Дора-Миттельбау

27 ноября 1944 года. Утро нового дня, являвшееся таким же серым и пасмурным не только по погоде, но и по настроению и атмосфере, наступило так же внезапно, как и ощутимое дуновение холодного ветра, которое донеслось до Ромы из щели барака и коснулось его бледного лица. Жизнь голубоглазого юноши уже давно утратила смысл, и он просто продолжал плыть по бесконечному течению, которое, казалось, вот-вот неожиданно может оборваться в любой момент. От этих мыслей ему уже давно было ужасно грустно и тоскливо и, хотя он все еще мысленно пытался смириться со своей участью, на деле получалось не особо успешно. Его все еще пугал любой шорох в ночи, звук тяжелых и грузных шагов немецких солдат, охраняющих бараки в любое время суток. И даже сейчас где-то вдалеке постоянно раздавался лай сторожевых собак, казалось, он долетал оттуда и разносился по всему лагерю, заставляя пленных невольно проснуться или же дернуться во сне. Им всем требовалось хорошенько выспаться, чтобы проснуться с утра пораньше и отправиться на работу, но от всяких ужасных мыслей, будораживших голову и переполнявших ее, юноша постоянно вздыхал и ворочался, затем пытался посильнее укутаться в свою одежду и какие-то рваные тряпки, которые им кинули солдаты еще предыдущим вечером. И вот, когда солнце уже практически взошло над горизонтом, и первые лучи частично прорвались через грозные тучи и осветили малую часть территории, раздался громкий пронзительный вой сирены, означающий то, что пришло время подъема. Подняв голову с грязной и пыльной, будто бы валявшейся все предыдущее время на земле подушке, юноша испуганно оглянулся по сторонам, смотря на засуетившихся вокруг его соседей-пленников. Вокруг него в кроватях вперемешку находились мужчины, старики и еще совсем юные ребята, которые еще даже не успели узнать, что такое детство, но, к сожалению, уже смогли войти во взрослую суровую жизнь, да такую, что никому не пожелаешь. На двухъярусных попорченных временем кроватях немного поодаль сидели такие же молодые ребята, но в их взглядах уже давно погас тот огонек, выражающий желание жить и радоваться. В старый барак, в котором находились все эти пленные, вошли двое мужчин средних лет в военной форме и с оружием руках. — Kommen Sie aus den Betten und Folgen Sie mir! [Вылезайте из кроватей и следуйте за мной!] — звонко прокричал один из них, обращаясь ко всем присутствующим и заставляя их невольно дернуться и задрожать в страхе. Голубоглазый тяжело вздохнул и, приложив хоть какие-то малейшие усилия, вылез из-под, как казалось ему всю ночь, тёплого подобия одеяла, созданного из тех тряпок. Затем он надел тяжёлые старые ботинки, пытаясь как можно скорее завязать шнурки слегка трясущимися от слабости и холода руками. Он невольно вздрагивал каждый раз, когда на них прикрикивали, но, наконец-то разобравшись с обувью, взял в руки куртку, натянул её на себя и невольно прошелся тонкими пальцами по красному вышитому треугольнику на ней. Перед глазами неожиданно появилась картина прошлого вечера, когда он сам, ещё такой испуганный и уставший, заходил в одно из многочисленных зданий вокруг и протягивал свою одежду какой-то неизвестной для него старушке с просьбой вышить на ней тот самый значок. И он всё ещё помнит чужой и тяжёлый взгляд темных, как ночь, глаз, который так плотно осел внутри него по сей час, словно он увидел в тех глазах что-то чужое, то, что не должен был. Весь ужас этого страшного места вдруг навалился на него большой волной, топя в чужих криках и слезах. И все ранее приглушённые звуки вокруг неожиданно вернулись к нему, внезапно опять стало очень громко и голубоглазый, отдёрнув руку от значка из-за того, что он словно обжёгся об что-то горячее, вновь закрыл уши ладонями и крепко зажмурился, чтобы не слышать ничего и никого рядом, настолько этот неизвестный писк в ушах пугал его. Отпустило не сразу, было больно, непривычно, слишком громко, но, стараясь выбросить ненужные мысли из головы, парень поспешил вместе со всеми на выход на непослушных ватных ногах, не желая больше зацикливаться на одном и том же. Два