like the sun

      По спине град ударяет. Сердце колотится, а картинка смазывается перед глазами, ибо в висках так пляшет пульс, будто последний бал на Титанике перед крушением исполняет. Что-то пошло не так. Парень упирается взглядом в пласт металла, что образовывал дверь входную, — хочет сквозь него увидеть того, кто только что все пути подхода оборвал физически. А Тэхён морально.       — Чонгук… — имя в пустоту.       Ему просто стало страшно. Стало невыносимо от мысли, что посмел променять своё погасшее солнце. Грёбаные оправдания, которые рушит приятное покалывание на нижней губе, помнящей то мгновение, нахлынувшее несколько минут назад. Попятившись, Тэхён пару-тройку шагов назад делает на ватных ногах, впечатываясь в стену у холла на кухне, откуда доносится тихое мяуканье. Он только что облажался, как последний идиот, не желающий продолжать жить, неумело цепляющийся за прошлое. Хватает медленно исчезающие обрывки. Но зачем?       Тяжело вздымается грудная клетка, пока её владелец поднимает согнутую в локте руку на уровне лица, после чего по пустой квартире разносится шлепок звонкий. Щека парня горит ярко-алым, напоминая о глупом поступке. Тэхён не понимает, чего хочет на самом деле, ведь позволить кому-то приблизиться — немыслимо, когда ноги оцеплены стальными кандалами, ключи от которых самолично бросил за борт судна, что мчится с неимоверной скоростью вдаль по дороге под названием «жизнь». И путь нескончаемый. Всё вьётся и вьётся, пока единственный пассажир без капитана на корабле бегает глазами по необъятному океану, слившемуся на горизонте с не предвещающим беды чистейшим небом. Красота настоящая, если не думать о том, что за штурвалом никого, и ты так и не знаешь, куда несёшься по морским просторам. Примерно таким образом себя в данную секунду и ощущает Тэхён, впившийся покрасневшими медовыми омутами в запасной ключ, болтающийся в воздухе на шнурке, прикреплённом к магниту на двери. Русая чёлка закрывает лоб с глазами полностью, загромождая обзор, а распухшие губы превращаются в тоненькую натянутую ниточку. Плечи поднимаются вверх, чуть дёргаясь. Нахлынувшая тишина перестала быть привычной в этой квартире. Стены устали от холода и тоски.       Они скучают по смеху и улыбке своего нового владельца, закрывшегося в себе после непоправимой потери.

***

      Страх неизведанного давным-давно ушёл на второй план, как и тот, что ютился от мысли, что придётся оставить за спиной всё, чего добился за десятки лет. Оставить родной дом.       Тлеющая сигарета между большим и указательным крутится, а из-под прикрытых уставших век острый взгляд следит за пожелтевшим фильтром дешёвой никотиновой палочки. А когда-то скалил клыки, чуть ли не рычал на младшего брата, который в подростковом периоде был без ума от табака. Всегда злобно причитал о вреде курения и пальцем перед носом грозил, мол, ну уж нет, по стопам матери не пойдёшь. На тот момент, как самый здравомыслящий из всех в кругу семьи, оберегал и отца, и брата от любых невзгод. Смерть матери каждому оставила заметный след на сердце.       Намджун никого больше не хотел терять. Он поклялся самому себе, что больше никого не отпустит на тот свет.       Хосок был свидетелем. Он тоже поклялся в этом, решив продолжить начатое дело матери: стать танцором, чтобы память жила вечно.       Оба дали слово. Оба нарушили обещание.       Теперь понятно, почему страх отступил? У Намджуна за спиной только три могилы, и ему нечего оставлять позади, как бы печально это ни звучало. Страха нет, тоски нет, якоря на родных землях нет. Лишь память и на второй береговой от Калифорнийского залива двухэтажный уютный коттедж, где всё детство провёл парень со своим младшим братом. От второго пора бы давно избавиться, да начать новую жизнь.       Ким свободной рукой зарывается в сегодня же покрашенные блондинистые волосы, наклонившись вперёд и оперевшись локтём о деревянные перила балкона — всё рассматривает тлеющий бычок, затянувшись в последний раз. Территория уголька достигает полоски между фильтром и табаком, прекращая движение. Окурок летит мигом в прозрачную стеклянную пепельницу в виде своеобразной кляксы, продолжая дымиться там, пока Намджун, оттолкнувшись от перил, спину разминает. Давно так спокойно на душе не было. Хлопок балконной дверцы — и свежий аромат цитрусовых ударяет в ноздри, сменив едкий и горький запах сигарет, что за последний месяц перестал раздражать слизистую. Дело привычки.       