Ментоловый дым

Ментоловый дым сигарет, свежий и в то же время обжигающий легкие. Он не помнит, когда это началось, но точно знает, что не закончится никогда. А вот третья пачка за полтора дня имеет свойство заканчиваться. Ему сотни, может даже тысячи раз говорили, что так и сдохнуть недолго. Он знает. И все равно достает новую упаковку дешевых сигарет, что купил полчаса назад в ларьке у добродушной бабульки, давно переставшей пытаться отговорить его — бесполезно. Вишневая акварель на ребрах расцветала синяками. На угольно-черную рубашку падает пепел, но ему не до этого. Блондинистые волосы треплет ветер, сдувая их со лба и оголяя виски. На них красовались бордовые разводы, плохо скрытые тональным кремом. Запах сигаретного дыма въедается в волосы. Сделав затяжку, он откупорил бутылку вина и отпил прямо из горла. Терпкое, слегка сладковатое и ужасно дорогое, игра на контрастах с дешевыми сигаретами. За деньги, потраченные на это вино, можно было месяц снимать квартиру, но если оно украдено у собственного мужа-тирана, то в глазах Матвея становится особенно ценным. И это вино будет стоить синяков и ссадин на всем теле. Его муж — тварь, тиран и отморозок. Но только для него. На встречах с деловыми партнерами, семейных вечерах, да и просто на людях — заботливый муж, трепетный и ласковый. — «Тебе так повезло!» Эти слова злят и выводят из себя, заставляя сжимать кулаки так, что на ладонях остаются красные полумесяцы. Но раз за разом он натягивает улыбку и говорит: — «Да, конечно, он самый лучший!» А после отходит в сторону и глотает беззвучные слёзы, задыхаясь криком и рыданиями. Да, ему невероятно, просто блять сказочно повезло. Раздался звонок телефона, и даже не нужно было гадать, кто ему звонит, ибо в контактах был только муж, отец и лучший друг. Но он всегда точно знал, что звонит именно первый. — Алло. — голос не дрожал, он перестал бояться его еще после третьего избиения. Ведь просто некуда деваться, сбежишь — найдёт и изобьет, попытаешься кому-либо сказать — замнет дело с помощью связей и денег, а потом, правильно, будет бить, пока не потеряешь сознание. — Где ты? — сухой, с нотками стали, голос, принадлежащий тому, кто еще недавно казался идеалом, а на деле оказался монстром. — Гуляю. — Какого черта ты где-то шляешься? Небось опять со своим дружком. Шлюха. — Я один. На крыше нашего дома. — Сдохнуть собрался? Не выйдет. Живо спустился в квартиру, иначе сделаешь себе хуже. — Матвей был уверен, он говорил это с гадкой ухмылкой. — Да, Марк. Тридцатисекундный звонок, а руки уже вспотели, и нет, не от страха, а от волны жара, прокатившейся по всему телу, он знает, что сейчас будет, и не хочет идти, но тушит сигарету об бетонный пол и встает. Бутылка опустела всего наполовину за время, проведенное здесь. Неведомым образом, Матвею удается осушить ее за минуту. Его немного мутит и ведет, но привыкший к побоям и сотрясениям, парень собирает волю в кулак и толкает тяжелую железную дверь. Теперь, когда находясь в подъезде, он чувствует, как ему не хватает кислорода, будто кто-то перекрыл дыхательные пути. Он в золотой клетке. Этаж, еще этаж… На лестничной клетке тишина, только лишь глухие шаги нарушают её. Ему не хочется использовать лифт — это лишь приблизит неизбежное. Типовая восемнадцатиэтажка для богатых и влиятельных людей, с большими квартирами и высокими потолками в них. Дорогущий ремонт даже в подъезде, диванчики на каждом этаже, приветливый консьерж при входе со лживой улыбкой, ведь за деньги многие готовы улыбаться даже самым мерзким и отвратным. Квартира с таким символичным номером шестьдесят шесть. Он судорожно вздыхает и начинает считать от пяти до одного, проворачивая ключ в замке. В квартире подозрительно тихо. Его тошнит от нахождения в ней. Она чистая, минималистично, но со вкусом обставлена отнюдь не дешевой мебелью, но в ней никогда не было уюта и