Дора-Миттельбау

— Nein, nun, sehen Sie sich das an! [Нет, ну вы только посмотрите на это!] — рассмеялся один из солдат, глядя на парочку, лежащую на земле среди старой и грязной одежды. Трое других тоже прыснули от смеха, хватаясь за животы и сгибаясь пополам, уж очень рассмешила их эта картина. Рома до сих пор продолжал лежать под старшим ни жив ни мертв, все еще ощущая на себе тепло другого парня и мысленно хватаясь за эти скорее всего последние моменты в его жизни. Дальше ничего не следовало, его жизнь, в большинстве своем заполненная болью и ужасами войны, которые ворвались в его голову и сменили собой все прежние приятные воспоминания, скоро должна была подойти к концу. А может и к счастью все это, главное, что среди всех невзгод он хотя бы в последние ее моменты успел побыть рядом с тем, кто был ему небезразличен, кто действительно испытывал к нему теплые искренние чувства. — Aufstehen! [Вставайте!] — громко вскрикнул один солдат, когда уже успел вдоволь насмеяться, но реакции не последовало. Затем старший все же слез с Ромы, протянул ему руку, помогая встать, а впоследствии заключил его в свои теплые объятия, крепко прижимая юношу и склоняя его голову к себе, словно пытаясь защитить Фильченкова таким образом. Естественно, эта позиция никак не могла им помочь в долгосрочной перспективе, и немцы вновь рассмеялись, смотря на эту сладкую парочку. Какая же нелепая ситуация. Рома сильнее прижался к Джонни в ответ, в душе он понимал, что им уже никак не спастись и не избежать наказания, но хотя бы они смогут провести последние минуты жизни вместе. — Wie schade das alles aussieht, wird noch ein Mann genannt! [Как жалко все это выглядит, еще мужчина называется!] — солдат обратился к голубоглазому, но тот все равно его не видел, так как уткнулся носом в плечо старшего, а уж тем более не понял. Джонни не стал переводить ему эти слова. Подумав, что их прямо тут сейчас и застрелят на месте, Фильченков прижался к другому юноше еще теснее, но спустя долгие минуты так ничего и не произошло. Видимо, решив поиздеваться над ними еще больше, солдаты о чем-то мельком переговорили между собой, чтобы договориться о том, как действовать дальше. Вскоре наскучившая солдатам сцена уже начала их раздражать, и поэтому по команде одного из них, походу главного, они подошли к двум все еще стоящим в объятиях пленникам и силой оттащили их друг от друга. Вообще Рома не намеревался вырываться, он уже и так успел смириться со своей судьбой, но Джонни, судя по всему, решил отыграться напоследок. Темноволосый сначала пытался удерживать Фильченкова в своих объятиях, а потом, когда двое мужчин его схватили и оттащили, яростно пнул одного из них ногой. Пришлось успокоиться, ибо после этого солдат громко выругался и приставил пистолет к виску парня. Увидев испуганный взгляд Ромы, которого удерживал один мужчина, старший решил больше не нарываться и остался стоять смирно, уже готовясь к смерти, но тут главный из солдат вновь обратился к своим: — Töte ihn nicht, das ist die Show! [Не убивай его, вот это шоу сейчас будет!] Нахмурившись и сжав губы, Джонни недовольно дернулся, но тут же получил удар в живот кулаком одного из держащих его мужчин. Младший, определив по реакции темноволосого, понял, что сейчас начнётся что-то ужасное. А главный солдат тем временем успел переговорить с еще одним, прибежавшим на шум немцем, а затем отправить его куда-то. Вскоре по всему лагерю раздались протяжные звуки сирены, созывая всех пленников на плацу, они разносились и завывали, словно метель в холодную зимнюю ночь. Солдаты наконец выпустили из рук Рому и Джонни, после чего направили на них оружия, таким образом заставив их двигаться в том же направлении, что и все остальные заключенные. Подумав о том, что можно было умереть прямо здесь на месте, Фильченков боязливо оглянулся на старшего, но тот смотрел куда-то перед собой и выглядел разъяренным, словно готовым сейчас наброситься на любого, кто попадется ему на пути. И тут внутри младшего тоже будто что-то щелкнуло, и он решил, что еще не время сдаваться, пусть их убьют, пусть выставят их смерть напоказ. Будь что будет, все равно от судьбы не убежишь. К тому времени, как парней довели до плацы и поставили их на самом видном месте, на площади уже успели собраться и встать в строй все остальные выжившие заключенные. Они стояли молча и дрожали и от страха, и от холода. Кто-то, увидев двух парней, стоявших на небольшом деревянном возвышении перед ними, похожим на сцену, сразу же вздохнул с облегчением, а кто-то, наоборот, посмотрел на них с сочувствием, понимая, что не в силах что-либо сделать. Раздался предупреждающий выстрел, заставивший всех боязливо замереть на месте в ожидании дальнейшего исхода событий. Морозный ветер завывал и разносился по территории, навевая на всех тревогу и страх, прекрасно передавая царившую в воздухе атмосферу. Наконец тот главный немец тоже вышел на возвышение вместе с несколькими другими солдатами для помощи, а затем остановился и бесстрастно оглядел двух стоящих парней, на лицах которых отражались лишь две эмоции: испуг и ярость. Немного подумав над «программой грядущего шоу», мужчина усмехнулся. — Nun, Küss ihn! [Ну что, поцелуй его!] — ехидно отозвался он, насмешливо глядя в непроницаемое лицо Джонни, ожидая от него последующих действий. Темноволосый лишь злобно взглянул на него в ответ и остался стоять на месте. — Nur jetzt Küsse ihn bei allen! [Только теперь поцелуй его при всех!] — рассмеялся мужчина, уже готовясь к предстоящему перфомансу. Но ждать пришлось долго, прошло более