На журнальном дубовом столике, залитым лаком, небрежно валяются несколько листов альбомного формата с монотонным текстом, печатями и подписями, а недалеко отставленный стакан с золотистым содержимым (уже!) блондин подхватывает кистью, наворачивая круг по небольшой гостиной второго этажа. Губы касаются каёмки тумблера, смачиваясь в алкоголе, едва пропуская мизерный глоток в ротовую полость.       Ожидание звонка, который пообещали ближе к вечеру, длится уже больше часа, из-за чего Намджун успел перечитать согласия, решения и справки, нужные для продажи недвижимости, и удостовериться в том, что собрал абсолютно все документы, изрядно нервы свои потрепав с государственными учреждениями. Завтра с ними последний раз к нотариусу осталось сбегать, чтобы с новым владельцем уточнить одну деталь. А сейчас хочется, наконец, подтвердить договорённость с бывшим менеджером бара, в котором на данный момент работает Ким. Ранний руководитель же улетел в Новый Орлеан ещё два года назад, умудрился открыть своё заведение, имея немалый опыт, набранный в Ла-Пасе. И теперь предлагает с хорошим карьерным ростом перебраться в Штаты старому знакомому с подтекстом о том, что надобно сменить нагнетающую обстановку в пустом родительском доме на что-то свежее и новое. Намджун без объяснений и лишних слов всё это понимает. Поэтому согласие дал на следующий же день, срываясь выставлять объявление о продаже коттеджа. Желание вырваться из порочного круга воспоминаний выше всех существующих сил. Это стоит теперь в приоритете и выделено жирным шрифтом с восклицательным знаком в конце.       Второй обход вокруг стеклянного столика незаметно сменяется третьим, четвертым, а в голове всё крутятся слова с прошлого разговора с будущим — на что явно надеется Намджун — работодателем.       — Тебе намного проще будет, — мужской мелодичный голос сквозь динамик раздаётся, в успокаивающем тоне стараясь объяснить что-то. — Лучше оставить в Мексике то, что напоминает о болезненном, — выдыхает устало. — Это не так сложно, как кажется на первый взгляд…       И собеседник не успевает закончить, как его перебивает Намджун:       — Ведь терять больше нечего.       Надо поговорить с Юнги насчёт переезда. Надо его оповестить, что в эту страну больше ни ногой, и вряд ли когда-либо ещё смогут пересечься друзья детства.       Вибрация телефона, слабо бьющегося о деревянную столешницу, и припев старого трека Placebo выуживают из погружения в недавнее прошлое. Смартфон за долю секунды оказывается в руках, а большой палец мигом скользит по дисплею, принимая долгожданный вызов.       — Ну что, сидишь на чемоданах? — радостно без приветствия начинает разговор парень на другом конце провода. — Сомбреро и маракасы упаковал, нет? — смех звонкий отпускает.       Хотя бы себя самого не забыть, что уж о шляпах и маракасах говорить, думает Ким, губы поджимая.       — Ты так, гринго, не шути, — Намджун зажимает меж плечевым суставом и ухом телефон, падая на диван перед столом с документами, и отставляет стакан с напитком алкогольным обратно. — Тебе не понять все прелести наших традиций, — шуточно хмурит брови, чего собеседник явно не увидит.       — У меня не зелёные и не голубые глаза, — хмыкает, подыгрывая ситуации. — Да и я, считай, почти истинный мексиканец, компадрэ, — по голосу слышно, что парень улыбается. — Год в Мехико и четыре в Ла-Пасе дают о себе знать, — на фоне слышится бряканье ключей и хлопок двери. Видимо, только домой вернулся. И сразу позвонил, как смог.       — Джин, ты самый истинный и коренной американец, от этого и гринго, — откидывается на спинку дивана, упираясь взглядом в потолок, концентрируясь на разговоре со знакомым. — Ты, кстати, спешу напомнить, звонил не это обсудить, — цепляет длинными пальцами телефон, плотно прижимая к щеке. — Нашёл, где можно перекантоваться первый месяц? — настраивается серьёзней.       — Со мной трёхкомнатную квартиру делить будешь — такой расклад устраивает?       Больше чем устраивает.       — Не на улице же.

