Белая ворона

Гюрай проснулась утром с невероятной болью в шее и спине — заснула в том уголочке, в котором спряталась накануне вечером, да ещё и не в самой удобной позе. Вот и результат. Со стонами и проклятьями она поднялась на ноги и потянулась, разминая затёкшие руки и ноги. «Тебе влетит, Кать… Влетит от души и по душе…» — неожиданно пронеслась такая мысль в голове у русской, когда она, заспанная и растрёпанная вошла в гарем — «К гадалке даже ходить не нужно». Кто-то мудрый однажды сказал, что мысль материальна и яркий тому пример — Романовская, ведь как только Катька перешагнула порог гарема, так ей тут же прилетела жаркая пощёчина от Дильшах-хатун. Фаворитка уже замахнулась для второй, но девушка успела поймать её руку неожиданно железной хваткой и с ощутимой силой сжать: — Какого чёрта творишь, дура? — выкрикнула Гюрай на родном языке, а потом, грубо отпустив руку, зло посмотрела на неё и уже заговорила на турецком — Утро только началось, а я уже чем-то тебе насолила. Что стряслось? — Русская ведьма, — прорычала фаворитка, отходя в сторону, а на её месте появилась Нана, выражение лица которой было немногим лучше. — Что происходит? — русская посмотрела на знакомую, что сжала губы в тонкую линию — Нана? Пожалуйста… Только без пощёчин… — Её вчера отослал шехзаде, — объяснила хатун, отводя девушку в уголок — А всё потому, что он призвал тебя, а не её. — Меня? — Гюрай поперхнулась на вдохе, удивлённо хлопая глазами, а потом, немного подумав, выдохнула — Мне сильно достанется от Джанфеды? Просто мне и Дильшах хватило на сегодня… Вот правда… — Где ты была вчера? — к девушкам подошла Лисия и от всей души встряхнула русскую за плечи — Тебя искали по всему гарему! — А я была не в гареме… — Катя задумчиво сложила губы в трубочку и посмотрела на руки — Да… Долго я не проживу, если Дильшах не уменьшит пылкость… И желание раздавать оплеухи… — Гюрай-хатун! — Господи, спаси. Будь милостив… — простонала девушка и, отвернувшись от приятельниц, повернулась к калфе — Доброго вам утра, Джанфеда-калфа. Как вам спалось этой ночью? Мне вот плохо… Камни крайне неудобные… — Ты сейчас не шути со мной, девочка! — женщина зло зыркнула на русскую, от чего эта самая девочка сжалась — Пошли со мной. Калфа схватила служанку за локоть и потащила прочь из гарема, дабы не доставить удовольствие другим наложницам узреть зрелище наказания. В конечном итоге они остановились около бельевой, находившейся от гарема довольно далеко. Тут уже Джанфеда более понятно объяснила, что произошло накануне. Фаворитка, пользуясь отдалённым сходством с русской, нашла похожий наряд и, прикрыв лицо, отправилась в покои к шехзаде. Тот распознал обман только тогда, когда раскрыл лицо Дильшах и, в иной ситуации, Селиму было бы всё равно, кто с ним в постели, но в этот раз он сильно разозлился… — Может у него живот заболел? От того и разозлился, а фаворитка просто попалась под руку… Такое же случается, — предположила Гюрай, пытаясь хоть как-то приуменьшить свою значимость в этой истории — Ну не из-за меня же всё это? Дильшах же привлекательнее меня, согласись. — В этот раз тебе не убежать. Один раз получилось, а вот второй — нет, — калфа недовольно сложила руки на груди и закатила глаза, не пытаясь скрыть недовольство — Сама просила помочь, а теперь бегаешь. — В Крыму получалось аж двенадцать раз… Пока не подарили Михримах Султан, — прошептала Катя на русском, в задумчивости покусывая губу, а потом посмотрела на недовольную калфу — Не буду бегать, честно. И сегодня пойду, если не прогонят… — Это уж точно! — проворчала Джанфеда, осматривая хатун — Переоденься и возвращайся к работе. Вечером пришлю за тобой. Она сделала, как ей приказали. Снова. Как и много раз до этого. Привычка служить, как верная дворовая псина. Молча и без возражений Романовская переоделась и начала драить полы в гареме под насмешливый и одновременно злой взгляд Дильшах, что в это время стояла на этаже фавориток и, аки госпожа, наблюдала за копошениями внизу. С щёткой в руках и мыльной водой в ведре Гюрай оттирала какое-то странное пятно с доски пола и только через несколько минут поняла, что это естественное пятнышко на дереве — сказывался сон в крайне неудобной позе. Хотелось свернуться в своём уголке калачиком и поспать хоть часок, но кто ей позволит такую роскошь? «Да никто! Щётку в зубы и три эти проклятые полы!» — твердило подсознание, напоминающее о суровой реальности — «Просто молчи и делай. Отдых у тебя вечером будет… Или снова работа…» — Господи, помоги мне, — девочка утёрла нос и, прополоскав в ведре