Безгласый

Северус Северусу четыре. В этот год отца забирают в больницу, потому что тот сломал руку. Северус старается не думать, из-за чего именно, тем более что мать не переставая твердит, что с ней уже все хорошо. Она прекрасно разбирается в зельях и в состоянии себе помочь, когда этого урода нет дома. Они закатывают небывалую вечеринку. Северусу страшно и удивительно тепло. Мама улыбается. Так тепло и легко, превращая пару облезлых елочных веток в настоящую елку и украшая их волшебными огоньками, в то время как на плите что-то слишком уж ароматно пахнет. От этого непроизвольно текут слюнки. Такого в их доме на его памяти не случалось. И Северус впервые в жизни загадывает желание, чтобы это все не заканчивалось. Северусу одиннадцать — и он ненавидит себя за то, что выпросил у матери возможность отпраздновать Рождество у Лили. Девочка безапелляционно заявила, что раз они не попали на один факультет и не очень много общались, праздник друг просто обязан провести у нее. Она не хочет слушать отпирательства Сева, грозно выставляя вперед маленькую ручку. С родителями девочка тоже договаривается заранее. И это было самое счастливое Рождество в его жизни. Северусу шестнадцать. Это первый раз, когда он оказывается двадцать четвертого декабря в полном одиночестве. Бесплотные попытки объясниться с Лили закончились бесконечными качелями от "сдалась она мне" до "я не смогу без нее жить". Причем временной интервал между двумя этими состояниями мог составлять всего пару минут. И так по бесконечному замкнутому кругу. Он не может сидеть в гостиной. Там осталось слишком много тех самых людей, которые непрозрачно намекают про шансы, которые выпадают раз в жизни. (Читать между строчками — особенно, для таких как он. Полукровок без связей и денег). Что затягивать не стоит, потому что все в жизни случается. А еще, конечно, подкупают сотней открытых дверей, почетом и уважением. Северус тянет. Колеблется и скручивает себя в еще более жесткую пружину, грозясь растерять хоть какое-то будущее. Задумавшись, он не сразу замечает, как ноги приносят его в башню Гриффиндора. Где-то за пять минут до полуночи. И он постыдно сбегает в подземелья. Северусу девятнадцать, и он чувствует как жизнь начинает разваливаться на куски. Как бы он ни старался склеить то, что осталось — все распадается прахом. И даже себя ему не удается собрать. Подростковый максимализм больше не может перекричать голос разума, который уже непрозрачно намекает, что дело труба, а он повязан со всем этим почти что Непреложным Обетом. Погряз по самые гланды, отчего никак не может избавиться от мерзкой тошноты. Каким бы зельем или пойлом не заливай. У него все такая же поношенная мантия, больная мать и навеки разбитое сердце. И с частью этого он ничего не может сделать. Разве что проораться в себя, нацепить поверх тысячи и одного ментального щита маску всеобщего пренебрежения и отправиться в дом Лестренджей на очередное собрание Пожирателей. Сириус Сириусу всего пять. Его с братом оставляют на попечительство дяди Альфарда, потому что родителям срочно нужно что-то сделать там, куда не пускают детей. Сириус даже не думает канючить: он прекрасно знает, что ему впервые позволят натрескаться имбирного печенья до отвала, сыграть с домашним эльфом в догонялки по всему особняку, а еще… еще ему наконец-то дадут возможность поучаствовать и нарядить елку. Приходится вести себя тише воды и ниже травы, чтобы родители, не дай Мерлин, не передумали, либо оставшись сами, либо отдав их с братом заботам злюки-Кричера, или, того хуже, попросив позаботиться о племянниках другого дядю. Меда же, как назло, осталась в Хогвартсе, о чем с неодобрением уже успела высказаться матушка, а это значило только одно — заправлять всем будет Белла, а уйти от кузины почти невозможно. Регулус в поместье дядюшки Альфарда сидит тихо. Он почти что с молоком матери впитал понимание, что можно делать хорошим мальчикам, а что нет, и сейчас со смесью дикого восторга и ужаса наблюдает за чудачествами брата. Мать говорит, что таким не бывать главой