***

      На улице холодает заметно, погода меняется не в лучшую сторону, напоминая, что осень уже не за горами и медленно настигает солнечную страну. Люди теперь всё чаще предпочитают короткому рукаву закрытую одежду, и у берега морского нет прежней толпы, среди которой обычно бегают маленькие дети, задорно визжа, пока их родители с улыбками на лицах расстилают плед и нарезают фрукты. Нет больше шума, смеха и вечерних мероприятий для туристов в центре города, где летом отовсюду льются национальные песни и ломаный испанский. Постепенно родные края принимают свой привычный и умиротворяющий облик без всякой напыщенности.       Юнги этому бы порадовался, ведь спокойствие и стабильность — его среда обитания, но голова забита другим. Он, как и в любой другой удобный случай, вновь наведался в нелюдимое кафе в квартале от своей квартиры, где провёл целые сутки в раздумьях, зарекаясь больше не заливать ни капли спиртного в организм. Поэтому сейчас, вместо какого-то почти доведённого до кипения глинтвейна в выходной вечер, парень тянет из белоснежной керамической кружки горячий шоколад, откинувшись на мягкую спинку удобного кресла, из которых и состоят все сидячие места уютного заведения в приятных бежево-коричневых тонах и без яркого освещения. Панорамное окно у постоянного столика Мина открывает вид на перекрёсток, где светофор мигает приятным золотистым цветом, предупреждая о неисправности, а у пешеходного перехода работники возятся с пластом металла, припаянного к массивному столбу со знаком «Главная дорога». Парень лениво моргает, не уделяя внимания обыденной рутине за пределами помещения, где играет незамысловатый блюз, старательно погружая в небытие.       Ладони обволакивают цилиндрообразный сосуд, согревая внутреннюю часть. Так и уснуть недолго, останавливает только договорённость о встрече с самым близким и, считай, единственным другом.       Высокий силуэт в чёрном мешковатом худи и в такого же цвета брюках карго выходит из-за угла с противоположной стороны от смены дорожного знака. Парень поправляет капюшон на голове, взглядом бегая по тротуару под ногами, пока за ним с внезапно проснувшимся любопытством следит другая пара глаз с ещё одной запасной на кончике носа. Юнги провожает идущую мимо окна знакомую фигуру, слегка щурясь и удивляясь новому стилю своего друга, который до сегодняшнего дня предпочитал оттенки посветлее.       Музыка ветра звонко отражается от стен, приковывая к новому посетителю интерес всех работников в зале кафе, ведь за столами сидят от силы три-четыре человека — новый гость на вес золота. Парень, мельтешащий у входа, ноги о резиновый коврик перед дверью вытирает, попутно откидывая за спину капюшон, являя свои блондинистые волосы. У Мина зрачки расширяются, а кружка с напитком горячим стукается о столешницу стеклянную, стоит парню во всём чёрном подойти к креслу напротив Юнги и с улыбкой риторический вопрос задать:       — Не занято же? — крепкая кисть сдавливает подлокотник с чуть темнейшей обивкой, чем сидушка самого кресла, а визави кивает на свободное место.       — Тебе идёт, — уставившись на эстетический феномен, игнорирует вышепоставленный вопрос, переходя сразу на обсуждение нового цвета волос того, кто плюхается за столик Мина. — Ты когда успел окрас сменить, Джун? — бровь одну приподнимает, всё же скептически настраиваясь к переменам старшего.       