щётку, всё же решила дать себе минуту отдыха. — Удача — это не птица, Гюрай-хатун. Её в клетке не закроешь, — сказала фаворитка, капая шербетом рядом с русской прямо с балкона — Оу, извини. Ты ведь уберёшь? — Ты права, Дильшах, — Катя в одно движение стёрла с пола липкие капли — Удача — не птица… А вот гузном к тебе повернуться может и очень быстро. Понизив уровень эгоизма в помещении, она продолжила свою работу, решив не слушать прочие провокации фаворитки. После же, пока другие девушки убирали щётки и тряпки, русская уносила два ведра с водой к сливу, куда следовало выливать грязную воду и прочие… Нечистоты… Куда-то же их нужно выливать. Сюда же выбрасывают мусор с кухни… Из-за этого всего тут был неприятный запах. Противное место, если говорить откровенно. Катя поспешила слить всё это и как можно скорее уйти. Вечером, после посещения хамама, Гюрай дремала в своём уголочке, обняв свои колени и положив на них голову. Она походила сейчас на маленькую мышку, что забилась в уголочек и не хочет, чтобы сейчас кто-то беспокоил её худенькую тушку. «Отправлю на тот свет, если кто-то меня разбудит…» — пронеслось в голове Кати, но её тут же разбудили — Я внимательно слушаю. — Идём, хатун, — это был евнух, присланный Джанфедой — Поднимайся, Гюрай. Через заспанные глаза девушка увидела сначала лицо этого самого евнуха, а потом, явно не как свет в конце тоннеля, злющие и полные ненависти глаза Дильшах. Было даже приятно видеть, как она почти буквально кусает локти от недовольства. Всё же приносит зависть к тебе у других людей некое наслаждение, подкармливая тёмную сторону души. Сначала у нас это получается случайно, а потом мы это делаем специально, дразним, но это вряд ли к чему хорошему это приведёт. К смерти, например… — Тебе надо объяснять, как себя вести? — пошутила Джанфеда, прекрасно понимая, что русской всё и так понятно, ведь это было прекрасно видно по её недовольному лицу — Ну, не нужно кривить лицо — морщины будут к двадцати. — Мне ещё лет пять этого ждать и, если вдруг будут морщины, то я сойду за умную, — закатила глаза Катя. На самом деле она пыталась скрыть свой страх за маской юмора. Боимся, но не показываем этого… Сейчас уже нет возможности забиться в щель и переварить всё — нужно делать всё и сразу, а уж потом жалеть. Или нет. Зависит от того, как поступишь. И сейчас, надевая красивое синее платье и дорогие украшения, заплетая волосы в причёску, Катя пыталась отойти от мыслей о грядущем. Нужно думать о приятном. А что приятного было в жизни Гюрай? Это детство. Что было в детстве светлого? Когда ей было шесть, то папка катал её на породистых лошадях, пока хозяева не видели. А если бы увидели, то всыпали бы плетей. Раб. Они все были рабами. Бабки, деды, мамка и отец, братья и сёстры — все они крепостные, которые гнут спину на своего хозяина. Её семье не повезло лет семьдесят назад, когда добрый угличский воевода подарил предков Катьки своей дочери, что выходила замуж за воеводу Рязани. И муж этот оказался лютым барином, порющем вусмерть провинившихся крестьян. А когда помер, то оставил после себя сына, что был ненамного лучше своего отца — бил жестоко, очень жестоко, но заслужено. После его порок мало кто выживал… Батька выжил, старший брат тоже, а остальные старались просто не попадаться ему на глаза — не любили в этой семье Романовских, но держали за тараканью живучесть и муравьиное трудолюбие. — Защити душу Екатерины, Господи, — мысленно перекрестилась девушка, входя в покои шехзаде — А теперь я — Гюрай. Так и пойдёт… Она вошла в покои и, заправляя прядь пшеничных волос за ухо, осмотрелась. Это была мрачная комната в зелёных, синих и золотых тонах. Окна на ночь закрыты, чтобы утром солнечный свет не побеспокоил хозяина комнаты, которого легко было не увидеть — он сидел на тахте в стороне и немного в тени. — Простите, — она поклонилась, смотря на это знакомое, но невероятно серьёзное лицо — Я не увидела вас. — Бывает, — шехзаде поднялся, смотря на девушку сверху вниз — Имя? — Гюрай, — понимая, что нужно выполнить правила, она поцеловала подол его кафтана и стала ждать, когда ей позволят подняться. Минуту? Пять? Час она так простояла? Нет… Даже половины минуты не прошло, как её подняли на ноги и стали рассматривать, аки куклу, со всех сторон. Буквально. Селим обошёл её, рассматривая — это раздражало, а потому обычно спокойная девушка начала нервно постукивать ножкой в странном ожидании. «Я, что, розовый куст, чтобы рассматривать меня с такой тщательностью?», — подумала она, кривя губы — «Хотя его можно понять, ведь он