минуты, но брюнет все никак не хотел выполнять его приказание, а другой парень с голубыми глазами лишь испуганно переводил взгляд с Джонни на солдата и обратно, совершенно не понимая, что происходит. Обстановка начинала накаляться, пленники замерли в ожидании дальнейшего исхода, и главному пришлось попросить одного из своих подчиненных наказать за непослушание темноволосого парня, чтобы тот наконец выполнил приказ. Один немец подошел к Джонни и со всей силы ударил его несколько раз кнутом, после чего парень лишь раз сдавленно вскрикнул от боли, чуть не упал, но затем сжал губы и удержался на ногах. Видя страх и ужас на лице младшего, брюнет решил больше не испытывать судьбу хотя бы ради него. Следом Джонни приблизился к Фильченкову и слегка поцеловал его в лоб. Судя по всему, этого было недостаточно, так как солдат продолжал неодобрительно смотреть на них обоих, и поэтому затем темноволосый вновь подошел ближе к Роме и осторожно поцеловал его в правую щеку. — Nicht so, sondern auf die Lippen, [Не так, а в губы], — недовольно отозвался главный, но Джонни продолжил целовать Фильченкова лишь поочередно в щеки, а потом в край губ, но очень нежно и аккуратно, даже практически не прикасаясь, а после чего вообще отстранился и осторожно оглянулся на солдата. Тот раздраженно смотрел на брюнета, было видно, что он остался недовольным, это не совсем то, что он хотел, и поэтому мужчина решил зайти еще дальше. — Zieh ihn aus! Sofort! [Раздевай его! Срочно!] — яростно крикнул он, да так, что даже Джонни вздрогнул от его крика. Сначала юноше показалось, что он неправильно понял, но солдат вновь отчетливо повторил те же самые слова, отчего брюнет убедился, что не ослышался. Юноша бегло взглянул на Рому, который уже весь дрожал от холода и страха, который уже был готов заплакать от морального давления, оказанного на него за последнее время. Казалось, что он скорее был готов умереть сейчас здесь на месте, чем терпеть все это. Фильченков не понимал и половины того, что тут происходит, он даже не мог перевести слова, сказанные солдатом, а Джонни знал, и на самом деле от этого знания становилось только в разы хуже. Парень, который за время работы летчиком-истребителем и за несколько месяцев, проведенных в этом ужасном месте, на этот раз, казалось бы, впервые находился в полном смятении. До этого он привык в основном думать за себя и действовать в одиночку, а теперь же перед ним стоял другой, тот, кого он любит, кому не хочет навредить, юноша, за жизнь которого он тоже отвечает. Ему нужно было раздеть Рому зимой при морозе в минус двадцать с чем-то градусов, судя по ощущениям, а ослушаться было нельзя. Как можно этого избежать? Никак. — Zieh ihn sofort aus, sonst stirbt er! [Раздевай его прямо сейчас, иначе он умрет!] — раздался злобный голос. Видимо, немцам надоело ждать, пока парень наконец уже соберется с мыслями, им нужно было зрелище поскорее, нужно прямо здесь и сейчас. Чтобы ускорить процесс, один из солдат подошел к голубоглазому и со всей силы вмазал ему по лицу. Юноша вскрикнул, в глазах его помутнело, из носа тут же пошла кровь, и Рома хотел было опуститься на колени, но ему не позволили, схватив и поставив ровно на ноги. Джонни вздрогнул, мысленно проклиная себя за то, что не успел ничего сделать, но в его голове тоже в тот момент разразилась буря эмоций. — Das Letzte mal wiederhole ich: entweder du ziehst ihn aus oder er wird sehr krank. Glaube nicht, dass er mit einer Kugel davonkommt. Ihm wird ein Meer von Leid zugefügt werden! [В последний раз повторяю: либо ты его раздеваешь, либо ему будет очень плохо. Не думай, что он отделается одной пулей. Ему будет причинено море страданий!] — громко рассмеялся главный. Медлить уже было нельзя, и брюнету больше ничего не оставалось сделать, как подойти к Роме и начать раздевать его. Сначала Джонни не смог ничего ему сказать, он просто мельком взглянул в эти голубые глаза, полные ужаса, а сам тут же опустил взгляд на свои руки, чтобы не увидеть непонимающее выражение лица другого юноши, и начал снимать верхний слой одежды голубоглазого. Тот был ни жив ни мертв, он даже не стал сопротивляться, лишь стоял, учащенно дыша и непонимающе глядя на темноволосого парня. И только когда с Фильченкова оставалось снять самый последний слой верхней одежды, он наконец словно ожил, ибо мороз пробежался по его коже, и смог произнести. — Джонни, что происходит? Но ответа не последовало. Брюнет подумал, что если будет медлить или опять же о чем-то говорить, то младшему сделают еще хуже. Немцы, стоящие во всей округе, шумно рассмеялись, видя, как худой высокий парень, не понимающий совершенно ничего по-немецки, теперь стоит практически без верхней одежды и выглядит потерянным. Задержавшись лишь на долю секунды, старший стянул с Ромы рваную белую футболку, и тот тут же закрылся руками, дрожа и тяжело дыша, а кожа его вся покраснела от холода. Темноволосый захотел осторожно взглянул Фильченкову в лицо, словно таким образом пытаясь бессловесно выразить извинение, но, увидев беззащитное тело младшего, он так и не смог поднять свой взгляд выше. Юноша выглядел ужасно: худой, дрожащий, весь замерзший, больше похожий не на человека, а на полуживой труп. — Was ist aufgestanden? Zieh ihn weiter aus! Völlig! [Что встал? Раздевай его дальше! Полностью!] — разозлился главный. И Джонни пришлось опуститься, насильно приподнять Ромины ноги, но осторожно, чтобы тот не упал, снять с него обувь, а следом приспустить с него штаны, оставив юношу практически голым. Тот уже совершенно не сопротивлялся и ничего не говорил. Он