Намджун не из тех, кто любит эксперименты. Ему четвёртый десяток через какой-то месяц пойдёт, а тут внезапные подростковые закидоны, вроде: болтающейся одежды на пару размеров больше и артхаус «блондинистый взрыв на макаронной фабрике». Если его младшего брата можно было понять, ибо тот с самого начала осознанного возраста был испытателем всех возможных видоизменений во внешнем виде: от различных самостоятельных парикмахерских шедевров до набитых на спине и оформленных в виде цитат смешных высказываний близких Хосока, то старший семейства Ким был противоположностью, от чего Юнги и насторожился.       — Вчера играл в салон красоты дома, — пожимает плечами, поудобнее усаживаясь и ноги вытягивая вперёд, которые рост не позволяет без ноющей боли держать долго в согнутом положении. — Новая жизнь как-никак начинается, значит, всё старое пора оставить, — Намджун на секунду встречается с недоумевающими глазами лучшего друга, как молодая девушка с бейджем, где гласит её имя и звание официанта, подкрадывается незаметно к столику, собираясь принять заказ.       — Ты о чём? — губы пересохшие облизывает, предчувствуя что-то нехорошее, сам не понимая того.       Очки оказываются на деревянной салфетке макису у остывающего шоколада, а Юнги переносицу потирает, глаза прикрыв. Может, Намджун просто решил отпустить все обиды, вот и называет этот этап «новая жизнь».       — Глясе, пожалуйста, — натянув дежурную улыбку, как привык это делать на работе за барной стойкой, поворачивается корпусом к сотруднику кафе и мотает отрицательно головой на вопрос о том, не желает ли что-то ещё посетитель добавить в заказ. И девушка удаляется тут же, позволяя блондину вернуться к разговору: — Я улетаю в четверг в Орлеан к Сокджину, он предложил ещё в начале лета работу в своём баре, — Ким отталкивается руками от края столешницы, врезаясь спиной в кресло позади.       Что?       — Что? — первое, что пришло на ум, то и слетает с уст парня, который до предела сжимает дужки своих очков, чуть ли не слыша треск почти сломанного плотного пластика.       К горлу подступает ком необъяснимой паники, отражающейся в расширенных зрачках. Юнги не улавливает суть чужого ответа с первого раза, поэтому приходится прокрутить в мыслях его второй-третий раз, ощупывая пальцами свой аксессуар так, будто впервые держит в руках. В голове какой-то бардак.       — Ты же шутишь? — будничным тоном, без изменений в лице, задаёт теперь второй вопрос, так и не дождавшись необходимых как воздух объяснений. Парень, наконец, зрительный контакт налаживает с другом, надевая очки, чтобы резкость картинки вернулась, с надеждой, вдруг это всё галлюцинация, получится развидеть. — Про Штаты никогда и речи не шло, с чего вдруг тебе… — не замечает, как уголки губ вверх тянутся, неловкую улыбку изображая, пока младший к себе подставляет кружку с шоколадом, барабаня по каёмке подушечками пальцем одной руки, второй — за ушко держится крепко-накрепко, будто только благодаря ему ещё с орбиты не слетел.       — Юнги, я не шучу, — отсекает строго, с каким-то непривычным холодом, который доселе себе не позволял.       Хочется просто встать из-за стола, выйти, не расплатившись, и убежать домой, где никто не достанет. Личная берлога укутает тишиной и поможет уйти от очередного удара в спину, пусть младший не успел отойти от последнего.       Юнги хочет жить прошлым, хочет помнить людей, с которыми создавались самые яркие кадры. Он безумно скучает по Хосоку, старому Намджуну и счастливому Тэхёну. Безумно скучает по тем временам, но Ким, сидящий с невозмутимым выражением лица напротив, не разделяет его точку зрения. Ближайший из оставшихся людей, кроме матери и Тэхёна, хочет оборвать связи со счастливым прошлым, потому что ему оно делает больно.       