немецких солдата выпроводили всю шумевшую толпу пленников из барака и повели за собой, при этом крича что-то неразборчиво на своем родном языке, и, судя по всему, таким образом они старались расшевелить людей и заставить их двигаться быстрее. По обеим сторонам недалеко от широкой протоптанной дорожки, по которой послушно шагали пленные, стояли другие солдаты с оружием в руках. Юноша плелся вместе со всеми и старался особо не глядеть по сторонам, чтобы не привлекать внимания, но все равно он успел заметить, что совсем недалеко на вышках тоже сидят военные с винтовками. Они пристально следят за перемещением заключенных, фактически контролируя всю местность, чтобы никто не сбежал. Пройдя еще несколько метров, толпа начала постепенно заходить вовнутрь какого-то небольшого бетонного здания, особо не отличавшегося от всех остальных, ведь снаружи оно выглядело, как обычная серая коробка, не внушавшая никаких подозрений. Пленники, шедшие спереди, шумно заголосили, когда вошли туда, после чего все остальные, толпящиеся сзади, тоже постарались протиснуться побыстрее вперед, чтобы узнать, из-за чего был вызван такой переполох. Ruhe! Ruhe! [Тихо! Тихо!] — громко закричал один из солдат, а затем и другие подхватили его слова. И когда толпа особо не обратила внимания на их звонкие возгласы, то один немецкий военный поднял винтовку кверху и сделал несколько отчетливых предупредительных выстрелов в небо. Заключенные сразу же засуетились и закричали, кто-то схватился за голову и упал на землю, кто-то в страхе ухватился за соседа, остальные же попытались успокоиться и найти взглядом источник громкого звука. Один еще совсем молодой паренек, видимо, очень сильно испугался, так как он резко выбежал из строя и побежал в противоположную сторону обратно к баракам, но у этого парня ничего не вышло, ибо он так же быстро получил выстрел в ногу. Вскрикнув от боли, он повалился на холодную землю и истошно заорал. Рома в тот момент тоже бессильно упал на колени и закрыл уши руками, ибо его ужасно пугали все эти выстрелы, крики и вообще звуки войны в целом. Пытаясь успокоить свое бешеное сердцебиение, он решил сосредоточиться на своем дыхании, но его тут же подхватил кто-то под руки и поставил на ноги. Голова почему-то вдруг резко закружилась, но, сумев устоять на своих тонких ногах, шатен все же пришёл в себя через некоторое время и наконец-таки поравнялся с остальными, пытаясь не издавать ни звука. Ещё тогда глазами он всё пытался найти того, кто ему помог, но поблизости никого подозрительного уже не было, будто этот человек успел испариться, исчезнуть из этого страшного места, из этого кошмара наяву. И если это было бы действительно так, то шатен сделал бы всё, чтобы найти его и сбежать отсюда вместе при первой же возможности. Резко опущенное оружие на землю, которое ударилось об неё и отозвалось глухим звуком прямо рядом с Фильченковым, быстро вернуло его в этот мир, заставляя в который раз судорожно осмотреться по сторонам, невольно вздрогнуть от очередного неожиданного звука, к которым, наверное, стоило бы уже привыкнуть. А после юноша наконец смог поднять взгляд и устремить его прямо в чужие и холодные глаза, что не выражали ничего кроме бесконечной злобы и ненависти. — Bleiben Sie ruhig, drehen Sie sich nicht um, [Стой смирно и не вертись], — сказал солдат, поднимая оружие на уровень своего плеча, затем наконец-таки закидывая его за спину, а после мерзко и самодовольно усмехаясь, почувствовав новый прилив чужого страха от того самого судорожно трясущегося юноши перед ним. — Die ganze Schönheit verderben herum, [Портишь нам всю красоту в строю]. Голубоглазый хоть ничего и не понимал, но все же чужие намерения ему стали ясны, как яркие лучи солнца сегодня утром, сумевшие пробиться сквозь толстое пасмурно небо. Поэтому он лишь слабо кивнул, вновь опуская глаза куда-то в землю, стараясь при этом все так же не смотреть в чужие. Оглянувшись по сторонам, он наконец заметил, что уже практически все пленные зашли в то серое непримечательное здание, и поэтому как можно быстрее проследовал туда вслед за