стоял, приобняв себя руками и судорожно трясся от холода, его кожа уже полностью побелела, как снег, продолжающий все падать и падать на его волосы и плечи. Посмотрев на оставшуюся вещь на Роме, Джонни развернулся к главному солдату и вопрошающе взглянул на него, а тот кивнул в одобрении. И темноволосый стянул с Фильченкова всю оставшуюся одежду, теперь же оставив младшего полностью голым перед всеми пленными, стоявшими тут, перед немцами, которые, увидев бедного тощего парня, стали громко смеяться и переговариваться между собой, указывать на него пальцем. Между тем один из них подскочил к Джонни и шепнул ему на ухо, чтобы тот обратился к Роме по-русски и заставил его целоваться так, как они делали это на складе, и если тот откажет, то наказание будет очень суровым и жестоким. Старший никак на это не отреагировал, он напрягся еще больше, увидев, как один солдат подошел к ним с фотоаппаратом и приготовился к шоу. — Поцелуй меня, — еле слышно прошептал брюнет, обращаясь к Роме. Произнося эти заветные слова, голос его дрогнул. — Что? — выдавил из себя весь дрожащий Фильченков, который к тому времени слегка согнулся и приобнял себя руками так, чтобы хоть немного скрыть свое худощавое тело. Видеть юношу и слышать его тихий голос было ужасно невыносимо. Изначально старший понадеялся, что Рома услышит и поймет все с первого раза, ибо произносить эти слова при всех было просто невыносимо. К тому же один из солдат, заметив, что оба парня замешкались, тут же возмутился, обращаясь к темноволосому: — Lauter und herrisch! [Громче и властнее!] — крикнул он. — Wenn er dich ungehorcht, für eine Sekunde verwirrt, wird er in schrecklichen Qualen sterben! Wenn du mit ihm auf eine gute Art kommunizierst, wirst du ihn persönlich töten! [Если он тебя ослушается, замешкается хоть на секунду, то умрет в ужасных муках! Если станешь по-доброму общаться с ним, то будешь лично убивать его!] — Поцелуй меня, — уже более громко сказал темноволосый, буквально выдавливая из себя эту фразу. Ему самому стало тошно и противно от всей этой ситуации, но он держался, зная, что другому парню сейчас гораздо хуже. Рома слегка приподнялся, подошел, хотя на самом деле скорее всего дополз до старшего и испуганно взглянул в его карие глаза, а тот в свою очередь властно прижал младшего к себе, сделав вид, что хочет заставить его выполнить просьбу немцев побыстрее, но на самом деле с намерением хоть немного отогреть бедного юношу. В глазах Фильченкова тут же отразился леденящий страх и обида, от чего сердце Джонни болезненно дрогнуло. Недолго думая, шатен приблизился к губам старшего и очень аккуратно поцеловал его. Это был протяжный и в то же время нежный поцелуй, выражающий одновременно и боль, и страдания, и обиду, последнюю потерянную надежду. Во время процесса из глаз юноши потекли слезы, и они коснулись лица Джонни, согревая его щеки. Несколько секунд немцы продолжали молча наблюдать за этим процессом и даже не хихикать, но потом откуда-то издалека раздался ехидный голос: — Lass ihn ihm einen Blasen! [Пусть он ему отсосет!] — и все остальные разразились диким хохотом, захлопали, громко загоготали, а главный из них оценил идею, словесно утвердив это, еще раз обратившись с этим приказом, только теперь уже к Джонни напрямую. Юноша отстранился от Ромы, разрывая поцелуй и проговорил ему прямо в лицо, но отводя глаза при этом куда-то вбок: — Ниже! — Чт… — Фильченков не успел сказать ни слова, так как был насильно схвачен за плечи темноволосым, который следом попытался опустить младшего на колени, но в последний момент остановился и не смог. Видя, как тот дрожит, Джонни еще раз прижал его к себе сильнее для того, чтобы согреть, пытаясь выиграть хоть долю секунды. — Herrscher! [Властнее!] — тем временем отозвался главный. — Опускайся ниже! — продолжил темноволосый, отворачиваясь в сторону, а затем и вовсе поднимая свою голову на небо, чтобы не видеть никого и ничего. Ему хотелось исчезнуть, больше всего хотелось помочь Роме, но он никак не мог. Ослушавшись, он навредил бы не себе, а Фильченкову. В душе было больно от того, что он не знал, понимает ли сейчас младший, что происходит, и что он будет чувствовать после того, как все это произойдет. Как отреагирует? Как вообще смотреть ему в глаза, если они оба выживут? Лучше б они умерли сейчас оба на этом месте. — Lauter! [Громче!] — все так же яростно командовал главный. — На колени! — рявкнул Джонни, обращаясь к Роме, и в тот момент брюнет тоже покраснел, и слезы отчаяния выступили на его глазах. Младший с обидой взглянул на другого парня, а затем медленно опустился на колени, отчего стало еще холоднее, и поэтому он вновь приобнял себя руками в попытках согреться, хотя, конечно, это никак не спасало ситуацию. — Nimm ihn an den Haaren und drücke ihn an dich! [Схвати его за волосы и прижми уже к себе!] — послышался еще чей-то голос среди десятка остальных, таких громких, твердых, чужих голосов. — Okay, okay, hört auf! [Ладно-ладно, прекращайте!] — внезапно прокричал главный, когда увидел, что кожа Ромы уже побагровела и стала постепенно чернеть от непереносимого холода. Продолжив в таком темпе, юноша мог бы умереть от обморожения, что на данный момент не являлось целью немцев, и поэтому они кинули ему какое-то одеяло, в которое впоследствии небрежно завернули и понесли куда-то. Тем временем младший практически отключился от переохлаждения, но сквозь приоткрытые веки он успел увидеть лицо старшего, который беспомощно смотрел на пол и все так же стоял на том месте, бессильно опустив руки. На глазах его были слезы.