собирается провести со мной ночь. Ведь тут, как с покупкой коровы или кобылы — найти достоинства и недостатки». — Распусти волосы. Я хочу посмотреть, — сказал шехзаде, касаясь выпавших прядей из причёски. Не понимая причин, Катя всё же стала доставать заколки из волос. Пряди золотым водопадом опустились до поясницы, немного касаясь плеч. Было немного странно просто стоять вот так, а потому она обняла себя за плечи, будто пыталась согреться. Или же защититься? Кто-то сказал, что лучшая защита — нападение. Можно попробовать, правда потом совесть загрызёт, аки цепная собака. — Вам нравится. Не так ли? — Гюрай посмотрела на Селима через плечо и стала рассматривать его лицо — Что ещё мне сделать? Могу спеть. Только не просите танцевать — не умею. — Что была за песня вчера? — шехзаде перекинул волосы девушки через плечо, обнажая тонкую белую шею — Мне понравилась. — Понятия не имею, если честно, — она повернулась к нему и слегка улыбнулась — Но мне она тоже нравится. Такая задорная. Так и хочется жить. Он обнял её, целуя в шею, от чего по всему телу прошлись мурашки. Она с шумом вдохнула. Катя могла поклясться, что слышала тихий смех молодого мужчины, вызванный её реакцией. Поняв это, девушка тоже решила сыграть и тихо хихикнула, но потом посмеялась искреннее, ведь рыжая борода Селима изрядно щекотала тонкую кожу. Похоже, он был доволен… Как только всё закончилось, Романовская поспешила одеться и уйти, ведь её проблема с кошмарами не должна касаться сына её любимой госпожи. Было ли больно? Немного, но в жизни бывало и больнее. Странные чувства плескались в её душе — хотелось смеяться и плакать… Она, дворовая девка Катька, а ныне Гюрай — фаворитка наследника одной из самых сильных держав мира. Но неужели она будет похожа на Дильшах, что ради своего места будет устраивать ссоры и склоки? Вот уж нет. Дралась она с братьями и то в шутку, но тут даже шуток не будет. Это гарем, где ты либо фаворитка, либо никто. Однако, как всегда говорила Хюррем Султан, путь вниз быстрее, чем наверх, но он больнее. Что же, обратного пути нет… Только в небытие… — Ты куда? — немного помычав во сне, шехзаде приоткрыл один глаз и посмотрел на Гюрай, обнажённую спину которой тут же закрыли волосы — Я не отпускал. — Простите, — Романовская улыбнулась, пытаясь надеть платье — Не хотела вас беспокоить. — Вернись, — приказал он, поворачиваясь на бок. «Все серьёзные люди во сне выглядят беззащитными или только он?» — подумала Катя, возвращаясь в постель — «Даже немного забавный. На кота Ваську похож. Тот тоже, если спал, то выглядел невинно, аки ангел…» Возможно, за три года во дворце, девушка набралась ума, ведь иначе как она поняла бы, что не хочет судьбы Дильшах? Ну правда. Её, русскую рабыню, предпочли этой, честно говоря, красивой девушке. Кто знает, а вдруг через месяц-другой и Кате найдут замену? Конечно, тут такое поведение — норма, но ведь наложницы те же люди, которые могут испытывать боль. Она отвернулась от Селима, продолжая погружаться в неприятные мысли под равномерное дыхание сына повелителя. Но тут русская почувствовала, что её голой спины коснулись пальцы шехзаде, вызывая щекотку, но в этот раз приятную. — Откуда эти следы? Плеть? — Да. Я была в плену крымского хана прежде, чем попасть во дворец. А крымцы жестоко карают за побег, — Гюрай хотела перевернуться на спину, что бы Селим не смотрел на это явно неприятное зрелище, но тот удивил. Шехзаде сел на кровати, а Катю заставил лечь на живот, демонстрируя ему всю спину, покрытую тёмными полосами. Рассматривая узор жестокости и боли на нежной коже наложницы, Селим будто услышал свист плети, крики и слёзы людей. Обычно, будучи в отеческих походах, он не задумывался, как себя чувствуют слабые — женщины, старики и дети врагов. Да, враги, неверные, но люди — живые существа, чья кровь такая же красная, как и у него. Почему же шехзаде задумался об этом только тогда, когда узрел эти письмена страданий. — И сколько раз бежала? — пальцами он водил от одной тёмной полосы до другой, чувствуя при этом их неровность и некую грубость. — После двенадцатого меня подарили вашей сестре, — коротко проговорила она и уткнулась носом в подушку, пытаясь скрыть слёзы — Я рада, что оказалась у неё. Там не было страшно… Не было больно… — Не будет боли, — молодой мужчина поцеловал её между лопаток, а потом развернул к себе лицом и, нависая над девушкой, разглядывал раскрасневшиеся глаза — Не будет страха… Страх будет и не раз, но не сейчас, а в будущем. Сейчас же Катю ждала прекрасная ночь и после спокойный сон без кошмаров.