немногими оставшимися людьми. Внутри уже некоторое время в очереди стояли остальные заключенные, они подходили к какому-то месту со старыми тарелками непонятной формы в руках, что являлось неким подобием кухни, и получали там пищу, либо же что-то, отдаленно напоминающее ее. Даже тут военные продолжали неподвижно стоять и пристально наблюдать за всеми, постоянно осматриваясь по сторонам, дабы не пропустить какой-нибудь переполох, возникший из-за еды, которой и так было не особо много. Голубоглазый подошел к тому месту вместе со всеми, его настроение немного приподнялось, когда он наконец тоже получил хоть какую-то еду. Он жадно вцепился в первый кусок хлеба с затвердевшим джемом, который на данный момент являлся для него безграничной и единственной радостью в этом бренном мире. Сделав небольшой надкус, он расплылся в улыбке от облегчения, и на некоторое время все вдруг стало так хорошо, ведь он не ел уже несколько суток, и поэтому успел позабыть, как выглядит и чувствуется на вкус еда. Затем его резко толкнул в бок какой-то мужчина, который тоже встал неподалеку, ибо сидячие места к тому времени уже давно закончились. — האַלטן, [Держи], — негромко произнес он на еврейском, протягивая шатену небольшую емкость с мутной водой. И хотя Рома не понимал на идише, все равно по действиям мужчины было и так все ясно, поэтому юноша лишь слегка улыбнулся и кивнул головой, а затем принял напиток и чужих морщинистых ладоней. Слегка дрожащими руками Фильченков, казалось, намертво вцепился в железный стакан перед собой и, пытаясь ничего не пролить, наконец-то выпил то, что ему дали, уже, наверное, всех богов благодаря за то, что он выпил обычную воду, в которой так отчаянно нуждался в последнее время. — Спасибо, — тихо прошептал он почти что на автомате, даже не думая о том, поймёт ли его тот добрый мужчина, что соизволил дать ему стакан воды, которую наверняка набрали из ближайшего колодца или из крана. Это уже совсем не играло никакой роли, главное, что вода вообще была и что он её получил. Народу вокруг, казалось, становилось ещё больше, и юноша, наконец-то закончив свою скромную трапезу, что состояла из двух бутербродов и стакана воды, взял поднос в руки, а следом отнес его, как и все остальные, в то место, куда эту посуду надо было сдать, после чего поспешил на выход из душноватой столовой, дабы наконец-то выбраться на свежий воздух и освободиться от этого бесконечного давления, негативно действующего на него. Не давая ни минуты отдыха, всех пленников, конечно же, сразу позвали, либо же подняли и начали разводить по их рабочим местам. Статный мужчина в форме вошел в это подобие столовой и начал вновь выкрикивать профессии на немецком, как это было вчера, когда они все, такие замученные и уставшие, только приехали в это обделенное богом место. Теперь же события развивались с такой скоростью, что юноша терялся в непонятках, ведь он так до сих пор и не привык к войне. Следом военные стали выводить за собой людей, принадлежащих к различным родам деятельности. Они энергично махали руками, продолжали кричать что-то неразборчивое и пихать отстающих пленников оружием в спину, пугая их таким образом и заставляя ускориться. Вскоре Рома услышал знакомое ему со вчерашнего дня слово, которое он специально прочитал несколько раз, когда ставил свою подпись в журнале. — Tischler, [Столяры], — это слово было отчетливо произнесено тем статным мужчиной, оно отдалось эхом в голове юноши и заставило его встрепенуться, вскочить резко с места и двинуться за остальными, чтобы вновь не потеряться и не получить какое-нибудь наказание. Заправляющий всем делом солдат провел группу заключенных в уже более длинное одноэтажное здание прямоугольной формы, но только на этот раз оно было выполнено не из бетона, а из дерева. Войдя вовнутрь, парень начал перечислять столы по очереди и отправлять за них рабочих. — Zehnter Tisch, [Десятый стол], — отчетливо выкрикнул он, указывая рукой на место вдалеке, куда и следовало направиться Роме. Юноша немного замешкался, и поэтому он тут же получил увесистый пинок от того же солдата. Чуть