рода, и что ее любимый второй сын займет это место. Но малыш почему-то ей не верит. Сириусу восемь. Его откровенно тошнит от очередного приема, устроенного четой Блэк. Он очень хочет облить мамино платье чернилами, лишь бы его не тащили на это скучное сборище. Он — еще пока не самый страшный позор семьи и уступает любимому дяде Альфарду, но уже идет к этому титулу семимильными шагами. Тот вечер спасает только Меда, с упоением рассказывающая ему о Хогвартсе, пока они прячутся в одной из пустых комнат под белой простыней, накинутой на стол. Это целое настоящее убежище и пара часов счастья, за которые ему еще только предстоит заплатить. Сириусу всего шестнадцать. У него начищенный до блеска летающий мотоцикл, бутылка дорогого огневиски и весь мир под колесами — до самого горизонта. Кто сказал, что прятать одно из его величайших сокровищ в Хогсмиде — паршивая идея? Парень так не считает, позволяя себе от всей души рассмеяться. Завтра намечается грандиозное празднество в гостиной Гриффиндора, за которое Мародеров всенепременно накажут. Поэтому сегодня он хочет надышаться пряным морозным ветром на полную катушку. На весь год. На всю оставшуюся жизнь, о которой он даже не думает. У него ее нет. Есть только вот этот пылающий момент, ледяной ветер в лицо и хмель, вперемешку с адреналином в крови. Сириусу девятнадцать. Привычный мир горит в пламени войны, семья по крови уже давно выжгла его с гобелена. На нем почти никогда не бывает живого места, ноги подкашиваются от усталости, но у него есть дом. Место, куда он может вернуться несмотря ни на что. Что у него есть теплое разлапистое кресло отвратительного цвета. Есть своя чашка с рисунком звездного неба и даже свой плед, который связала ему Лили. Он до сих пор ворчит и смотрит на нее с выражением лица целителя из крыла буйнопомешанных, но кто бы знал, насколько ценным является этот подарок ему. У него есть целая жизнь и пара лет до беды. Римус Римусу три года. Он сидит на мягком ковре у камина совсем близко к пушистой красавице-ели, с интересом наблюдая за тем, как мама готовит на кухне. Она не владеет магией, но сейчас способна творить настоящее волшебство. По дому уже плывет аромат выпечки, корицы, чего-то сладкого и чего-то мясного. За окошком пушистыми хлопьями валит снег, а огонь тихонько потрескивает, припекая спину. Но маленький Римус не сдвигается с места. Еще совсем дитя, но уже такой не по годам разумный кроха. Он дышит этим ароматом праздника, словно на все года вперед. И не может надышаться. Римусу десять. Это Рождество, словно в насмешку, приходится ровно в полнолуние. Маленькое тщедушное тельце безвольно лежит на холодном полу погреба, даже не стараясь сохранить остатки тепла. Где-то там за толстыми стенами еще по-звериному чуткий слух улавливает нестройный детский хор, гомон людей и чей-то веселый смех. У него же нет сил даже злиться на несправедливость судьбы. С таким положением вещей он смирился, кажется, в девять. Ему просто хочется, чтобы это поскорее закончилось. Римусу тринадцать, и это его самое счастливое Рождество. Почти сродни тому, что было лет так десять назад. Они всей компанией Мародеров наряжают елку и торжественно клянутся, что замышляют только шалость. Карманы мантии оттягивают всевозможные сладости: от имбирных пряничков до витых карамелек. Питер зачем-то прихватил с собой еще и кусачих конфет, отчего потом визжал почти как девчонка, стараясь их все вытряхнуть. Они правда думали, что разбудят весь замок. А потом до утра шатались по замку, оставляя таким же оставшимся в школе пару ловушек. Римусу двадцать два. У него седина, которая прячется в пшеничных волосах, остекленевший взгляд и небогатый выбор занятий на эти праздники. Он катастрофически разучился праздновать, поэтому катает в руках полупустую бутылку с каким-то слишком дешевым и мерзким пойлом в надежде, что это хоть что-то изменит. Хмельное забытье позволяет на пару часов выпасть из этой реальности, отмотав на пару лет назад. У него есть потертая собственная шкура и абсолютное непонимание, что делать дальше.