Ни одна рыбка не пострадала (the fish lives in the end)

Он снова роняет её. Скользкая, она неизбежно проскальзывает между пальцами, и влажный шлепок от удара об пол доставляет почти физическую боль. Жабры раздуваются, словно меха; рот судорожно хватает бесполезный кислород. Она содрогается всем тельцем, трепыхается, тщетно пытаясь снова почувствовать себя в безопасности. Как на повторе, Маркус пытается поднять её, снова и снова. И, как на повторе, она выскальзывает из рук. Снова и снова. Она страдает от боли, но как бы сильно Маркус не старался, он никак не может вернуть её туда, где её жизни ничего бы не угрожало… …Голубой, жёлтый, красный, жёлтый, красный, голубой. Цвета сменяют друг друга, хаотично пульсируют вдоль изгибов прописной «О» в гигантском «ДетрОйт» на вывеске бара. Музыка внутри грохочет так громко, что обрывки строк из песни можно разобрать даже с улицы. Маркус устал. Он больше не хочет здесь быть. От мыслей об учёбе становится только хуже: завтра идти на занятия, к половине девятого утра… …Она распадается. Разваливается на части, с каждым ударом о жёсткий, затянутый грязным ковролином, пол. Маркуса охватывает паника: он в ужасе мечется по комнате, но в какой-то момент вдруг останавливается. Судорожный вдох, резкий выдох. Меньше всего на свете Маркус хочет снова сделать ей больно, но выбор невелик: отступись он сейчас, и она точно погибнет. Отчего же собственные руки предают его? Почему он никак, никак не может… …— Ваши документы. — Что? Отвлёкся, простите. — Могу я увидеть ваши документы, сэр? Маркус прочищает горло. — Да. Да, конечно. Прошу прощения. Он лезет в карман за бумажником. Достаёт водительские права, протягивает их вышибале, и тот недолго щурится, разглядывая документы в скупом неоновом освещении. — Пятнадцать долларов. …Маркус старается глубоко вдыхать, но успокоиться это едва ли помогает. Он слышит, как рыбка молотит хвостом, бессмысленно рассекая плавниками воздух, — и невыносимо ясно ощущает приближение смерти. Тогда он хватается за телефон, хочет позвонить отцу — но трубка выскальзывает из мокрой от пота ладони. Падает на пол, разлетаясь на сотни кусочков от удара. Почему? Что происходит? Ещё немного, и рыбка умрёт… — Ты как? Маркус моргает, и очень вовремя: сознание пытается опознать происходящее вокруг, но мозг отказывается признавать реальность, ослеплённый бешеной пульсацией неона. Клуб, куда Маркуса притащили друзья, перенасыщен световыми вспышками, и Маркусу требуется пара секунд, чтобы прийти в себя и сфокусировать взгляд на незнакомце, который вывел его из транса. Он не узнаёт этого парня, но насмотренный глаз художника отмечает, как поразительно красиво размываются отблески клубного света в чужих глазах. Как неоновые вспышки ввинчиваются в поверхность его радужки и растворяются в темноте зрачка, словно затянутые воронкой. Маркус убил порядочно времени, изучая поведение света и тени, особенности бликов и световых рефлексов. Вероятно, всё это в итоге и было только ради этого момента. Чтобы Маркус сумел, без сомнений и колебаний, вопреки безумной смеси цветов, отражённых в чужих глазах, определить, что истинный цвет этих глаз — карий. Цвет мёда, растворённого в чёрном чае. Кожа у незнакомца призрачно-бледная, с россыпью родинок на скулах, шее и вокруг глаз. Каштановые волосы, невесомые и мягкие на вид, спадают на лоб и виски, и блики, путаясь в непослушных прядях, по красоте оттенка превосходят все клубные огни вместе взятые. — Кажется, они немного переборщили со светом, как думаешь? — незнакомец взмахивает ладонью, указывая на всё сразу и ни на что конкретно. Маркус энергично кивает. — Я бы даже сказал, слишком, — он поднимает руку к лицу, трёт подбородок большим и указательным пальцем. — Не уверен, что смогу пройти через это — и сохранить адекватность. — Постой-постой, — незнакомец раскрывает глаза в притворном ужасе. — Только не