Дора-Миттельбау

26 ноября 1944 года. В тот ноябрьский день погода стояла мрачная, соответствуя тяжелой атмосфере, царившей в воздухе. Громадные серые тучи, словно какие-то мрачные тени, сгущались в небе, дул сильный порывистый ветер, который гнул деревья, распугивал птиц и залетал во все возможные щели, неся с собой лишь леденящий душу холод. По железнодорожным путям к конечной станции осторожно, но при этом уж слишком громко шумя тормозами и иногда порывисто гудя, подъезжал длинный поезд, который содержал в себе несколько сотен людей. И в одном из этих многочисленных вагонов находился он. Юноша сидел в углу ни жив ни мертв, его конечности уже давно онемели от неудобного положения, в котором ему приходилось сидеть неизвестно какой по счету день. Всё тело тряслось от слабости и недоедания, хотелось ужасно пить и, главное, лечь, но увы, в его ситуации это было невозможно. В вагоне практически не было свободного места, на окнах находились ржавые решетки для того, чтобы никто не смог разбить и без того хрупкое стекло, дабы вылезти и сбежать из этого ужасного кошмара, что длился уже незнамо сколько времени. Люди в вагоне прижимались друг к другу плечами и телами, кто-то спал, облокотившись на соседа рядом, а кто-то уже погиб от ужасных условий вокруг, и сначала даже было непонятно, лежит ли у тебя на плече живой человек или труп, настолько здесь все было страшно. Внезапно послышались крики. Какой-то мужчина, у которого к тому времени почему-то еще остались силы, резко привстал со своего места, ухватился за решетку цепкими пальцами и стал судорожно биться об нее головой, крича что-то на неразборчивом языке. Весь народ вдруг переполошился, а кто-то даже проснулся и охнул от неожиданности. Несколько других мужчин подскочили к только что вскочившему и силой оторвали его от окна. Голубоглазый ещё со своего дальнего места, в том самом углу вагона, заметил струящуюся кровь у головы беспокойного мужчины, а затем вновь отвернулся и зажмурил глаза, чтобы больше не видеть ничего вокруг себя. Ему так хотелось оказаться сейчас обратно в прошлом, когда все еще было так спокойно и безмятежно. Хотелось схватиться за руки матери, прижать ее к себе, обнять, поцеловать. Но где она сейчас? Из глаз вдруг градом полились слезы. Война всё отобрала у него. — Ненавижу их, ненавижу, — сдавленно проговорил он себе под нос, а затем слегка вздрогнул, словно прогоняя эту мысль, сам не ожидая от себя такого, а после тихо всхлипывая. Но никто даже не обратил на него внимание, уже принимая такое поведение как норму. Так же внезапно шатен вдруг понял, что он давно забыл, как выглядит спокойная жизнь и что значит просыпаться утром, зная, что тебя не ожидает никакая опасность, и что такое мирное небо над головой. Он уже ничего не помнит, а даже если и вспомнит, то его жизнь больше никогда не изменится, она уже никогда не будет прежней. Юноша нервно запустил пальцы в свои кудрявые волосы, что буквально слипались от пота и походили на комья грязи, так как он уже очень давно не мыл голову. Он сжал их настолько сильно, насколько мог, не желая верить во всё происходящее вокруг него, неосознанно причиняя себе же боль и стараясь скрыть ту, что до сих пор была внутри него, ту, что с каждым разом все больше и больше съедала его по кусочкам. Она брала начало прямо из его сердца, разрастаясь как плесень и оседая на тех же стенах этого душного, вонючего, забитого людьми и их трупами вагона. Поезд вдруг потихоньку начал замедлять свой темп, и все вагоны неожиданно подпрыгнули на месте, заставляя всех пленников невольно вздрогнуть и практически на автомате зацепиться хоть за что-то рядом, дабы не упасть в это общее страшное месиво. Стуча зубами, парень, сам на себя не походя, аккуратно