Белая ворона

Прошло некоторое время… Непривычно становиться для кого-то хоть немного важным, особенно спустя столько лет боли. Твоя кожа привыкает к ударам, а уши к свисту плетей, но тут говорят: «Забудь всё это. Этого больше не будет». И теперь ты чувствуешь лишь нежность и добрые слова. Странно… Сразу чувствуется какой-то подвох, будто что-то должно произойти, но пока не ясно. Ты напряжена, как пружина, от чего готовишься выпрямиться в любой момент. — Ты уже отписала Хюррем Султан? — просила Джанфеда у Гюрай, когда та гуляла по парку. — Нет, если честно… Да и шехзаде не знает. Я просто не могу поверить в то, что это действительно правда… — Аллах, за что мне это?! — всплеснула руками калфа, а после и вовсе хлопнула себя по лбу — Ты ведь понимаешь, что скоро тебе нельзя будет ходить к шехзаде на хальвет… Уже нельзя, так то! И… Давно ты беременна? — Я понимаю прекрасно… Хорошо, я скажу, но только ты сама молчи… А беременна… Примерно месяца полтора… — О, Всевышний! Помоги этой девчонке одуматься! — практически взвыла Джанфеда, закатывая глаза чуть ли не на затылок. Катя. Простая девочка Катя из Рязани. Не княжна, не боярышня, а теперь носит под сердцем, возможно, будущего правителя Империи. Родители, будь те живы, за косу бы оттаскали за такой срам… И Катька была бы рада, если бы они сейчас это сделали, но этого никогда не будет… Никто не осудит, но и не похвалит. Несколько лет назад она топила печь, пекла хлеб, а сейчас она фаворитка — девушка, которой не пристало работать физически. Папка всегда говорил Кате, что когда та не балует, то ведёт себя вполне разумно и аккуратно. Что ж, остаётся надеяться, что покойный Романовский не ошибся. — Сложно будет сделать из этого госпожу, — сказала Гюрай, посмотрев в зеркало в своих покоях — Все они такие изящные, с нежными руками… На цветы похожи… А я, как дуб… Ну или сосна… Нет, Катя преувеличивала. Она, как девушка, была довольно мила, а если нарядить — то вообще красавица, но её так воспитали. Воспитали быть строже к себе и скромнее в требованиях — Господь гордецов не жалует. — Но тут мне это не поможет выжить, как бы я не стремилась, — произнесла она, начав расплетать свою косу и расчёсывать волосы — Тут кто сильнее, проворнее и умнее… Только такие выживут здесь… Это клубок змей… Не нужно себя обманывать, Катя — себе врать бесполезно и ты это знаешь. Ты видела больше, чем простая наложница, знаешь больше. Что можно, а что нельзя… Это ведь преимущество? Возможно, но нужно заставить себя пользоваться этим в своих интересах. Признайся, ты ведь хоть раз, смотря на боярышень и княжон, мечтала оказаться на их месте, надеть красивое платье, кольцами сверкать. Хоть раз, но было… Не лги себе… Да, себя не обманешь… А сейчас ты больше похожа на какую-то фею их сказок в этих красивых нарядах, коронах, камнях — сверкаешь, будто звезда, а ведь ты даже не госпожа. Представь, что будешь похожа на Хюррем Султан — сильную женщину, прошедшую многое. И ту, что может всё… Хоть море поднять, если на то будет её воля. И ты можешь быть такой же, если перестанешь быть шкуркой старой овцы, которой, обычно, печи чистят от копоти… — Хатун, — в комнату Гюрай вошёл Газанфер-ага — Шехзаде просит тебя сегодня не приходить. — Вот как… — похоже, чувство гордости всё же поселилось в этой девушке — Новая наложница? — Тебе какое дело? — фыркнул ага и собрался уходить. — Не груби мне, — неожиданно заявила обычно тихая девушка — Лучше передай от меня записку шехзаде, когда тот… Освободится, — она натянуто улыбнулась и, оторвав от листа бумаги небольшой кусочек, написала на нём несколько слов и отдала аге — Не читай, пожалуйста. Конечно же, он прочитает. И Гюрай это предвидела. Она не собиралась закатывать сцен ревности по поводу новых наложниц, понимая, что сейчас Катя не в том положении, чтобы что-то кому-то указывать. Возможно, позже из этого что-то и выйдет, но не сейчас… Сейчас она просто напишет письмо своей госпоже, собираясь