тепла, всегда включенный кондиционер не был тому причиной. Просто напряжение, витавшее в воздухе, и воспоминания, отдававшиеся тупой болью в груди, не давали расслабиться. — Пришел? — Да, дорогой. — язвительно ответил младший супруг, войдя в гостиную. — Не усугубляй свое положение. Итак, начнем с малого, — с ходу начал говорить муж, — ты украл из моей коллекции вино, цена которого составляет две твоих зарплаты, мало того, грубишь и огрызаешься. Ушел шляться, не спросив меня, совсем нюх потерял? Я говорил тебе — исчезнешь, никто и не заметит. Боишься, сучка? — Марк вальяжно раскинулся в кресле. — Я не боюсь тебя, ты мне отвратителен. Черные разводы акварели на душе расползались в уродливые кляксы. — Так мы заговорили? — он встал с кресла и подошел вплотную к парню. — Да. — твердо и с вызовом ответил Матвей, но внутри все сжалось. — Сучка. Мужчина схватил его за ворот черной рубашки, замахнулся и нанес точный, мощный удар по скуле. Парень, не удержавшись упал на колени перед мужем. — Я твой хозяин, а ты моя личная шлюха. И ничья больше. Уяснил? Вместо ответа послышался рваный вдох. — Что, жалко себя? — Мне жалко тебя, урод. — Тебе не понятно, как нужно вести себя с хозяином? На скуле уже растекалась гуашь цвета московского пожара. Он обошел его, схватил за ворот сзади и потащил в комнату. Блондин не пытался брыкаться или вырваться — станет хуже. Рубашка душила, но от недостатка кислорода он не мог поднять рук и расстегнуть злосчастную пуговицу. — Ну что, пора научить тебя, как вести себя. Не думай, что я просто приложу тебя головой. Я сделаю так, чтобы это въелось в подкорку твоего крохотного мозга, так, чтобы ты этого никогда не забыл. Он бил его, он унижал его, доводил до белого каления. Но никогда не насиловал. Что-то вроде принципа… — Пожалуйста, нет, не нужно, я сделаю все, что ты хочешь, только не делай этого, — парень был готов на все, только чтобы его не насиловали. Готов был быть избитым до полусмерти. — Нужно, — с садистской улыбкой сказал Марк, — ты должен понять, как ты должен вести себя со мной, слушаться меня, делать как я скажу, не сметь мне перечить, запомни, я решаю твою жизнь, — он делал акценты на словах, где упоминал сам себя. — Пожалуйста… Не слыша его мольбы, личный садист Матвея, разорвал рубашку, что сам купил за баснословные деньги для понтов перед «братками». Пуговицы со стуком упали на ламинат и были последним звуком, что слышал блондин. Его мозг затуманился, единственное что он теперь мог различить, стук собственного сердца, отбивающего бешеный ритм. Матвей не помнил, сколько это продолжалось. Марк не был нежен, а больше напоминал хищника, ведомого инстинктами. После всего, что случилось, он ушел, не проронив ни слова, лишь громко хлопнул входной дверью. Душа окрасилась в маренго. Сколько он пролежал в постели, захлебываясь рыданиями и пытаясь соскрести эту грязь с себя, оставляя алые следы от ногтей по всему телу — не известно, но на дрожащих ногах он прошел в ванную и долго сидел под душем, роняя горькие слезы, в три часа ночи. Ему было мерзко от себя, от Марка, от всего. Он протрезвел уже давно, а мысли все также путались в голове, пролетая одна за другой. Марка не было, впрочем, желания видеть его, тоже. — Алло, Влад. — Мот, если это не что-то срочное, то я тебя убью, — пригрозил альфа. — Влад, Влад… — севшим голосом повторял Матвей, будто мантру, — Влад! — Да что случилось, черт возьми! — Он… Он меня изнасиловал… — Что? — донеслось с другого конца трубки. — Он меня изнасиловал, — безэмоционально отчеканил блондин. — Блять, — одним словом он описал все свои эмоции. Но эмоции Матвея нельзя было описать. На животе появились большие синяки, окрашенные в цвет смерти… Смерти души. — Можно я приеду? — Мот, это совершенно глупый вопрос, я говорил тебе, ты можешь прийти в любое время дня и ночи. Но… Почему ты не говорил, что у вас проблемы? — Это мои