Юнги понимает и давит жалобный вой в мычании неразборчивом. Потому что его слёзы никогда никто не видел. Не должен.       Не имеет право Юнги показывать такое, ведь он тот самый человек, от которого ждут помощи, а не который нуждается в ней.       — Но как же дом? — тихо начинает, вибрацию в голосе скрывая такой громкостью. — Тэхён? Он знает вообще? — кусает губы, лопая кожицу нежную на нижней. — А я, Намджун?.. — выдыхает протяжно с перерывом, сгорбившись над столешницей, локти закинув на неё. Мин следит за дрогнувшей поверхностью жидкости в кружке, не желая видеть серьёзный настрой лучшего друга. Проще ориентироваться только на голос.       Почему он променял всё это на своего бывшего начальника и практически ничем не отличающийся городок? И там, и тут полно испанцев, одинаковый климат, вблизи моря, фестивали шумные и всюду бары, где обитают любители текилы. Но Юнги не позволяет себе начать перепалку со старшим. Он проглотит, смирится и будет до конца жизни хранить лишь хорошие мемуары в памяти о своём лучшем друге.       Официантка всё так же бесшумно пробирается к столику, оставляя заказанный Намджуном кофе прямо перед его носом, шепча едва слышное «пожалуйста», а после аналогично незаметно исчезает, завидев, что мешает разговору.       — Дом я продал сегодня утром, мне дали всего пару дней на сборы вещей, — блондин в шляпку напитка из мороженого соломинку вставляет, помешивая. — Тэхёну я ничего не говорил, но хочу оставить «Кавасаки» ему, — тянет через трубочку холодный кофейный напиток, кивая самому себе, мол, недурно. — А ты, я думаю, прекрасно понимаешь, что я здесь рано или поздно согнусь, — с уголка губ большим пальцем утирает каплю напитка и отстраняется от высоко стакана, растягивая удовольствие. — Юнги, я взрослый мужик, а у меня ни семьи, ни образования, ни работы адекватной, — кусает щёки изнутри, прикрыв глаза на мгновение. — Ничего, — по слогам произносит, ухмыляясь тому, насколько абсурдно всё выходит. — Сокджин, как хороший и надёжный знакомый, даёт явную гарантию на какой-никакой рост в карьере, а там уже и новый круг общения найду. Здесь ловить мне нечего, кроме нашей с тобой проверенной годами дружбы и пропитых постояльцев за барной стойкой, — по полочкам всё расставляет, разжёвывает и даёт время проглотить это. Наверное, звучит чересчур неприятно, прямолинейно, но от Юнги скрывать ничего не хочется. Ким от него и раньше не смел ничего утаивать, потому что доверяет как самому себе.       В ответ Мин хмурится слабо, кивает и накрывает край кружки губами искусанными, допивая уже не такой и горячий шоколад. Намджун дарит в благодарность за отсутствие попыток переубедить искреннюю улыбку. Их связь так просто не оборвать. Навсегда останутся родственными душами, чему расстояние не помешает. Да, видеться и вовсе перестанут, общение само собой в разы спадёт, но память никогда не уйдёт, пусть старший от неё и бежит в Новый Орлеан.       Намджун во снах продолжит видеть бойкое трио и Тэхёна, идущего в комплекте к Хосоку.       Правда, теперь в прежних отношениях осталось лишь двое участников.       И эти двое лучших друзей в тишине проводят оставшиеся полчаса, наслаждаясь быстро бегущим временем, которое ещё можно кое-как провести вместе. Им больше ничего не остаётся.