говори, что ты на грани и почти готов наброситься на меня и растерзать. Маркус вдруг понимает, что не может сдержать улыбки. — Нет, ничего такого. Скорее я… Немного перевозбуждён, — говорит он, смеясь. — И голова слегка побаливает. Невысокая цена, учитывая, что для кого-то подобная обстановка чревата эпилептическим припадком. — Забавно, что ты заговорил об этом. Я на прошлой неделе стал свидетелем жуткой сцены: парень вдруг упал ни с того ни с сего. Его трясло, как одержимого. Маркус качает головой и просит бармена принести им выпить. — Чёрт, это безумие. Надеюсь, парень в порядке. — Я тоже. Не видел его с того дня, — Кареглазка вдруг улыбается. Выглядит это настолько безмятежно, что даже тема разговора не может заставить Маркуса ощутить происходящее иначе. — Что насчёт тебя? Нечасто сюда заходишь? — Ага. Никогда, если точнее. — Моё имя Коннор, — Кареглазка протягивает руку. — Коннор Стерн. Маркус улыбается, пожимает чужую ладонь. — Маркус Манфред.

***

— Маркус, мать твою, Манфред! Норт всегда звучит свирепо, но сегодняшним утром её голос впивается в уши с особой жестокостью. Каждый слог колючим клубком скатывается вниз по спине Маркуса, сродни скрежету когтей, царапающих меловую доску. Конечно, Маркус прекрасно понимает, что именно делает Норт: пытается поднять его с постели, потому что сам Маркус, похоже, конкретно отключился и проспал. Обрывки воспоминаний с прошлой ночи не оставляют сомнений, что так всё и есть. Маркус садится на кровати, обводит комнату рассеянным взглядом. Свет, проникающий с улицы через щель между штор, расчерчивает комнату яркими полосками. Одна из них ложится поперёк лица Маркуса, и он щурит непривыкшие к дневному свету глаза, прикрывает их ладонью. — Эй! Ты опоздаешь на учёбу, если не будешь пошевеливаться. Не надейся, что мне не хватит смелости пинками вытащить тебя из кровати. — О, уж на твой счёт я не сомневаюсь, — отвечает Маркус. Нечеловеческим усилием он заставляет себя подползти к краю кровати — и тут же морщится от жуткой головной боли. — Боже… Я перебрал вчера, да? — Ну, надрался порядочно, — смеётся Норт. Она выуживает из шкафа чистую футболку, кидает через плечо сначала её, затем джинсы с носками. Маркус, хотя и чувствует себя совершенно разбитым, ухитряется всё поймать. — Даром, что почти и не пил ничего. Да, Маркус, тебе реально много не надо. Норт изучила его слишком хорошо. Накануне вечером она просила, чтобы Маркус следил за тем, сколько и что пьёт — потому что знала заранее, что большую часть вечера он проведёт не на танцполе. Походы по клубам, танцы до упаду — пункты явно не из списка дел Маркуса на выходные. Вчерашняя ночь стала редким исключением: Норт и Саймон с Джошем посчитали, что визит в бар поможет развеяться, и Маркус подчинился. Вот только теперь он не помнит ничего, кроме неясных обрывков: огромные карие глаза и пронизывающий детройтский ветер; мягкий смех и вид чьих-то тонких, изящных ладоней, скользящих в карманы пальто. Ощущение легковесной снежной пыли на лице. Остальное размыто и спутано, ещё и голова болит так сильно, что Маркус даже не пытается вспоминать. Тем более, ему действительно пора на занятия. Маркус быстро одевается, идёт чистить зубы, и Норт следует за ним. На пороге ванной она останавливается, упираясь локтем в дверной косяк. — Аспирин и вода ждут на кухонном столе. И — пожалуйста — съешь что-нибудь, ладно? — Да, мамочка, — ответ звучит неразборчиво из-за зубной пасты во рту — может, поэтому Норт не реагирует. Маркус поднимает голову, встречается глазами с её отражением в зеркале: она задумчиво покусывает губу. — Как ты себя чувствуешь? — Как человек с жутким похмельем, — отвечает Маркус и сплёвывает остатки пасты в раковину. — Я не об этом. Ты знаешь. Конечно, Маркус знает. Вчера вечером он оказался в клубе не просто так: друзья уверены, что он паршиво справляется со смертью отца. И тоскливая правда в