поднялся со своего места, крепко хватая руками решётку и выглядывая в заляпанное временем окно, пытаясь найти глазами то место, куда его, в конце концов, соизволили привезти. Но кто-то вдруг неожиданно оттолкнул его в сторону и юноша, еле как успев ухватиться за выступающий бортик в стене старого вагона, чуть ли не упал на чьё-то тело, что на данный момент лежало подле. Тяжело вбирая в себя воздух и вздыхая, он всё же отошёл от небольшого окошка и вновь нашел себе свободное место в углу, а затем уселся туда. Обхватив колени руками, юноша уткнулся в них головой, в который раз пытаясь успокоить чувство нарастающей паники внутри себя. И когда поезд окончательно остановился, то снаружи вдруг послышались чьи-то звонкие и чуждые ему голоса. Кудрявый попытался ещё раз протиснуться к окну и подслушать, дабы понять, что там вообще происходит, но большинство пленных тоже сразу засуетилось. Они ринулись к решетке и чуть ли не расплющили его, толкая бедного парня со всех сторон. Стояла ужасная вонь, потные и грязные люди пихали его и сжимали в одну кучу. От переполоха кто-то шумно закашлялся, а в противоположном углу кто-то другой вскрикнул от ужаса, чуть не наступив на труп, лежащий на полу. Двери окончательно раскрылись вдалеке, и в одном из соседних вагонов послышались чьи-то голоса и резвые шаги, которые сразу прекратились после нескольких шумных выстрелов. Юноша тут же схватился руками за голову, закрывая уши, стараясь не слышать страшные резкие звуки, что так сильно пугали его в последнее время. Казалось, все пленники засуетились ещё сильнее, закричали и стали толкаться. Кто-то вмазал парню локтем в живот, а затем отдавил ногу, от чего тот чуть не повалился на пол. Но если бы он сейчас упал, то его точно растоптали бы, а потом отвезли в крематорий с остальными трупами и превратили его тело в прах, что после рассеяли бы по ветру даже не на родных ему землях. Но нет, этому не бывать. Из последних сил голубоглазый ухватился за кого-то из шнырявших туда-сюда в страхе людей. Это оказался молодой паренек с таким невинным и ещё совсем детским лицом, но в то же время в его глазах уже чувствовался холод, боль от войны и насильно отнятое детство. — Прости, — еле слышно пробормотал голубоглазый юноша себе под нос, когда смотрел на попавшегося под руку в буквальном смысле этого слова соседа. — Эй, эй, ты тоже русский? — раздались слова другого парня, но к тому времени двери их вагона тоже раскрылись, и толпа ринулась наружу, поэтому он не успел ничего ответить. И скорее всего он уже никогда не ответит, вряд ли они ещё когда-нибудь увидятся в этом страшном кошмаре, который окружает их. Выходя на улицу, шатен попробовал вдохнуть в себя как можно больше свежего воздуха, ведь он так давно не дышал им, но здесь он был уже далеко не таким, каким тот привык чувствовать его в родных краях. Запах смерти витал повсюду вперемешку с гарью и едким дымом, от которого болели и слезились глаза. Вместо свободы и облегчения он чувствовал здесь только угнетение и какую-то неизвестную тяжесть на душе, от которой становилось не очень хорошо. Снаружи их всех уже ждали другие люди, но на этот раз хорошо одетые, чистые, человечные, как казалось на первый взгляд, если сравнивать их с теми, кто только что вылез из вагона, но только они в отличие от пленных держали оружие в руках. Они все презрительно наблюдали за происходящим и следили буквально за каждым человеком в этой большой толпе, всё время что-то громко говоря на своём языке. — Schneller! Schneller! [Быстрее! Быстрее!] — кричали они на немецком, тыкая ружьями в спины непослушных и толкая их ногами. — Beeilen Sie sich! [Пошевеливайтесь!] Буквально на ватных ногах голубоглазый еле как шёл куда-то вперёд, гонимый