***

25 февраля 1945 года. День за днем бренная жизнь продолжала тянуться своим чередом. Она была такой бесполезной и бессмысленной, казалось, ей нет ни конца ни края, она совершенно одинаковая, но все же не бесконечная. Мороз не ослабевал, он так же ловко пробирался через любые слои одежды, через жалкое подобие одеяла, и заставлял Рому опять же дрожать от холода, только при этом дополнительно вспоминая тот ужасный день. Со временем юноша осознал, что холод и обморожение это не самое ужасное, что случилось с ним в тот день. В его ушах до сих пор звучал еле слышный, но такой грубый и властный голос Джонни: «Поцелуй меня, ниже, на колени». Каждый раз вспоминая об этом, Фильченков невольно ежился, сжимался и закрывал глаза, словно пытаясь отречься от этого мира и выкинуть воспоминания из головы, но голос вновь и вновь звучал в его мыслях. За последние несколько дней Джонни так ни разу и не пришел к нему ночью, не подошел к нему на обеде, ибо они по чистой случайности встречались там несколько раз. Но в каждый из этих дней темноволосый лишь уходил в дальний угол, опускал голову, быстро запихивал еду себе в рот и так же стремительно возвращался на свою работу. Чувствовал ли он вину или просто избегал его? Рома не мог понять, но он ужасно злился на другого юношу, ведь все началось с его затеи уединиться на складе. Да, он все так же любил его где-то в глубине души, хоть теперь и не мог радоваться этому чувству. Наоборот, голубоглазого ужасно злила вся эта ситуация, тяжкие воспоминания не давали спать ему спокойно. И хотя он и до этого не мог особо уснуть, но тогда он хотя бы просто лежал и думал о вечном, теперь же его посещали кошмары, которые пугали его больше всего на свете, порой даже больше, чем злобные немецкие солдаты с оружием, чем бездвижные тела в тележке и дым из трубы крематория. Если старший чувствует себя виноватым, так почему бы не подойти и не объясниться? Раньше у него получалось делать это ночью, а сейчас что-то изменилось, словно их неоговоренным отношениям пришел конец. Фильченков не мог понять, что Джонни не виноват, что он просто не мог спасти его и объяснить ему происходящее. На самом деле темноволосый хотел ему только добра, но после всего того, что произошло в тот ужасный день на плаце, юноша закрылся в себе и просто не мог теперь смотреть Роме в глаза. Он сам понимал, что это не он, это все немцы, тот главный солдат, но даже такая мысль не могла успокоить его душу. Совесть бушевала, она заставляла Джонни беззвучно всхлипывать по ночам, вспоминая бледное лицо и практически замерзшее бездвижное тело Ромы. Он не мог встать с кровати, незаметно пробраться к другому парню и извиниться, он думал, что нет ему прощения, Фильченков его уже никогда не простит.