том, что они почти правы. Маркус не справляется вовсе. Смерть — это неотъемлемая часть жизни, и Карл точно не одобрил бы, если бы узнал, как сильно Маркус зациклился. Но он пытается справляться. Впрочем, и сам Маркус, и его друзья, прекрасно понимают, что оправиться он сможет не раньше, чем снова начнёт рисовать. Со дня смерти отца Маркус не закончил ни одной работы, и иногда ему кажется, что это навсегда. — Я в порядке, Норт, — Маркус вздыхает, вытирает лицо полотенцем. Затем разворачивается, прижимаясь бёдрами к краю раковины. — Просто мне нужно ещё немного времени. — Я понимаю, — Норт проводит ладонью у основания шеи. — Но диплом, Маркус. Твоя учёба зависит от этого, а ведь прошло уже три месяца. — Многим требуются годы. — Возможно. Но «многие» не получают учёную степень по навыкам, которые напрочь забыли, как применять, — голос Норт звучит твёрдо, и Маркус кривится в ответ. — Ты не думал об академическом отпуске? На семестр или два. — Ты знаешь, что я не могу, — Маркус опускает взгляд, рассматривает свою левую ладонь. — Чем больше перерыв, тем дальше я от цели. Я ведь должен заново научиться всему, что умел. — И тебе придётся это сделать. Так или иначе, Маркус, — Норт скрещивает руки на груди, отталкивается лопатками от дверного косяка. — Возможно, это то единственное, что тебе необходимо сделать. Может, пришло время начать с чистого листа. — Боже, это несправедливо, — Маркус чувствует, что начинает нервничать. В такие моменты его голос звучит жёстче — и он каждый раз чувствует свою вину за это. Норт ловит его взгляд. Она беспокоится — так же, как беспокоятся Саймон и Джош. Смерть Карла далась Маркусу тяжелее, чем он предполагал. Он оказался не готов, хотя и знал о болезни отца уже много лет. — Всё равно, что снова отправить меня в начальную школу. Норт вздыхает. — Знаю. Прости. Просто я… — Я понимаю, — Маркус подходит в ней, коротко сжимает ладонь на её плече. — И я благодарен тебе за это. Я со всем справлюсь. Просто будь терпелива ко мне, ладно? Пожалуйста. Норт долго молчит, но, наконец, кивает в ответ. — Ладно. Хорошо. Только собирайся побыстрее — иначе опоздаешь. — Да-да, я потороплюсь, — Маркус улыбается, и Норт разворачивается, давая ему выйти из ванной. — Хотя я ещё ни разу не опаздывал. Думаю, простят на первый раз — должен же у меня быть какой-то кредит доверия. — Это вряд ли, — возражает Норт. Она идёт следом за Маркусом, останавливается у барной стойки, отделяющей кухню от гостиной. — Все знают, как Стюарт носится со своими правилами. Маркус пожимает плечами и глотает таблетку аспирина, которую приготовила Норт. Внимательная, как и всегда. Маркус и Норт знакомы с начальной школы — подружились в тот же день, когда Маркус переехал в Детройт. В третьем классе они встретили Джоша и Саймона, и с тех пор их четвёрка неразлучна. Иерихонская четвёрка. Так назвал их Саймон однажды. Решительная ярость Норт, упрямство и своеволие Маркуса, мудрая преданность Саймона, живой ум и сострадание Джоша. Кажется, в них есть всё, что требуется. Может, в этом и была причина, почему до сих пор им удавалось преодолеть любые трудности. Просто всё это время они были друг у друга. И одному богу известно, насколько Маркус благодарен своим друзьям. — Значит, сегодня Стюарту придётся смириться, — Маркус допивает воду и ставит пустой стакан в раковину. Норт уже уходит, и ему приходится кричать ей вдогонку. — Спасибо за таблетки! Закроешь за собой? — Мог и не напоминать, — отвечает Норт, и Маркус слышит, как захлопывается входная дверь. Они делят на четверых съёмные апартаменты в многоквартирном доме, удобно расположенном недалеко от кампуса. Хотя теперь Маркус не то чтобы нуждается в раздельной оплате жилья. Денег, оставленных отцом, хватило бы, чтобы снять целый дом, но полагаться на отцовское наследство кажется идиотской затеей, и Маркус твёрдо намерен опираться только на себя. В банке открыт