порадовать ту новостями. Да, ей было обидно, ведь Катя тоже живой человек, у которого есть чувства и, по правде говоря, ей хотелось рыдать от обиды… Ведь шехзаде ей действительно понравился… Но что она сделает сейчас? Да ничего, собственно… И это злит… Закончив с письмом, девушка вышла в сад, стараясь идти с грацией и величием госпожи, скрывая свою боль от всего окружающего её мира. Ласковое солнышко грело это уставшее бледное лицо, желая добавить в него хоть немного жизни. Хоть что-то приятное в это пакостное утро. — Я вижу птиц, я вижу их полёт, я вижу небо и плачу… — напевала русская про то, за что успевал цепляться её взгляд — Мои мысли улетают, как эти птицы… Ведь никто в них не нуждается… Она и сама, как птица из своей песенки — беззаботная, но грустная. Хочет улететь в небеса. В её голове сейчас было столько идей, мыслей и желаний, которые Катя хотела бы исполнить в будущем — покататься на лошади, искупаться в реке и вновь сплести венок из клевера или одуванчиков, но здешние сады так ухожены, что ничего подобного тут не растёт. — Гюрай-хатун, верно? — этот голос заставил светловолосую девушку вынырнуть из мечтаний. — Да… Это я… — протянула она, подходя к незнакомой красивой девушке с длинными тёмными волосами — Кажется, я тебя видела в телеге с наложницами, не так ли? — Возможно. Моё имя Нурбану, — похоже, эта девушка пришла с какой-то определённой целью, а это решительное лицо должно было напугать русскую, но это так просто не получится. — Судя по твоим красивым одеждам, Нурбану, ты фаворитка… — темноволосая кивнула и несколько надменно улыбнулась — Как и я… Предвидя твои грядущие слова, скажу, что сейчас нам собачиться не выгодно. Тем более тебе со мной. — О чём ты? — хатун растерялась, заставив уже Гюрай улыбаться — Хатун! — Значит, скоро узнаешь, — русская тихо хихикнула и отправилась дальше гулять, наслаждаясь приятным чувством этой маленькой победы — А это приятно. Надо не забыть то, как я себя подаю в такие моменты и стать такой насовсем. Ох, тогда будет очень хорошо. Когда же Катя подошла к своей комнате, то увидела двух стражей, стоящих около дверей и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, кто в покоях русской рабыни. Похоже, настало время вознестись или же упасть в пропасть. «Ты ведь Гюрай-хатун — фаворитка шехзаде Селима, а не крепостная девка Катька, которую могли выпороть на конюшне за попорченные вилы», — твердило сознание — «Уважай себя». Мысленно перекрестившись и помолившись об удаче, девушка, расправив плечи, направилась в комнату. — Шехзаде. Что ж вы не послали за мной? Меньше ждали бы, — помани пса пряником, а уж потом, если нужно, выпори. — Хатун, — было видно, что он очень весел и даже горд — Ты порадовала меня. Почему же сама мне не рассказала? — Ко мне утром пришел Газанфер-ага и просил к вам сегодня не приходить, — Гюрай дёрнула бровью и отошла от Селима, ясно демонстрируя уязвлённую гордость — Вот я и не хотела мешать. Я ведь простая рабыня — одна из многих в этом гареме. — Но ведь ты носишь моего ребёнка. Это могло бы затмить всё, Гюрай, — Селим коснулся её руки, желая, чтобы та повернулась к нему, однако девушка не хотела — Или есть что-то ещё? — Газанфер мне не признался, но я догадалась сама… У вас сегодня должна быть наложница. Нурбану, наверное? Она очень красивая, — русская буквально спиной почувствовала, как шехзаде глубоко вздохнул, а мозг живо представил это скучающее лицо, что заставило фаворитку повернуться — Я прекрасно понимаю, кто ты, Селим. И что входит в твои обязанности, как члена династии… Но я тоже человек. Живой. С душой и сердцем. Сердцем, что за такое короткое время успело тебя полюбить… Я ничего не могу тебе запретить — просто не в том положении, но помни… Знай, что всегда будет в этом мире человек, который тебе всегда будет рад… Будет поддерживать, когда тебе грустно или рассмешит… Посоветует, если захочешь выслушать… И всегда будет тосковать, когда тебя не