***

3 марта 1945 года. Несмотря на то, что наконец-таки пришла весна, погода никак не улучшилась. Многие пленные даже не заметили ее прихода, ибо снег все так же лежал слоями на холодной земле. Дым из трубы крематория продолжал струиться и днем, и ночью, уже не вызывая страха и удивления. Новые заключенные практически не прибывали, и в лагере остались только те, кто успел каким-то образом дожить до того момента. Кормили все так же одинаково, по утрам будили и отводили на работу, провинившихся в чем-то убивали, либо отправляли на опыты, но об этом остальным знать было не дано. На плацу уже почти что никогда не собирали, так как надежда окончательно была потеряна, никто особо и не собирался убегать. Одной глубокой ночью после тяжелого дня, хотя не сказать, что труд Ромы был настолько тяжелым, насколько у Джонни на заводе, юноша лежал в своей кровати, повернув голову на бок и смотря в какой-то угол. Несмотря на то, что прошло уже достаточно времени с той ситуации на плаце, Фильченков до сих пор не мог спать спокойно. И это была одна из тех ночей, когда он вновь уснул лишь на пару часов, а потом вскочил ведь мокрый и одновременно холодный от того, что ему приснилось. Его эмоции по поводу произошедшего уже сменились на более нейтральные, и он частично стал понимать действия другого парня, ведь он всего лишь выполнял чужие приказы, но даже эти мысли не помогали ему полностью забыть об обиде. — Не спишь? — раздался знакомый голос где-то с пола из-под кровати младшего, а следом оттуда появилась голова с взлохмаченными темными волосами и остальное тело. На мгновение Рома обрадовался и даже хотел улыбнуться, ведь на самом деле он ждал этого уже целую вечность, но потом, вспомнив прошлое, его лицо вновь сделалось серьезным. — Нет, — лишь кратко ответил он. Джонни замер на месте, не смея двинуться или сказать хоть слово. Глаза обоих парней уже успели привыкнуть в темноте, и в слабом свете они могли видеть выражения лиц друг друга. Старший выглядел потерянным, казалось, что он уже долго готовился к этому разговору, но, оказавшись перед голубоглазым, тут же потерялся. Рома не стал его торопить, и поэтому лишь продолжал неотрывно смотреть на него своим холодным, как лед, взглядом. На улице тем временем дул сильный ветер, он залетал в щели барака, заставляя парней невольно поежиться, а белый снег все еще продолжал мерно падать и покрывать эту бренную землю. — Прости, я не знаю, захочешь ли ты меня выслушать… — наконец начал старший спустя некоторое время. — Я хотел сделать, как лучше, честно. Они угрожали мне, сказали, что если я не смогу тебя подчинить, то они жестоко убьют тебя, понимаешь? И я просто не мог… Прости меня, пожалуйста, прости, но если ты не сможешь сделать это, то я пойму, я… Но Рома не позволил другому парню закончить свою речь. Юноша протянул руку и аккуратно закрыл своей ладонью его рот, ибо темноволосый на эмоциях начинал уже переходить с шепота на полный голос. Вдобавок Фильченков понял, что он уже не может слышать это, ему невыносимо больно каждый раз вновь и вновь мусолить свое прошлое. Вот уже достаточно дней он провел в своих раздумьях, каждый раз держа в голове ту ужасную картину, все те же слова «поцелуй меня, ниже, на колени», которые так властно прозвучали из уст Джонни, от которых голубоглазый до сих пор вскакивал по ночам в холодном поту и вздыхал, затем укутывался посильнее в одежду и плед, когда понимал, что находится в кровати, а не на той площади. И даже спустя столько дней, когда юноша окончательно осознал, что вины другого парня в данной ситуации нет, ведь это немцы давали ему указания и заставляли следовать им, ведь старший действительно хотел как лучше, он все равно не мог успокоиться. Даже эти мысли не помогали ему забыть ту отвратительную картину, и он отчетливо помнил, как его, всего холодного и практически бездвижного, грубо схватили немецкие солдаты и неосторожно понесли куда-то, как сквозь полуоткрытые веки он все еще видел лицо Джонни, продолжавшего стоять на деревянном возвышении. Рома отчетливо помнил, как из глаз темноволосого юноши стекали слезы, а потерянный взгляд был направлен куда-то вниз. Продолжая находиться в своих раздумьях, Рома так и лежал, прислонив свою ладонь к губам другого парня и пристально глядя ему в лицо. Просидев так некоторое время в полной тишине и в ожидании, брюнет в какой-то момент уже не смог сдерживаться. По действиям Фильченкова он подумал, что тот его не простил, и теперь уже точно никогда не простит. Беззвучно всхлипнув, он вдруг весь задрожал, и теплые слезы покатились из его глаз, они стекали вниз по щекам и в конце концов добрались до руки младшего, который все это заметил и удивленно раскрыл глаза. — Не плачь, пожалуйста, — сдавленно прошептал он, и голос его тоже дрогнул, ибо ему самому в тот момент захотелось расплакаться. Смотреть и чувствовать, как плачет другой юноша было ужасно невыносимо, а сердце сжималось от боли. Своей рукой Рома вытер слезы с щек другого парня, а затем глубоко вздохнул, чтобы успокоиться самому. — Не нужно плакать, я все уже понимаю, в этом нет твоей вины… Не хотелось портить отношения с единственным человеком, который действительно любил и бережно относился к тебе все это время. Все его действия и слова, даже неприятные, были совершены или сказаны не со зла, и Рома был в этом уверен. Постепенно старший успокоился и уже перестал всхлипывать. В очередной раз, когда Фильченков аккуратно прикоснулся к его щеке, Джонни взял его ладонь в свои руки и нежно поцеловал. Затем он сделал это еще раз, и еще, а потом поднес его руку к своей груди и прижал ее, все еще продолжая слегка дрожать то ли от холода, то ли от мороза. В конце концов он все же отпустил чужую ладонь, после чего Рома подвинулся на своей кровати, освобождая немного пространства. — Позволишь? — старший указал на остаток места на Роминой кровати, намекая на то, что он хочет занять место рядом с ним. Младший кивнул. — Нет-нет, не вставай, — следом шепнул Джонни, когда Фильченков попытался приподняться на кровати, чтобы переместиться в сидячее положение. На этот раз темноволосый решил сделать немного иначе, он придержал младшего рукой, а сам в одежде залез и лег рядом на то оставшееся место практически впритык к другому парню, а затем обнял его рукой. Они еще долго лежали так вместе в обнимку, соприкоснувшись лбами и мерно дыша. И хотя в таком положении было совершенно неудобно лежать, все равно в эту холодную мартовскую ночь они с радостью согревали друг друга дыханием и теплотой своих тел. На душе было так спокойно, казалось, что даже вьюга перестала бушевать на улице. Мир словно замер, и остановился он лишь ради того, чтобы они смогли провести эти несколько предрассветных часов вместе, лежа рядом и обнимая друг друга так, будто они делали это в последний раз.