счёт на его имя — страховка на экстренный случай, — и Карл настоял на оплате учёбы (очередная причина, почему Маркус просто не может всё бросить). Это всё. Тем более, в семье есть, кому тратить деньги: Лео всегда много требовалось, чтобы оплачивать всё многообразие своих вредных привычек и пристрастий. Как и раньше, Маркус старается присматривать за братом, но Лео слишком лелеет свою отрешённость. Смерть Карла отдалила его ещё сильнее. От этого Маркус беспокоится ещё больше, хотя их с Лео отношения никогда не были гладкими. Этот клубок проблем превращает в пытку каждое чёртово утро. Заставить себя проснуться, встать с кровати. Пойти на учёбу. Ко всему прочему, теперь Маркус не может даже поговорить с Карлом — спросить совета, если задание оказывается непривычно трудным. Если Лео затевает очередную ссору. Маркус не может походя забежать домой, как делал раньше — поболтать о последнем проекте и о новостях в колледже. О новой подружке Норт или о том, насколько чертовски безвкусным оказался бар, в котором он побывал накануне. О слепящих огнях и запавших в памяти кареглазых незнакомцах. Осознавать это тяжело. И отчего-то со временем не становится легче. Посреди лекции Стюарта начинает идти дождь. Маркус утыкается взглядом в окно: бездумно следит, как тяжёлые капли оседают на стекле и скатываются вниз под своим весом. Одна за одной. Маркус представляет, как может это выглядеть на холсте. Сумел бы он передать все нюансы? Жёсткую фактуру стекла и текучесть воды. Серую глубину неба, обрамлённую чёрной полосой деревьев. Маркус хочет попытаться — и запечатлеть всё, что рассмотрел. Вспышки вдохновения, подобные этой, случаются часто — и всегда быстро проходят. Будь это вид пожелтевших страниц брошенного блокнота, ручки, небрежно втиснутой в пружину на корешке. Болтовня студентов в аудитории или монотонное бормотание профессора под конец особенно длинной лекции. Маркус хватается за эти проблески с упорством утопающего: вдохновение буквально дышит в затылок, становится тем сильнее, чем ближе Маркус подходит к студии. Не покидает, пока он в спешке натягивает холст на мольберте, разбирает завалы красок и кистей. Как только Маркус готов — ничего не происходит. Пуф! — и решимости как не бывало. Маркус снова упирается лбом в глухую стену. Какой цвет выбрать? (Какой выбрал бы Карл?) Верна ли перспектива? Может, перестроить композицию, начать с другого ракурса — чуть выше и левее? Почему рисунок так не похож на картинку в голове? Почему Маркус не способен ни на что, если Карла нет рядом? Сегодняшний день — не исключение. Маркус едва досиживает остаток лекции по истории западного искусства (голова болит так, словно черепная коробка вот-вот расколется надвое, как орех), и бегом бросается к зданию мастерских. Стоит ему распахнуть двери, как в нос привычно бьёт сухой запах старого здания. Запах красок, мыла и гипсокартона. Маркус улыбается, пока закрепляет холст на мольберте, смешивает краски на палитре. И замирает. Начать с прорисовки окна или фигур рядом. Сперва написать деревья и тротуар, а окно и дождь новым слоем поверх? Или первым должен быть дождь? Может, ничего, кроме дождя? Где тени самые густые? Что в центре композиции? Что именно Маркус пытается изобразить? В этом суть. Маркус не хочет изображать. Единственное, что ему нужно — это перенести на холст хоть что-то. Заставить линии из-под грифеля карандаша складываться в идеальные формы — также, как сотни раз до этого. Никогда ещё создание картин не давалось Маркусу с таким трудом. Это и раньше не казалось простым, но доставляло удовольствие, а теперь Маркус не чувствует в себе уверенности даже для того, чтобы нанести на холст единственный мазок. И зачем только пытается. Боже. Хорошо, что Карл не стал свидетелем его слабости. — Чёрт возьми, — Маркус кладёт палитру на стол. Пара кистей падает на пол, и Маркус смотрит на них пару секунд, примеряясь — но бессилие накатывает снова. Нет, не сможет. Потому что не в силах даже прикоснуться ворсом этих кистей к поверхности холста. Тогда Маркус хватается за карандаш, намереваясь набросать силуэты начерно. Уж линию-то он способен провести. Карандашный рисунок обратим — все ошибки исправит клячка, а Маркус сможет их вдумчиво и не спеша разобрать. Он сможет это сделать. Он, чёрт возьми, сможет. Линия выглядит неправильной: резкая там, где нужна плавность, и невнятная, где должна быть чёткой. Дождевые потёки выходят угловатыми, а кроны деревьев размыты. Окно и вовсе не похоже на окно. Тротуар кажется лишним. Картинка в голове спуталась из-за хаотичных линий на наброске, и Маркус вдруг понимает, что уже едва помнит вид из окна, которым был так очарован. Неожиданный раскат грома застаёт Маркуса врасплох: он вздрагивает, и карандаш выпадает из рук, закатывается под мольберт. Маркус наклоняется, чтобы поднять его, и в этот момент свет в студии — во всём здании мастерских — гаснет. Она распадается. Каждое падение разрушает её, а значит, чем настойчивее Маркус старается помочь, тем делает хуже. Почему он не может просто взять её в руки? Поднять с пола и спасти? Почему не может поправить однажды сломанное? Или, если ничего другого не остаётся, хотя бы собрать осколки. В студии темно. Маркус вдруг сгибается пополам от боли, упирается лбом в бетонный пол. До крови закусывает губу — чтобы не кричать. Никогда он не чувствовал себя до такой степени разбитым и слабым. — Маркус! Саймон. Маркус узнаёт его голос, но сил нет даже на простое движение головы. Белая вспышка молнии рассекает комнату, и Маркус думает, что, возможно, смог бы нарисовать её. Линии у него теперь выходят угловатыми — в самый раз для грозовых изломов. Голова всё ещё раскалывается от похмелья, и Маркус сдаётся. Он не хочет и не будет пытаться. Не сейчас. — Маркус… Боже, опять? — теплая ладонь Саймона ложится на плечо, и Маркус заставляет себя сесть. Даже в сумраке обесточенной студии видны следы карандашного грифеля на холсте. Жалкая попытка, пародия на набросок в грязных разводах от ластика. — Не думал отложить это на пару недель? Маркус в очередной раз поражается тому, насколько синхронно могут рассуждать его друзья, даже не сговариваясь. Впрочем, говорить об этом вслух нет нужды: они всего лишь одинаково сильно хотят, чтобы Маркус перестал копаться в себе этим ножом. Но он не может остановиться. — Я должен пытаться, — Маркус качает головой. — Иначе потеряю последнее, что у меня осталось. — Какой бред, — говорит Саймон и подхватывает Маркуса под руки, помогая подняться. — Ты только что потерял отца — и это не то событие, от которого стоит ждать волну вдохновения. Придётся разрешить себе быть слабым, чтобы не слететь с катушек. Голова всё ещё кружится, и к похмелью добавляется жуткая тошнота: желудок тоже взбунтовался. Несмотря на обещание Норт, утром Маркус так и не позавтракал, за что и расплачивается. Не говоря уже о том, что идея биться головой о бетонный пол была не самой удачной. Даже Саймону это очевидно. — Мне кажется, или тебя сейчас стошнит? Отправляйся-ка домой. — Я в порядке, — возражает Маркус, но у желудка своё мнение на этот счёт. Вместо того, чтобы забрать рюкзак, Маркус сгибается пополам и бросается в уборную. Кажется, лимит терпения его собственного тела исчерпан: оно долго выдерживало издевательства, оглушённое таблеткой аспирина. По крайней мере, все занятия Маркус успел отсидеть. К моменту, когда Маркуса перестаёт выворачивать наизнанку, и он может, наконец, оторваться от раковины, совет Саймона уже не кажется лишённым смысла. Маркус с удовольствием отлежался бы дома. Он набирает в рот воды из-под крана, умывается, прежде чем выйти из туалета. Саймон ждёт его в коридоре, и в голубых глазах ясно читается укор. — Паршиво выглядишь. — Знаю, — отмахивается Маркус. — Пожалуй, послушаю тебя — пойду домой.