будет рядом. А если возненавидишь, то я всё равно буду молиться за твоё благополучие. Селим опешил. Прежде ему подобные слова могла сказать лишь мать, но теперь… Смотря в эти голубые, словно небеса, глаза, он видел ту самую любовь. Глубокое чувство, не связанное с чем-то возмутительно пошлым. Ту любовь, которая будет жить долго, а Селим просто утонет в этих глазах. И, наверное, шехзаде готов перевернуть мир за этот взгляд или пойти на плаху. «На тебя больше никто так не посмотрит, Селим. Береги этот взгляд» — пронеслось в голове юноши, заставив того обнять свою фаворитку и зарыться руками и лицом в её роскошные золотые волосы. Он никогда не был мягким человеком, с которым кто-то хотел общаться просто так, а его хитрость и амбициозность могли раздражать не только Баязида, но ещё и мать, что, время от времени, вставала на сторону его младшего брата. Они просто не понимали — Селим тот, кто есть и другим вряд ли станет. Дитя — отражение тех черт родителей, которые те никогда не признают за собой. Но, похоже, этот комок светлых волос и тканей смог смириться с этим моментом. — Я знаю тебя уже давно, Селим, — произнесла Гюрай, когда они просто лежали, устроившись у камина вечером — Видела и слышала тыльные стороны разговоров. И, должна признать, в некоторых моментах, Хюррем Султан не права. Помню, как она говорила, незадолго до твоего отъезда в Манису… Про вашего брата: «Баязид тоже прислушивается, но отнюдь не всегда и очень часто разочаровывает своей излишней импульсивностью. Даже не понимаю, почему он такой…». Я тогда думала об этих словах и, как человек, выросший в семье с большим количеством детей, мысленно ответила на этот вопрос… Но смогу ли я, когда моё дитя подрастёт, придерживаться того же мнения? — Мы с Баязидом не в таких уж и неприятельских отношениях, как я думаю, — Селим пожал плечами и с какой-то грустью стал смотреть на огонь — Да, ещё с детства я умел вывернуть большинство наших проказ в свою пользу, но мы повзрослели… Да и ведь нет моей вины в том, что из всех своих сыновей падишах выбрал меня… — Я думаю, что повелитель выбрал вас потому, что из всех своих сыновей, видит именно вас в будущем своим преемником… Госпожа мне рассказывала, почему же шехзаде Мустафа не в Манисе и, как мне кажется, он не должен был делать то, что сделал. Ваш другой брат, шехзаде Баязид… Его Хюррем Султан описала очень точно, но это всё, что я про него скажу… — Гюрай, сложив руки на животе, стала рассматривать профиль Селима — Вы же думаете, прежде чем что-то сделать. Вы не разочаровываете своего отца, за что вас нужно похвалить… Надеюсь, что вы и в будущем будете вести себя так же благоразумно. — Ты думаешь обо мне лучше, чем я есть. Бывало и так, что я ненавидел Баязида всем своим сердцем. Мне хотелось, чтобы он исчез. В такие моменты я проклинал день, когда моя мать родила его… Но потом я смотрю и понимаю, что это мой брат. Как я могу думать так, если мы с детства вместе? — А у нас порядки в Рязани другие… — русская утёрла нос и, обняв себя за колени, погрузилась в воспоминания — Помню, отец ещё рассказывал… Было у него два старших брата — Фёдор и Михаил. Так вот, первый чуть не убил второго — соседи разняли. А всё потому, что Михаил пытался взять жену Фёдора силой. В итоге барин приказал выпороть обоих. — Я бы вовсе убил этого Михаила, — практически прошипел шехзаде, смотря прямо в глаза Гюрай — Нельзя брать чужую жену. Это против любой морали. — Так его жизнь и наказала — умер через две недели после порки, — заключила Романовская и прикоснулась к спине Селима, желая того успокоить — Каждому по делам его. Как мы ведём себя в этом мире, так к нам отнесутся и в том. Этой ночью в покои шехзаде никто не пришёл, а всё потому, что он уже спал. Спал, обнимая светловолосую девушку. Никто не посмел бы мешать. Окна были открыты, позволяя ночной прохладе в виде лёгкого и упругого ветерка проникнуть в покои и, облетев их, снова вынырнуть наружу. Было тихо…