Ты не ничтожество...

      Несколько дней мы даже не разговаривали. Да что уж там разговаривали, даже не смотрели в сторону друг друга. Себастьян практически не выходил из своей комнаты, лишь на обед или же ужин. Завтраки он пропускал. Теперь ежедневно. Каждый раз, поднимаясь наверх после обеда, я слышал, как защелкивалась дверь. И это могло бы продолжаться вечность, если бы в один прекрасный вечер нас не позвал Густав.       Мы собрались в музыкальном зале. Там, в середине комнаты, стоял рояль, а у стены гитара и скрипка. У окна расположились Густав и мать, так же к ним подошла Лидия, затем Себастьян. Я ж стоял рядом с роялем. Подойдя к этому инструменту почти вплотную, я провёл рукой по клавишам. — Какое безобразие. — Закатила глаза Лидия. — Не трогай инструмент! — Вскрикнул Густав, — Пожалуйста.       Я мигом отошёл от него. Густав прокашлялся. — Сегодня мы устроим музыкальный вечер. Каждый из вас покажет, на что способен, а я оценю.       Лидия прошла к роялю, при этом толкнув меня в сторону, она состроила язвительную улыбку и села за инструмент.

***

      После того, как было сыграно произведение, Густав подошёл к роялю и громко закрыл крышку, что клавиши содрогнулись. — Это ещё что такое?! Было грязно! Вместо ре мажора был сыгран ре минор!       Лидия опустила глаза в пол. — Разве я так учил тебя играть? — Нет, отец.       Густав похлопал ее по плечу. — Ладно, вставай.       Девочка встала и подошла к окну. Она облокотилась о подоконник, но, уловив на себе строгий взгляд Густава, встала прямо. — Чес, твоя очередь.       Я сглотнул. Меня пугало то, что из-за одной неправильной нотки было столько крика. Что же будет со мной... И, если вы думаете, что я играю что-то действительно классное, то ошибаетесь, ведь в этом доме со всех уголков должна звучать только классика. Классика на гитаре - это то, что мне снится в кошмарах, и то, что происходит наяву. Мои пальцы просто не ложатся для классики. Единственное место, где я могу расслабиться и сыграть то, что мне действительно хочется - это мой дом. Я уже успел пожалеть, что пошёл в консерваторию. Мне сказали, что я никуда не гожусь со своим Глэм металом. И это было обидно. Мне всегда говорил это отец, говорил, что я ничтожество, а я подходил к зеркалу и просто настраивал себя с точностью наоборот. Со словами «я не ничтожество» я проходил в комнату, брал гитару и начинал по-новой. Я играл восемь часов в день, а то и больше. Я не чувствовал своих пальцев, но продолжал драть струны. Почти каждый день я разрезал их в кровь, каждый день под струёй воды я кричал от боли, но это доставало мне удовольствие. Это делало сильнее. Я не сдавался. Везде мне кричали: «ты ничтожество, ты ни на что не способен», а я втыкал в уши наушники и продолжал дальше. Я никогда не сдавался, даже после того, как в окно полетела моя первая гитара, на которую я усердно копил три года. А выкинул ее мой «любимый» отец. Я вновь стал копить, а до этого брал гитару моего друга. Накопил я столько, что мне даже хватило на фиолетовый «Explorer». Эта гитара стала моей самой любимой. С ней я действительно пережил многое. Для игры на улице я купил акустику. Что же насчёт гитары друга? Как оказалось, он уехал, поэтому гитара осталась у меня. Я пытался ему дозвониться, но он так и не ответил. Вот так у меня появилось три гитары, которые, на данный момент, украшают мою стену в комнате.       Я подошёл к гитаре и взял ее в руки. Почему-то у меня совершенно не было желания играть. А, как известно, если нет желания, то все может пойти через заднее место, ведь обычно так и происходит. Присев на стул, я положил гитару на ногу. Одной рукой я прижал первый аккорд на гитаре, а второй положил руки на струны, заглушая их. Я выдохнул и начал играть. Ровно, плавно, не смотря ни на кого. Я закрыл глаза. В моей голове всплывали картинки того, какой была моя жизнь до всего этого. Бедность, холод... На морозе я стоял с листовками в руках. Пальцев я уже не чувствовал, а людей почти не было. Не раздав все листовки, я двинулся домой. Конечно, за каждую такую выходку моя зарплата летела в бездну. Она падала и падала, а я просто плевал на это. И с каждой ноткой громкость на моей гитаре увеличивалась. Я знал, что мое место не тут, знал, что способен на большее. Однажды, придя домой, моя мать подошла ко мне и сказала: «Ты - ничтожество». И это меня сломало.