***

Настоящей причиной тошноты оказалась вовсе не смесь стресса с похмельем: Маркус оказался настолько везуч, что подхватил кишечную инфекцию. Шёл уже третий день его изоляции — и Маркус, к счастью, шёл на поправку. По крайней мере, его уже не выворачивало наизнанку после очередного приёма еды. Норт, Саймон и Джош устроили посменное дежурство: вооружившись медицинскими масками, по очереди приносили упаковки крекеров, домашний бульон и бутылки Gatorade. Всё это они передавали через узкую щель в едва приоткрытой двери. Сегодня очередь Джоша. Он протягивает упаковку Lysol и бутылку синей газировки, и Маркус в очередной раз предпринимает попытку выбраться: — Меня уже не тошнит, — раздражённо говорит он, обиженно щурит разноцветные глаза. Дерзость достаточная, чтобы Джош счёл уровень биологической угрозы превышенным. Маркус едва успевает отскочить от двери, когда Джош без предупреждения распыляет антисептик в его сторону. — Серьёзно? Я вообще уже, может, не заразный. Дайте мне выйти! Пожалуйста? — Спрашиваешь, хочу ли я твоей смерти? Ни за что, — отвечает Джош. Его тон механически ровный, отточенный. Подозрительно похожий на то, как звучал вчерашний отказ Норт. Сговорились, значит. — Подождём ещё пару часов, Маркус. Я принесу тебе сэндвич, и, если тебя не вывернет, мы убедимся, что ты пошёл на поправку. — Я знаю, что иду на поправку, — рычит Маркус. — Ребята, меня уже достало пялиться в экран телика. Удерживать человека силой — незаконно! Гостиная хорошо просматривается от двери его спальни: Норт и Саймон вдвоём сидят на диване, склонившись над экраном ноутбука, и Саймон поворачивается на его голос. — Потерпи ещё пару часов, Маркус, — говорит он. — Это всё, чего мы просим. Найди, чем себя занять. Поспи, например. — Спать? Я же только что поел! Дверь захлопывается прямо перед его носом, и Маркус делает глубокий вдох. Иногда ему кажется, что друзья у него слишком хорошие. Ясно, что они хотят ему добра, и весь этот карантин исключительно ради его же блага, но, чёрт возьми, это невыносимо! Маркус чувствует, что уже на грани: хочется выйти и поделать хоть что-нибудь. Даже поход в этот отвратительный бар уже не кажется пыткой. Во всяком случае, точно лучше, чем очередной марафон всех сезонов «Друзей» или третье к ряду прохождение «Зло внутри». Маркус умеет сохранять терпение, но сейчас готов буквально лезть на стену от скуки. Раздражённый, он принимает душ. Устраивается в кресле и включает «Топ-72 самых опасных мест обитания». Должно сгодиться, чтобы убить пару часов, но очень быстро Маркус понимает, что не может сосредоточиться. Без обид, Нетфликс, но никто не сможет так долго пялиться в экран. Маркус рассматривает потолок и улицу за окном, переводит взгляд от полос на ковре к аккуратно заправленной кровати. Пожалуй, пора постирать эти простыни. Именно этим Маркус и займётся, как только сможет выйти из этой грёбаной комнаты. На столе полный бардак. Боже, вот где кладезь дел, чтобы с пользой скоротать время. Маркус заставляет себя встать с кресла и подойти к столу. Столешница цвета тёмной вишни почти не видна под завалами блокнотных листов и тетрадей с конспектами. Между разбросанных карандашей и кистей Маркус вдруг находит калькулятор. Телефон опасно лежит на самом краю, и Маркус неосознанно отодвигает его. Затем, складывает все разрозненные листы с одну стопку и прячет в тетрадь. Собирает