вместе с остальными в каком-то неизвестном ему направлении, дрожа от холода и чужих криков вокруг. И это всё давило на него ещё больше, нежели та душная толпа в треклятом маленьком, как ему раньше казалось, вагоне. Голова кружилась от резкого прилива свежего воздуха, так как он уже долго не был на улице и большинство времени проводил в маленьких помещениях. Его тело ужасно болело, а перед глазами все слегка плыло, но, собрав всю уверенность, шатен не пожелал сдаваться так просто, и поэтому через силу шёл дальше, всё еще подгоняемый чужими криками и толпой, окружающей его. Неуклюже ковыляя от боли в ноге, он послушно заходит с остальными в какое-то большое здание, там вместе со всеми вставая в ряды, при этом всё не переставая судорожно осматриваться кругом, успевая следить боковым зрением за мужчинами, что ходили рядом с оружием в руках. Они всё время звонко постукивали каблучками своих явно новых блестящих сапог и каждый раз громко перезаряжали свои оружия, когда замечали какое-то лишнее движение в строю, заставляя остальных пленных невольно вздрагивать при этом противном звуке и опускать руки по швам, стоя смирно и внимательно наблюдая за копошением перед собой. — Halt die Klappe! Sonst wird jeder zehnte erschossen! [А ну замолчите! В противном случае каждый десятый будет расстрелян!] — раздался звонкий голос одного из солдат. Под взором немецких военных толпа послушно замолчала в ожидании дальнейших указаний. Все люди вздрогнули чуть ли не синхронно, когда большая деревянная дверь с громким скрипом открылась, и в зал зашёл статный мужчина в форме, а после он подошел к письменному столу, что стоял около стены. За ним ровным шагом шёл второй, но явно более низкий по статусу человек. Издалека юноше показалось, что он очень сильно похож на крысу, которой лишь бы быть у кого на побегушках. Офицер, юноша узнал это по его форме, значкам и погонам, уселся на жёсткий старый и довольно-таки скрипящий стул. Мужчина окинул всех присутствующих взглядом, как будто уже знал заранее, кого тут ожидает печальная участь, и только потом взял в руки странный жёлтый журнал и раскрыл его. Солдат рядом с ним закопошился, нервно смотря за каждым действием офицера, а после прокашлялся и встал ровно, слабо улыбаясь и осматривая всех вокруг. От этой странной и фальшивой улыбки становилось не по себе, ведь вряд ли кто в этом месте будет так лучезарно, ладно, это уж чересчур, хотя бы просто давить из себя улыбку и показывать хорошее настроение. Как оказалось, это была очередная плохо натянутая маска. Зал простоял в полной тишине и ожидании ещё буквально тридцать секунд, и только после этого мужчина наконец-то начал, причём громко и резко, без каких-либо прелюдий и вступительных слов. Они, видимо, особо и не были тут нужны. — Juweliere! דזשעוועלערס! [Ювелиры!] — громко прокричал он, а переводчик рядом, вновь фальшиво улыбнувшись, так же повторил его слова, но на этот раз на совсем другом языке, на еврейском. Но если быть точнее, то на идише. Несколько мужчин из толпы подняли руки, после чего протиснулись через других к столику и послушно записались после того, как им подробно всё разжевали и объяснили на их же родном языке. — Schuhmacher! שוסטערס! [Сапожники!] — продолжил офицер, окидывая всех в толпе заинтересованным взглядом. Видимо, его старая обувь скоро должна была отправиться на помойку, а новой обзавестись уж очень хотелось. После его слов ещё несколько людей отсеялось из общей массы. Следом мужчина по очереди называл ещё различные профессии, так же громко, всего один раз, не желая повторяться, после чего все его слова благополучно переводил солдат рядом. Люди периодически подходили и продолжали вписывать свои имена в толстый потрёпанный временем