, казалось, чертовски был этому рад. В носу слегка засвербело. «Я тебя тоже», — ответил он быстро. «И жду домой». «Будь осторожен в дороге». В следующее мгновение каждое из сообщений обрело своё сердце.