не упав, Фильченков поспешил как можно быстрее пройти на своё место, на которое его так услужливо подгоняли. Рома аккуратно присел на старую табуретку около уже, кажется, своего рабочего стола и слегка нервно осмотрелся по сторонам, пытаясь понять, что и как тут делают. Ну или в конце концов где берут необходимые материалы. Он внимательно проследил за одним из мужчин, который подошёл к какому-то углу и вытащил оттуда деревянное полено, повертел его в руках, после чего подошёл к своему столику, слабо ковыляя, и положил его прямо на него, а затем повторно осмотрел. Тогда юноша тоже медленно поднялся со своего места, а затем подошёл к тому углу, в точности повторяя действия другого мужчины, а именно перед началом осматривая полено, дабы понять, пригодно ли оно вообще для какой-либо работы, а затем беря нужное ему в руки. Он вернулся обратно на место и попытался исподтишка проследить за действиями того же соседа, сидевшего неподалеку от него. Сложно вообще понять, что от тебя требуется, когда ты совсем не понимаешь по-немецки, да и спросить тоже ни у кого не можешь, поэтому приходится действовать по ситуации. Другой рабочий положил полено на стол и взял один из инструментов, это была пила, и стал отпиливать от него боковые части, преобразовывая в пока еще далекое подобие ножки для стула. Шатен внимательно наблюдал за тем мужчиной, а после, наконец приблизительно поняв, какое именно изделие ему нужно делать, начал свою работу, тоже беря пилу в свои дрожащие руки. Надо всё выполнить в точности, как делал его сосед, так же хорошо и красиво, чтобы на него потом не накричали за то, что он сделал не совсем то, что от него ожидалось. Приложив все усилия, голубоглазый начал пилить полено по бокам, пытаясь придать ему нужную для начала форму. Он пилил и пилил все это время, слегка прикусив язык от сосредоточенности, пока не довёл работу до своеобразного идеала, после чего отодвинул ногой ненужные деревянные стружки в сторону под стол. Затем он поставил получившуюся ножку на него же и осмотрел со всех сторон то, что у него вышло. На улице вдруг раздался приглушённый выстрел, и юноша, который хотел было взять в руки следующий новый инструмент, непроизвольно дёрнулся и выронил из рук изделие, которое с неким грохотом упало на пол. Все тут же повернулись к нему, обращая внимание на всего испуганного и зажатого Фильченкова, который вдруг неожиданно замер из-за всех этих, казалось, осуждающих взглядов. Солдат, который стоял у двери, вдруг почему-то неожиданно рассмеялся, и всё глаза теперь в упор смотрели на него, но не особо долго. Вскоре все внимание пленников рассеялось, и они приступили к выполнению дальнейшей работы, ведь смеявшийся ранее солдат что-то яростно выкрикнул на немецком, и поэтому все тут же засуетились и продолжили обрабатывать дерево. Совсем неподалеку от Фильченкова сидел еще один такой же молодой паренек, испуганный и побитый жизнью, ибо его лицо уже было исполосовано заметными шрамами и царапинами. Рома заметил его среди остальных совсем случайно, когда осматривался по сторонам, и после ненадолго оторвался от своей работы, так как не смог оторвать от него глаз. Его впалые веки и багровые царапины, которые, казалось, были получены совсем недавно в бою или же в плену, ибо еще до конца не затянулись, лохматые волосы, среди которых уже в таком возрасте проглядывались пряди пепельного цвета, а также его окровавленные жилистые руки, что не свойственно таким молодым ребятам, как он, заставили младшего задержать свой взгляд. Было очень явно заметно, что тот юноша дрожит как при лихорадке, его руки трясутся и никак не могут удержать даже рубанок. Судя по всему, парень попал сюда по ошибке, ибо он совершенно не понимает, что ему нужно делать, его взгляд рассеянно блуждает от инструмента к инструменту, хотя к тому времени он даже не взял себе полено. Из его глаз начинают литься слезы, паренек судорожно оглядывается и встречается взглядом с Ромой, его темные зрачки продолжают растерянно бегать, словно моля о помощи. Но Фильченков отворачивается, не в силах это терпеть, ведь он уже