все карандаши в стакан у стены. Открывает ящик, чтобы убрать калькулятор, и вдруг замечает блокнот в твёрдом переплёте. Старый скетчбук. Действительно старый, ещё со школьных времён. Маркус хорошо помнит, что за наброски внутри. Карикатуры, которые они с друзьями рисовали на переменах. Небольшие супрематичные фигурки человечков с пальцами в виде спиралей и каракулями вместо волос. Маркус помнит каждый рисунок — вплоть до мелких деталей, — также ясно, как в день похорон отца, когда нашёл этот блокнот. Маркус опускается в кресло, позволяет себе побродить по закоулкам памяти, ведомый детскими рисунками. Он улыбается, рассматривая карикатуру, где Саймон изобразил первую ссору Норт и Джоша. Картинка выглядит, как мазня — взгляни на этот рисунок кто-то посторонний, он ничего бы не разобрал, — но Маркус совершенно точно понимает, что именно Саймон пытался передать. Он так увлекается, прослеживая пальцами цветные карандашные линии на рисунках, окунаясь в воспоминания с головой, что даже не замечает, как пролетает время. Дверь резко и внезапно открывается, громко ударяясь о стену, и Маркус вздрагивает от неожиданности. Норт выглядит виноватой, когда он встречается с ней взглядом. — Чёрт, прости меня! — говорит она и протягивает ему тарелку. — Я забыла о твоём сэндвиче. Зато ты можешь выйти! Маркус не находит в себе и толики раздражения — всё-таки, оставшиеся часы в изоляции прошли не напрасно, — но мысль о том, что он снова увидит гостиную, мгновенно поднимает его на ноги. Маркус бросается к двери, на ходу оставляя блокнот на столе и забирая тарелку из рук Норт. Маркус почти успевает откусить от бутерброда с индейкой, но Саймон вдруг вскакивает с дивана: — Добро пожаловать в мир живых! — говорит он, и Маркус закатывает глаза. — Кстати. Кажется, мы нашли способ, как снова заставить тебя рисовать. Маркус выгибает бровь. Едва ли во всём мире найдётся кто-то, способный найти решение его проблемы, но начало интересное. Маркус откладывает сэндвич, выжидающе смотрит на Саймона. — Тебе нужна муза. — Прости? — Ты понял, — поддакивает Джош, потягивая апельсиновый сок из пакета. — Муза. Кто-то, кто станет для тебя проводником вдохновения. — Мы в курсе, что обычно ты опираешься на образы из повседневной жизни — и подумали, что, может, в этом-то и загвоздка, — поясняет Саймон. — Считаем, тебе стоит попробовать писать с человека. — Такое я уже делал, — Маркус вздыхает. — На занятиях бывают натурщики. Норт забирается в кресло около дивана, закидывая ноги на подлокотник. Она отмахивается от слов Маркуса, словно от надоедливых мошек. — Нет, это совсем не то. Тебе нужен кто-то, кого бы ты смог рисовать в комфортной для тебя обстановке. Кто-то, кто смог бы прийти сюда, позировать тогда, когда ты к этому готов. Так, чтобы ты… Чтобы тебе только оставалось делать своё дело. — А ещё сможешь смотреть на обнажённую натуру так часто, как требуется, — Саймон пожимает плечами. — Не то чтобы этому человеку обязательно нужно было раздеваться, — уточняет Джош. — Клянусь богом, Маркус, если чей-то голый торс будет маячить перед теликом… — Так, ладно, — перебивает Маркус, превращая остатки сэндвича в крошево. — Для начала — телевизор едва ли попадёт в постановку, что бы я там ни собирался нарисовать. Во-вторых, я никогда не соглашусь на что-то подобное. — Твоего согласия никто и не спрашивает, — хмыкает Норт. — Мы