проблемы, ты не должен ими загружать себя. — Идиот, — прошипел альфа. — он предохранялся? — Я не… Я не знаю. Не помню. Меня словно отключили. Единственное, что запомнил — было очень больно и мерзко. — Понятно. Я сам приеду, ты не в состоянии вести даже велосипед, не то что, сесть за руль мотоцикла. — Хорошо. Спасибо, Влад. — Потом спасибо скажешь, завари себе крепкий чай и жди меня. Он отключился. — Почему, почему я? Почему? — забился в истерике омега, — это сон, сейчас я проснусь и все будет хорошо, да, хорошо! Лицо опухло от слез, под глазами пролегли тени, разбитая губа ныла, отдаваясь тупой болью. Ментоловые сигареты заглушали чувства, притупляли боль и приятно обжигали легкие. Сигареты заменяли еду, успокоительные, они стали для него сладкой горечью, как бы то странно не звучало. Это как победить в битве, но потерять все. Что-то вроде того. До приезда Влада он выкурил три сигареты, мог бы и больше, если бы не друг, как всегда прибывший быстро. Он обещал бросить, и обязательно это сделает, потом, когда-нибудь… — Матвей! Ну и дурак, опять ничего не сказал, я как всегда не в курсе, мог вообще обидеться и не приехать. — Да, но ты же приехал, — с вымученной, больной улыбкой, сказал парень. — Приехал, только потому что ты мой друг. Почти. — Почти? — Забудь, не важно. — он занервничал, оттого, что проговорился. Сказал, то, чего его «другу» знать не стоит. Он занят, у него есть альфа, хоть и хреновый. — У меня просто нет сил, чтобы спорить. — Мот, сними футболку. Просто сними ее. Я не хочу слушать, что все в норме. Парень избавляется от длинной футболки, оставаясь в боксерах, ничуть не смущаясь друга. Тело заволокла полоса акварели, подтеки алого, маренго, вишневого, бордо… На бедрах следы вина в разбитых бокалах, ключицы иссиня-черные, отбитые, шея цветёт розами, алыми, бурыми. Влад ошарашенно проходится взглядом по предплечьям, с остатками татуировки, остальная же кожа покрыта черничным джемом (синяками от жестких прикосновений). На губах запеклась кровь, а Матвей даже не пытался ее смыть. Некоторые синяки недельной давности, словно призраки прошлого, сходили, уступая место новым. Немногочисленные (ложь) ссадины слегка кровоточили, оставляя алые ленты за собой. В его глазах жидкое стекло, скопившееся в уголках глаз, а в душе терпкая горечь шампанского. На лодыжках разлитая вишневая кола (синяки, опоясывающие ноги). — Мот… Это ужасно. Как давно? — Через неделю после свадьбы, — будничным тоном произнес он. — Что? Он бил тебя три года, три мать твою года, а ты ничего не говорил, — он принюхался, — Ты не бросил курить? — Нет. — Ты… — Обещал, знаю. А еще я обещал есть, а не курить вместо этого. — Да. — Но ведь сейчас не об этом? — Верно. Он же был таким вежливым, ласковым. Трясся над тобой, что произошло? — Он оказался никакой не менеджер в салоне авто, а глава какой-то банды, про это мне ничего не известно, я не рискую с ним говорить лишний раз. Он имеет деньги, связи, омег… Изменяет и не скрывает, а надо мной тотальный контроль. Он прямо в лицо говорит, я — его шлюха. Влад сжал кулаки до вишневых полумесяцев на ладонях, они точно останутся. — Влад, прости меня, слышишь? Я не мог тебе сказать, думал, что тебе не нужны мои проблемы. Остальным друзьям я тоже не говорил, хотя сдается мне, что я им нужен, чтобы поговорить, когда скучно, или помочь с домашними заданиями в университете. Я не люблю его, похоже не любил никогда… На скуле расплывается амароне, а душу неприятно мажет мазут. — Я зол, очень. Собирай вещи. — приказной тон заставил парня, тонкого, белого, словно фарфоровая кукла, неумело выкрашенная во все оттенки красного и фиолетового, подняться и собрать свои вещи, коих не много. — Мы едем ко мне. Мне плевать, кто твой муж. Разговор окончен. И, еще. Не смей больше молчать о проблемах. Порто на его тонких запястьях чернело, становясь браслетами из черных алмазов.