догадывается, чем это может закончиться, вдобавок ко всему, ему самому следует продолжать работу, иначе придет один из солдат и уже точно даст ему наказание. — Hör auf, hier rumzusitzen. Sofort an die Arbeit! [Хватит сидеть тут без дела. Немедленно приступай к работе!] — раздается звенящий повелительный голос немецкого солдата, но тот паренек лишь продолжает дрожать, как осиновый лист, а из глаз его градом льются слезы. Тем временем Рома замечает это периферийным зрением и тяжело вздыхает, ведь он никак не может ему помочь. Затем разъяренный мужчина подходит к тому пареньку и со всей силы ударяет его по лицу, роняя юношу со стула. Слышится сдавленное всхлипывание. — Ich… Ich kann… [Я… Я могу…] — отвечает паренек, запинаясь, словно пытаясь вспомнить язык, который не является ему родным, и поэтому теряясь в словах и произношении. Услышав громкие звуки, в комнату неожиданно врывается офицер, как можно было определить по его форме. Мужчина проходит в глубь помещения и вопросительно смотрит на солдата. — Er muss erschossen werden, er ist völlig nutzlos, [Его нужно пристрелить, он совершенно бесполезный], — обращается к нему солдат, словно пытаясь оправдать свои действия. Среди пленных проходит мелкий шумок, но он тут же утихает под взором офицера. До сих пор не понимая происходящего, голубоглазый лишь испуганно оглядывается по сторонам на своих соседей и, заметив в их взглядах некую искру страха и неподдельной тревоги, вдруг понимает, к чему все это клонит. Тем временем немецкий солдат, видимо, получив одобрение от офицера, яростно пинает бедного паренька ногой в спину и направляет на него оружие. Не понимая, что на него нашло, Рома вскакивает со своего рабочего места, параллельно роняя некоторые инструменты и опилки на пол, и бросается к лежащему на полу юноше, начиная кричать: — Стойте, прекратите, не… Но он не успевает закончить фразу, ибо мужчина, сидящий неподалеку от него, а именно тот, за которым юноша так пристально наблюдал, чтобы понять принцип работы, успевает схватить его за шиворот, прижать к себе и заткнуть его рот рукой. Следом он ничего не говорит, а лишь продолжает держать все еще пытающегося дергаться парня. К счастью, солдат не особо обращает на это внимания, ведь на данный момент его больше волнует юноша-бездельник, лежащий на полу. Вдруг неожиданно раздаётся выстрел, и лужа крови уже постепенно начинает растекаться по кривому и пыльному деревянном полу, тут же просачиваясь вниз и попадая на близлежащие деревянные опилки и прочую стружку. Никто вокруг даже не обернулся, пленники боязливо сидели на месте, дрожали, прятали свои лица и взгляды, а затем один из них, тяжело вздыхая, послушно подошел и по приказу солдата поднял мёртвое тело юноши, а следом мигом вынес его из помещения сразу после того, как на него прикрикнул тот немецкий солдат. Убирая пистолет обратно в кобуру, мужчина, окинув всех холодным взглядом, небрежно махнул рукой, а потом поспешил удалиться прочь отсюда, лишь напоследок что-то сказав уборщице, которая явилась сюда внезапно с ведром в руках. До смерти перепуганные пленные тут же по возможности постарались вернуться к своей работе, один из них побледнел настолько, что стал больше походить на мертвеца, нежели чем на живого, остальные немногие выглядели более спокойными, так как скорее всего за время, проведенное здесь, уже привыкли к подобным ситуациям. Постепенно гул и жалобные возгласы утихают, и они сменяются звуками от инструментов, помогающих работникам обрабатывать дерево и приводить его в нужное состояние. Мужчина средних лет, который все это время продолжал силой удерживать Рому от греха подальше, наконец выпустил его, и тот от неожиданности с шумным грохотом свалился на колени, вновь привлекая к себе внимание. К счастью, следом уже успевшие немного привыкнуть к происходящему рабочие отворачивают от него голову, больше не желая тратить время на всякие переполохи. — Спасибо, — сдавленно шепчет голубоглазый, привставая с колен и виновато глядя на своего спасителя. Юноше уже было не важно, поняли его или нет, главное, что он сам осознал, что