***

17 марта 1945 года. В середине марта распорядок дня в концлагере существенно переменился, да и вообще многое вдруг по непонятной причине стало иначе. Потеряв последнюю надежду, никто уже не пытался сбежать, оставшиеся в живых пленники уже практически никогда не собирались на плаце. Все изменилось как-то слишком неожиданно, в какой-то момент в лагерь постоянно стали приезжать машины, железная дорога тоже стала использоваться намного чаще, и даже ночью можно было услышать ритмичный стук колес поездов. По неизвестной пленникам причине немцы засуетились, они стали собирать оборудование, материалы, вещи, и вместо уже привычной ежедневной работы переносить все это к указанному месту, складывать в машины, погружать в поезда. Завод Миттельверк тоже перестал работать, и теперь Рома периодически видел Джонни, таскающего какую-нибудь очередную вещь вместе с другими заключенными. Они так и не встретились лично, не попались вместе, но Фильченкову было достаточно и того, что другой парень жив и здоров. Каждый раз увидев его, голубоглазый незаметно выдыхал от облегчения и мысленно улыбался, зная, что тот тоже его заметил. И хотя на лице другого парня обычно не отображалось ни единой эмоции, шатен отчетливо знал и понимал, что у того на душе. Он все видел по глазам.

***

21 марта 1945 года. А к концу марта территория концлагеря существенно опустела, пленникам конечно же ничего не сообщали, либо уже сказали, но только Рома не понял по-немецки. Степень контроля тоже понизилась, немцы просто не успевали уследить за всем, и поэтому теперь можно было чаще заметить, как заключенные переговариваются тихим голосом между собой. Скорее всего они уже понимали в чем дело, но Фильченков не мог перевести их речь, а спросить у Джонни тоже как-то особо не получалось. День тянулся за днем, и в какое-то мартовское уже более теплое утро, когда заключенные только проснулись и собирались идти на завтрак, немцы прошлись по всей территории, сообщая что-то на повторе через громкоговоритель. Все тут же переполошились и стали собирать имеющиеся вещи и одежду, укутываться посильнее. Испуганно оглянувшись по сторонам, Рома тоже последовал их примеру. Он все еще пытался отыскать взглядом Джонни в толпе. Они стояли на платформе в толпе среди всех остальных пленных. Вместе. Наконец они были рядом, и благо из-за такого количества людей они даже могли держаться за руки, не опасаясь, что их кто-то заметит. Пахло свободой. За столько месяцев, проведенных в концлагере, им никогда не удавалось покидать эту территорию, а тут они вновь стояли на той платформе, на которую их впервые привезли сюда, чтобы потом надолго заключить в этом забытом богом месте. Только теперь они уезжали оттуда, куда – неизвестно. Никто не мог точно сказать это, ведь они все в течение нескольких месяцев или даже лет были закрыты от внешнего мира. Оставалось лишь только догадываться. Возможно, кто-то уже давно догадался, но не посчитал нужным сообщить об этом остальным. Немцы с оружием стояли сзади и по бокам, пристально наблюдая за пленными и ожидая приближение поезда, который уже показался вдалеке. — Куда мы едем? Это свобода? — Рома незаметно шепнул это Джонни на ухо, когда поезд уже начинал тормозить, и из-за стука колес практически ничего не было слышно. Парням очень повезло, что они успели разыскать друг друга в толпе, а это значит, что они теперь даже смогут оказаться в одном вагоне. Эта мысль обнадеживала. — Точно не знаю, но вряд ли, — скептически отозвался брюнет. — Я мельком слышал разговоры немцев. Они говорили, что нас просто собираются перевезти в другой концлагерь. Наконец поезд шумно затормозил у платформы и следом распахнул перед пленными свои двери, и все посыпались вовнутрь. И даже такая небольшая смена обстановки помогла вселить в души заключенных хоть немного надежды. Они не знали, что происходит сейчас в остальном мире, выиграет ли войну их страна или нет. Оставалось только ждать и надеяться, что победа союзников уже близко, ведь неспроста немцы так внезапно засуетились и стали собирать оборудование. Этому точно должно быть какое-то достойное объяснение.