***

      Я открыл глаза и посмотрел на Густава. Он состроил улыбку на лице и подошёл ко мне. — Вот это - талант.       Я поставил гитару и отошёл в сторону. Ага, талант, знали бы вы, чего мне это стоило. Ваши зажравшиеся дети никогда этого не узнают. Никогда не почувствуют того, что чувствовал я. Они не кричат от боли в ванной, они не нуждаются в деньгах и не раздают листовки на улице, не чувствуя своих пальцев. Их инструмент никто не ломал, им не приходилось пахать на него. У них есть богатый отец, а у меня нет такого. Да у меня вообще нет отца.       Я сложил руки на груди и посмотрел в окно. Обычный осенний вечер. Ничего примечательного. — Ну, Себастьян, теперь ты.       Он кивнул головой и подошёл к скрипке, беря ее в руки. Себастьян одарил всех взглядом и начал игру. Я стал наблюдать за тем, насколько эта игра была душевной. Через скрипку он будто раскрывал всю душу. Я даже приоткрыл рот от такой игры. Рука плавно двигала смычок по струнам. Каждое его движение было эстетично. После минут трёх-четырёх он открыл глаза и посмотрел на Густава. — Грязно! Это было ужасно, Себастьян! Ты хочешь выставить меня идиотом перед преподавателями консерватории? — Нет, отец... — За Лидию и Чеса мне не стыдно, они сыграли восхитительно, а ты!       Густав выхватил из его рук скрипку. — Живо в комнату!       Себастьян вздохнул и посмотрел на закрытую дверь. — Да, отец.       Мальчик и мужчина ушли из комнаты, оставив нас троих наедине.       Лидия посмотрела на меня и мать, затем сказала то, что меня поразило: — Так ему и надо, пусть страдает от боли.       Она ушла, хлопнув дверью.       Страдает от боли? Что она имела ввиду? Конечно, такое поведение Густава было весьма странным, учитывая то, что Себастьян сыграл просто восхитительно. Даже не к чему было придраться. Чем же он так не угодил Густаву? Даже я сыграл хуже, намного хуже. Я играл без души, в отличие от Себы.       Я поднял взгляд на мать, которая, открыв окно, курила. — Ты тоже думаешь, что он сыграл плохо?       Мать пожала плечами и устремила взор на улицу, где сейчас было очень тихо, лишь одинокая луна освещала окрестности этого городка. — Но, во всяком случае, он сыграл лучше тебя, бездарь. — Все ещё думаешь, что я... — Ты - ничтожество.       Она выкидывает докуренную сигарету в окно и выходит из комнаты. — Ошибаешься... Ничтожество тут только ты. — Говорю я шепотом и тоже покидаю комнату, в которой только что происходили странные вещи. Там гаснет свет.