только что чуть не совершил роковую ошибку, и что какой-то неизвестный ему мужчина вот так просто взял и спас его. Напоследок он еще кивнул головой и слегка улыбнулся, ибо не знал, как еще можно выразить свою благодарность иностранцу. Прежде чем вернуться обратно к своему рабочему месту, голубоглазый отобрал себе еще одно полено, так как с первым уже было давно покончено, и вышло довольно-таки неплохо. Рома решил продолжить делать ножки для стульев, ибо он никак не мог понять, что от него требовалось, а так хотя бы создавалось ощущение, что он работает. Тем более соседи выполняли такую же работу. Через некоторое время злобный немецкий солдат вернулся, но на этот раз его настроение значительно улучшилось, так как он стал заметно повеселее. От него ужасно несло пивом на несколько метров, от чего многие присутствующие в данном здании сразу же поняли, с чего вдруг его настрой так резко переменился. Некоторые вздохнули от облегчения, остальные же напряглись, видимо, не понаслышке знали, каким образом алкоголь может повлиять на человека. И они не ошиблись, ибо сначала солдат просто спокойно ходил между рядами и даже хвалил некоторые искусно выполненные работы, как, например, у соседа Ромы, а потом он вдруг не на шутку разозлился и стал буянить, мешать всем, в шутку тыкать пистолетом в людей, прикладывать его к их головам, при этом звонко хохоча и думая, что это очень смешно. И всё бы действительно ничего, если бы только он не дошёл до голубоглазого, который сидел за своим столом и судорожно дрожал, молясь о том, что к нему не пристанут. Приставив холодное дуло пистолета к чужому виску, мужчина неожиданно схватил юношу за одежду, а затем притянул к себе. Фильченкову было больно, нельзя не согласиться, но особо вида он не подал, разве что побледнел и слабо затрясся прямо перед чужим взором, под дулом оружия, причём заряженного. Солдат звонко расхохотался, видя, как юноша трясется от страха, а потом он все же отпустил бедного парня, но не просто так. Мужчина с силой бросил Рому на пол и затем пнул несколько раз ногой, продолжая улыбаться. Видимо, ему это казалось очень забавным и смешным. Затем его взор упал на обе ножки стула, одна из которых была выполнена Ромой буквально несколько минут назад. Немец приблизился к столу и приподнял этот предмет, после чего с интересом осмотрел его, небрежно покрутив в руках. — Nicht schlecht, sehr gut, [Неплохо, очень даже неплохо], — оценивающе произнес он, после чего положил ножку обратно на стол. Тем временем юноша приподнялся с пола, держась за ушибленный бок и широко раскрывая глаза от удивления, видя по реакции и выражению лица солдата, что его сейчас, кажется, похвалили. Но радоваться пришлось недолго, ибо даже такой расклад событий не привел ни к чему хорошему. Мужчина вновь засмеялся, а затем оттолкнул юношу ногой еще раз, громко гогоча без стеснения в полный голос, а тот в свою очередь отпрянул назад и схватился за свою коленку. — Gut, gut, das ist sehr gut, [Хорошо, хорошо, это очень хорошо], — очень весело пропел немецкий солдат, наконец отходя от стола, за которым так усердно пытался работать юноша. От обиды у Ромы даже выступила слезинка, но он быстро смахнул ее, надеясь, что никто из врагов не заметил, а то ведь опять засмеют. Фильченков сел обратно и продолжил работать еще некоторое время, как вдруг где-то вдалеке раздались ужасно громкие душераздирающие звуки, будто бы все ветры мира собрались в одном месте и одновременно устремились именно сюда, в этот концентрационный лагерь, чтобы по какой-то причине созвать его пленников в кучу. Схватившись руками за голову, Фильченков припал к столу, но не успел он опомниться, как тут же был схвачен под руки одним из пленников, который что-то крикнул ему на идише и стал судорожно махать рукой, зовя его за собой. Рома оглянулся вокруг и увидел, что заключенные переполошились и начали вскакивать со своих мест и куда-то беспорядочно бежать под контролем немцев, которые тоже сразу откуда-то взялись и направили свои оружия на пленников. Сирена продолжала истошно завывать, созывая всех в одно место.