журнал, а затем их гнали куда-то прочь из данного зала. Но шатен вообще не понимал, что же происходит вокруг него, ведь он не знал ни немецкого, ни идиша. Он пытался внимательно следить за происходящим, но это все равно не давало ему никакого понимания. Было бы у кого спросить, но русский парень, которого юноша видел в поезде, куда-то испарился. В конце концов он остался один стоять в середине этой комнаты напротив злобного мужчины, который уже начал сверлить его недовольным взглядом. Теперь вместо людей вокруг на него давила пустота и неизвестный липкий страх, который словно осел на стенках грудной клетки. — Kommen, [Подойди], — вдруг резко и грубо сказал мужчина, что сидел за столом с журналом в руках, нервно постукивая ручкой по нему же. В данном помещении показалось, что эти слова прозвучали уж слишком громко. Второй же, что стоял рядом, даже не сразу понял, что надо говорить, но всё же непроизвольно передёрнулся, и через небольшую паузу произнес с небольшими запинками то же самое на еврейском. Следом голубоглазого подтолкнули дулом автомата в спину к рабочему столу, после чего он лишь слабо и чуть испуганно помотал головой, пытаясь дать знать, что он не понимает их. Потом он произнес тихо, но зато чётко и по-русски, надеясь, что переводчик сообщит об этом тому, кто сейчас сидел за бумагами и нервно вертел в руках ручку: — Я не понимаю немецкий и еврейский, — испуганно проговорил юноша, не сводя глаз со старших, всем видом стараясь показать, что он и правда не знает совершенно ничего из чужого языка. Мужчина рядом вдруг зашевелился после его слов и тут же перевёл офицеру то, что сказал парень перед ними. Старший почему-то тут же бурно возмутился и что-то рявкнул ему в ответ, отчего солдат даже неожиданно вздрогнул, но быстро соизволил что-то произнести на своём языке, из-за чего офицер смог остыть. Разговор между ними произошел короткий, но явно по делу. Переводчик наконец-то снова повернулся к кудрявому с желанием продолжить попытки до него достучаться, ведь, слава богу, он уже имел некоторый опыт, и поэтому смог понять, что парень русский и как с ним надо общаться. Оставалось лишь выяснить, куда его распределить, пока есть возможность. —Beruf? [Профессия?] — уточнил офицер и недоверчиво посмотрел на парня перед собой, прищурив глаза, но тот все равно ничего не понял, лишь продолжал испуганно смотреть в глаза переводчика и казался совершенно потерянным. Сзади послышались звонкие смешки других солдат, один из них даже подошёл чуть ближе и пнул бедного парня ногой, заставив его задрожать ещё сильнее. Но офицеру это не понравилось, и он шумно прикрикнул на солдата, заставив его покорно отойти назад. — Profession? [Профессия?] — вновь продолжил свои попытки переводчик. Мужчина немного понимал по-русски, но сам был не в состоянии что-то сказать на этом языке. Приходилось действовать по ситуации. Голубоглазый наконец понял, что от него хотят, ведь слово было созвучно русскому варианту. Он слегка наклонился вперёд к столу и тихо проговорил, слегка теребя край порванной кофты: — Я столяр, могу мастерить всякие фигурки из дерева, — и даже сам на автомате начал показывать руками, будто он что-то в них держит и делает, надеясь, что немцы поймут его в конце концов. Офицер переглянулся с переводчиком, после чего второй попытался пересказать ему на ухо всё то, что сказал юноша. Сидящий мужчина, что поначалу был хмурый, вдруг поменялся в своём выражении лица и наконец протянул шатену ручку, параллельно с этим поворачивая журнал лицевой стороной к нему. Предательски дрожащей рукой юноша принял ручку из его рук, а затем посмотрел туда, куда тыкнули пальцем, и послушно записал своё имя и фамилию, после чего поставил подпись. Роман Фильченков.

***