уже заплатили, кому нужно. Натурщик придёт завтра утром на первую сессию. Мы вам не помешаем — у всех завтра занятия с утра, так что он сможет позировать тебе там, где ты пожелаешь. — Заплатили? — Маркус едва сдерживает стон, бессильно трёт лоб ладонью. — То есть, у меня нет выбора. Он уверен, что живой натурщик не исправит ситуацию: завтра здесь всё произойдёт точно так же, как и стони раз до этого в мастерских кампуса. Но, раз его друзья верят в эту затею настолько, что даже выложить наличные ради этого, Маркус просто не в праве давать задний ход. Он должен хотя бы попытаться. Господи, пусть это не закончится очередным провалом… — Точно, — Саймон улыбается. — Попробуй. Ради нас, ладно? — Ты и так знаешь, что я это сделаю. Раз уж вы заплатили кому-то без моего ведома.

***

Ожидание таинственного незнакомца оказывается таким же волнительным, как предвкушение свидания. Маркус не находит себе места, раздумывая, во что одеться, и нужно ли прибраться в квартире. Стоит ли спрятать свои работы, чтобы не шокировать «музу» с порога? Предложить ему поесть? Пригласить выпить в баре? Как вообще он согласился на этот бред? Маркус просыпается слишком рано. Он прибирает беспорядок на кухне, в спешке оставленный соседями по квартире, наводит последний лоск после их ухода. После принимает душ и заказывает завтрак с доставкой. Выбор в итоге падает на чёрно-зелёную толстовку и серые джинсы: в конце концов, сегодня они останутся дома, и нечто более формальное будет выглядеть странно. Маркус не знает точное время — друзья размыто сообщили, что домашняя муза «приедет утром», — но думает, что уже готов к встрече. Когда стрелки на часах приближаются к полудню, Маркус чувствует, как внутри вскипает глухое раздражение. Что если незнакомец решил сбежать? И как Маркус будет объяснять это друзьям? Впрочем, было бы чему удивляться: любой на его месте смылся бы с наличными. Какой дурак добровольно согласится торчать в чужом доме битый час, ещё и сидеть в жутко неудобной позе, непонятно зачем и как долго. И всё-таки. Всё-таки это неправильно — просто взять и испариться. Маркус убирает остывший завтрак в холодильник и наливает себе газировки, включает телик. Стоит ему устроиться поудобней, как раздаётся звонок в дверь. Наконец-то. Маркус сломя голову несётся к двери. Куча раздражённых фраз уже готовы сорваться с языка, все банальности мира прокручены в голове — от требований вернуть часть денег до классического «Я жду объяснений». Все заготовки летят к чёрту, стоит Маркусу открыть дверь. Он глупо замирает на пороге, не веря своим глазам. — Прости, я опоздал. Совсем не знаю этот район, а телефон не ловит сеть… Грохочет музыка. Пронизывающий детройтский ветер бьёт в лицо, и клубные огни слепят безжалостно и зло. Три шота водки. Большие карие глаза напротив. Они поглощают свет вокруг, присваивают себе всё без остатка. Изгиб улыбки, смех на выдохе. Кисти рук зябко прячутся в карманы длинного пальто. Прекрасные руки, изящные тонкие пальцы. Снежная пыль на тротуаре хрустит при каждом шаге. — …Маркус Манфред. Маркус и не надеялся, что они встретятся снова. Но вот он здесь, стоит прямо напротив. Губы приоткрыты, а скулы порозовели от мороза — похоже, он и правда долго бродил по округе. Карие глаза широко раскрыты, смотрят в упор, и Маркус прочищает горло для верности перед тем, как ответить. — Коннор Стерн. Проходи.