***

Они тряслись в этом поезде уже незнамо какой час. Время тянулось очень долго и медленно, но хотя бы на этот раз Рома и Джонни были вместе. Парни сидели в одном вагоне, прижавшись друг к другу и не обращая внимания на всех остальных. Главное, что сейчас они держатся за руки, они рядом, и вряд ли их кто-то сможет разлучить, по крайней мере в ближайшее время. Евреи тоже периодически переговаривались между собой уже более оживленно, так как за всеми ними особо не следили. Немецкие солдаты время от времени заходили в вагон, приносили еду и воду, проверяли, все ли на месте, а затем возвращались обратно. Видимо, на данный момент у них были другие заботы. За окном виднелись бесконечные поля и равнины, эта незнакомая местность чем-то отдаленно напоминала русские поля, но все равно казалась какой-то чужой и далекой, неродной. На следующий день, по ощущениям ближе к обеду, поезд впервые остановился на одной из платформ. Пленные тут же стали протискиваться к окнам, чтобы узнать причину остановки. У станции уже стояло несколько машин, из которых впоследствии вышли другие немецкие солдаты. Видимо, цель остановки заключалась в том, чтобы пополнить продовольственные запасы. Многие немцы вышли из поезда, чтобы выгрузить доставленные продукты из машин и занести в поезд. Двери в вагоны остались открытыми, но пленных оставили там внутри, работать не заставили, ибо скорее всего боялись не уследить за всеми. А Рома и Джонни, протиснувшись через успевшую собраться у окна и дверей толпу, наконец оказались около тамбура. — Мне кажется, что это наш шанс, — старший наклонился и шепнул это на ухо голубоглазому, а затем схватил его за руку. — Что? Ты о чем? — не понял Рома, на всякий случай оглянувшись по сторонам, хотя, потом удивившись своей тупости, ведь евреи все равно скорее всего не могли понять, о чем они говорят. — Мы находимся в одном из первых вагонов, немцы заняты погрузкой у задней части. Если мы сейчас незаметно выскочим и выбежим в поле, то возможно они нас не заметят. — А как же… — начал Фильченков, но не успел закончить предложение, ибо брюнет прислонил палец к своим устам, призывая младшего замолчать, а другой рукой схватил юношу за ладонь. Следом старший растерянно взглянул на Рому, в его глазах виднелся явный страх, но он всеми силами пытался не показывать это. Бегло поцеловав голубоглазого в губы, задержавшись при этом лишь на несколько секунд, юноша отстранился, приоткрыл дверь вагона, повторно осмотрелся в последний раз, а затем замер на некоторое время. — Пора, бежим! — раздался еле слышный голос Джонни через несколько секунд, и они вдвоем тут же выбежали через полуоткрытую дверь, а следом выпрыгнули из вагона, пробежались по платформе и одновременно спрыгнули с нее, а следом рванули в поле в противоположную сторону как по сигналу. Сердце Ромы бешено колотилось, волосы развевались на ветру, а на душе было одновременно и страшно, и легко. Если все получится, то они будут вместе, они будут свободны. Сначала, когда они только начинали бежать, голубоглазый держал другого юношу за руку, но во время интенсивного бега им пришлось разорвать их физический контакт, чтобы ускориться. Они не оборачивались назад, чтобы не тратить лишнего времени. Вроде как никто ничего не заподозрил, и теперь вся надежда была лишь на то, что ноги не подведут. Они должны успеть, это точно. Вот он, вкус свободы, он уже близко, практически на языке. Дыхание учащается с непривычки, сердце все так же быстро колотится, но уже не от страха. Оно бьется в предвкушении, они практически свободны, теперь они будут вместе, только вдвоем, навсегда! Не пробежав и ста метров, голубоглазый все же решил обернуться назад, чтобы проверить, не заметил ли их кто-то, но тут же об этом пожалел. Сзади послышались голоса, а из вагона уже начинали выбегать солдаты, они яростно закричали, заметив бежавших, и тут же кинулись следом, делая предупредительные выстрелы в небо. Не получив нужной реакции, они продолжили нестись вперед и стали стрелять прямо в бежавших парней. В тот момент Роме показалось, что он стал невесомым, в ушах заложило от шумных выстрелов, но он все так же старался бежать неподалеку от другого парня, который гнал изо всех сил слегка впереди. — Не отстава… — могли бы быть слова Джонни, немного замедлившегося ради того, чтобы голубоглазый успел, но внезапно Фильченков, видимо, не заметив препятствие в сырой траве, на которой все еще лежал небольшой слой снега, споткнулся о какую-то корягу и вот он уже летит вниз, а тем временем солдаты практически настигают беглецов, и несколько пуль тут же вылетают прямо в ногу, а затем в спину и голову Джонни, заставив юношу тут же упасть на землю замертво. Рома видел этот момент словно в замедленном кадре: быстрый бег, спина другого парня, его разлохмаченные темные волосы, которые свободно развеваются на ветру от интенсивных движений. Зимняя одежда, которая слегка замедляет движение, белое бесконечное поле, слегка покрытое снегом, по которому они бегут и тут. Стоп. Раз, два, три… Сердце словно останавливается, он начинает падать и даже не успевает закричать, а пули тем временем пронизывают сначала ногу, затем попадают в спину и в голову другого парня, который успел отбежать лишь на несколько шагов от того места, где свалился голубоглазый. Он сначала просто не поверил, он перестал дышать и продолжил лежать на земле, слыша, как солдаты уже настигают его. На это плевать. Нет, нет, это неправда, это все видение. Юноша судорожно схватился за голову, впиваясь ногтями в свою кожу, а затем заставил себя приподняться и взглянуть вперед. Лучше бы он не смотрел. Лучше бы он это никогда не видел. Он не верил, он все еще не верил в то, что это правда, но все это определенно не являлось сном. Бездвижное тело другого парня лежало в сырой траве на земле, которая была слегка покрыта снегом, а Фильченков все еще сидел в нескольких метрах, схватившись за голову. Он не верил, он не дышал, он даже не моргал и не мог заплакать. Ему показалось, что весь мир остановился, это он сейчас умер, а не Джонни. «Почему это должен быть он, а не я?» - мысль, как мощный удар по щеке, возникла у него в голове, заставив его сердце сжаться еще сильнее, а затем раскашляться из-за того, что он уже несколько секунд сдерживал дыхание. Сквозь одежду старшего обильно сочилась кровь, окрашивая ее в темно-бордовый цвет. Рома не видел его лица, наверное, даже к счастью, если о счастье вообще уместно говорить в данном контексте. Фильченкова вернули в реальность. Смачный удар по голове заставил его окончательно понять и осознать, что это не сон, что он действительно сидит в поле на земле. И тут его словно прорвало. Солдаты уже начали громко возмущаться на немецком, ругая пленника за совершение попытки побега, но Рома их не слышал. Он закричал настолько громко, что, казалось, его голос разнесся по всему бескрайнему полю, что его услышали все живые, находившиеся на других континентах, и даже мертвые, уже лежащие в могилах. Он продолжал кричать так, что даже немцы сперва отпрыгнули назад и испуганно на него покосились, притихнув. Через несколько секунд он все же замолчал, и горькие слезы наконец обильно полились из глаз парня, они струились ручьем по его щекам, и он прижал руки к лицу, чтобы закрыться от внешнего мира. На самом деле юноша даже сам испугался себя и своего крика, но ему было настолько все равно, что он опять беспомощно свалился на землю, стал рвать волосы на своей голове и протяжно орать, продолжать периодически всхлипывать. Хотелось умереть прямо тут сейчас на месте рядом с Джонни, чтобы не расставаться с ним, но солдаты тоже это понимали. Определив, что, если они убьют юношу на этом месте, то он слишком легко отделается, а оставив его в живых, ему будет дано как раз-таки достойное наказание. С этими намерениями они подбежали к голубоглазому, оторвали его от земли, схватили и потащили обратно к поезду, а тот продолжил все так же яростно орать и пытаться вырваться.