***

      В ванной комнате горел свет. Я смотрел на себя в зеркало, в голове проносилось «ты - ничтожество». Я открыл воду и, набрав немного в руки, умыл лицо. Собрав волю в кулак, я выдохнул и сказал себе: — Я не ничтожество. Я не ничтожество. Я. Не. Ничтожество.       Я дошёл до комнаты Себастьяна и увидел там свет через щелку. Значит не спит. Я постучал в дверь, мне ее открыли, хотя я думал, что проигнорируют. Я прошёл в его комнату, а он молча закрыл дверь. — Что, пришёл похвастаться о том, какой ты шикарный гитарист, а я - чмо? О том, что я позорю своего отца?! — Он переходил на крик, — О том, что я - просто выродок, в отличие от своей сестры, да? — Нет, я пришёл, чтобы... — Ты меня бесишь и твоя мать тоже! Зачем вы приехали? Убирайтесь!       Я устремил свой взгляд на него. — Может ещё нахуй пошлёшь? — Иди н... нахуй!       Я усмехнулся. — Полегчало? — Нет. Почему у меня такая жизнь? Что я сделал не так? Я и вправду такой бездарный?       Себастьян присел на кровать и опустил голову на руки, которые коленями упирались в его ноги. — Об этом я и хотел поговорить. Твоя игра тронула меня... Я даже не знал, что можно настолько проникнуться игрой на обычной скрипке, — Я присел рядом с ним, — у тебя талант. — У меня нет таланта. Это все был труд, который даже не оценил мой отец. Для него существует только Лидия. Каждый день я слышу от него то, что я - бездарность, выродок, что позорю нашу семью. — А по нему и не скажешь, что он такой плохой. — Ненавижу скрипку, ненавижу этот тупой инструмент, ненавижу эту жизнь... Он говорит, что я - ничтожество. — Что? — Я немного задумался.       Себастьян вздохнул. — Он назвал меня ничтожеством. Сказал, что я ни на что не способен, что мое призвание - быть прислугой. У меня нет таланта. Сказал, что я - ничтожество.       Я положил руку ему на плечо, а позже опустился с кровати на пол, садясь перед ним. — Ты не ничтожество, запомни это. У тебя великое будущее и огромный талант. — Ты действительно так думаешь? — Хах, да я в этом уверен!       Себастьян встал с кровати, я последовал его примеру, только не с кровати, а с корточек. Он подошёл ко мне и крепко обнял, как обнимают лучших друзей или же братьев. Я ответил на этот жест, похлопав его по спине. — Все будет нормально, ты только не кисни!       Себастьян кивнул головой и присел обратно. — У меня никогда не было друзей, потому что мой отец не разрешает мне ни с кем общаться. А все, кто меня окружал в консерватории, были тоже из таких семей, поэтому, как ты уже понял, мы не общались между собой. А к таким, как ты, меня даже и близко не подпускали. — Что значит «к таким, как я»? — Ну, мой отец считал вас... Как бы это сказать... — Мусором? Поэтому он стал встречаться с моей матерью?       Себастьян опустил взгляд. — Извини... — Нет, ты не виноват. Это нормально, что он считает нас именно такими, точнее считал, — я вздохнул, решив уйти, но тут остановился, — ты тоже считаешь меня мусором?       Себастьян помотал головой в знак отрицания. — Я считаю тебя классным, правда иногда ты слишком высокомерен. — Кто бы говорил, — ответил я, после чего, мы оба посмеялись.       В моей голове возникла идея. Я прям почувствовал то, как надо мной «загорелась лампочка». Я даже мог бы поспорить, что это было действительно так, до того, как понял, что просто стоял под лампой, а та слишком ярко светилась. — Я сейчас! — Крикнул я, удаляясь из его комнаты.       Прибежав в свою, я начал искать пластинку, которая где-то валялась, не желая попадаться мне на глаза. После долгих попыток найти ее, я все же увидел красный уголок, что означал победу над моими стараниями.       Забежав в его комнату, я показал пластинку Себастьяну.       Он округлил глаза и уставился на меня. — Бах? Я играю Баха с шести лет. — Да ты можешь хоть всю жизнь играть Баха, толку то от этого. Но если ты научишься его слушать, м... Там же скрипки, виолончели и октобас, это когда один человек зажимает струны, а второй... — Да знаю я, знаю. — Это не просто Бах... Это... Бабах!       Себастьян выхватывает у меня пластинку из рук и провожает за дверь. Я ухмыляюсь. Посмотрим, понравится ли тебе такой Бах...