***

Джонни оказался прав, свободой тут и близко не веяло. Тем ужасным днем Рому отключили ударом в подбородок, и юноша уснул глубоким сном, а очнулся уже в кровати какой-то небольшой палатки в совершенно другом месте. Обстановка существенно изменилась, количество спальных мест в округе резко уменьшилось, а людей стало в разы больше. Джонни прав, это был другой концентрационный лагерь, Берген-Бельзен, в который немцы перевезли пленников из-за того, что к тому времени к Германии начинали сдвигаться Восточные и Западные фронты. Мест не хватало, заключенных поселяли не только в бараки, но и небольшие палатки, и в одной из них как раз-таки оказался Фильченков. Ему было все равно, где он находится, что делает, зачем и почему. Юноша больше не ощущал себя живым, и он даже собирался покончить с собой, пытаясь порезать вены тупым ножичком, который он смог незаметно стащить из столярной мастерской. Ночью, лежа в своей кровати, Рома попытался сделать это, но не удалось. Сил не хватило: ни моральных, ни физических. Почувствовав острую боль и теплую кровь, стекающую по его запястью, он чуть было не вскрикнул и откинул нож. Следом юноша попытался нарваться на конфликт, раз он не может сам себя убить, то пусть хотя бы ему в этом поможет немецкий солдат. Один раз, когда все направлялись в столовую, Рома выбежал из строя и хотел, чтобы в него выстрелили, как это не раз случалось когда-то в Доре-Миттельбау, но немцы успели ухватить его и вернуть обратно, затем лишь ударили его несколько раз оружием по спине. Фильченков решил накинуться на одного из солдат в мастерской, но в последний момент струсил и остался сидеть за столом. А вдруг его опять не застрелили, а отправили бы на опыты или придумали мучительную смерть? Юноша очень боялся физической боли, и поэтому не смог совершить задуманное. Изо дня в день Рома продолжал приходить на завтрак, съедать хлеб, при этом даже не осознавая то, что он совершает прием пищи. Затем также бессмысленно плестись в мастерскую, при этом думая совершенно о другом. По ночам он вскакивал от кошмаров, только на этот раз ему уже снилась не плаца, а Джонни. Каждую ночь ему снился один и тот же кошмарный сон о том, как они бегут вдвоем по бескрайнему полю, в конце его будто виднеется яркий свет, это свобода. Вот-вот и они уже доберутся оттуда, осталось несколько метров, но позади раздаются голоса, а затем шумные выстрелы, и Джонни падает замертво на холодную сырую землю. Голубоглазый каждый раз вскакивал, иногда громко кричал во сне и будил своих соседей, но всем было все равно, ведь такое явление не было чем-то особенным. Из-за огромного скопления пленных в лагере начала развиваться антисанитария. Все еще стояла весна, но было до сих пор холодно. Спустя некоторое время Рому постоянно начало лихорадить, Фильченков чувствовал ужасную усталость, иногда даже мог бессильно свалиться в мастерской. Время от времени его тошнило после приемов пищи, и с каждым днем парень становился еще более худым, хотя, казалось, что худеть уже некуда. В конце концов, когда у него появилась сыпь на теле, то солдаты это заметили и перевели голубоглазого в другую палатку, где лежали такие же пленные с подобными симптомами. Юноша понимал, что болен чем-то, но ему было настолько все равно, что он целыми днями лишь спал, видя все тот же кошмарный сон, потом вскрикивал и лежал, бессмысленно глядя наверх. Его лицо осунулось, кожа постарела, а выражение лица стало как у пожилого человека, повидавшего все существующие ужасы этого мира. Рома знал, что он больше никогда не улыбнется в этой жизни. Последнюю улыбку ему подарил тот, кто умер тем печально запомнившимся юноше днем в бескрайнем поле, тот, кто являлся единственным человеком, ради которого можно было жить и просыпаться каждым утром. Фильченкову никто не сказал, что эта болезнь называлась тифом, да и какая разница. Хотелось уже закончить свою жизнь неважно как, хоть от голода, хоть от неизвестной ему болезни. И хотя он уже лежал полумертвым, юношу совершенно не пугала мысль о смерти. Он ведь давно хотел смерти, отчаянно жаждал ее. Умирая, он думал лишь о том, что там, на небе, его страдания наконец закончатся и он будет с тем, кого любит всем своим сердцем.