2. Следы на снегу
5 июня 2020 г., 22:20
— Ты даже изъясняешься, как настоящий художник, — Коннор смеётся — так заразительно, что Маркус даже не пытается сдержать улыбку. — Это из-за водки или ты всегда такой — полон загадок и философских вопросов?
— Но мы ведь важные темы обсуждаем, — отвечает Маркус. — Люблю размышлять о сути вещей, что тут плохого?
— Сделай мне одолжение, Маркус.
Они отошли от клуба уже на несколько кварталов — прочь от раздражающей пульсации света. Стоит глухая ночь, и Коннор прячет озябшие ладони в карманы пальто. Хлопья снега путаются в его волосах, отчего каштановые пряди кажутся ещё мягче, и Маркус рассматривает его, не в силах отвести взгляд — словно под гипнозом.
— М? — А еще он пьян. Достаточно, чтобы шаги вдруг стали лёгкими, а стылый зимний воздух теплее, чем есть. Достаточно, чтобы голос Коннора зазвучал, словно гармония сфер — особенно после клубной музыки, гулкие толчки которой слышны до сих пор.
— Возьми телефон и спроси, что такое метафора.
— Коннор, я знаю…
— Уверен, что ты знаешь, — перебивает Коннор со смехом. — Но спроси всё равно.
Маркус подчиняется: пожимает плечами, но достает телефон.
— Окей, Гугл: что такое метафора?
Короткий сигнал сообщает, что запрос принят, и спустя мгновение женский голос выдаёт отчёт:
— Вот определение для слова «метафора»: оборот речи, состоящий в употреблении слов в переносном смысле.
Маркус поднимает взгляд на Коннора.
— И?
— А также, — говоря это, Коннор имитирует речь цифрового помощника: — в основе метафоры лежит сравнение неназванного предмета с другим, обычно абстрактным, явлением на основе аналогии. Термин принадлежит Аристотелю и связан с его пониманием искусства как подражания жизни.
Быстрый взгляд на экран телефона подтверждает, что Коннор наизусть цитирует остаток определения, слово в слово. Маркус не может сдержать смех:
— Сколько раз ты это прочитал?
— Больше, чем готов признать, — отвечает Коннор, и они идут дальше. — Но всё никак не могу выбросить определение из головы. Только подумай — зачем люди вообще такое понятие изобрели?
Маркус не уверен, что понимает, к чему ведёт его собеседник.
— Не знаю, Коннор. Чтобы называть каким-то образом абстрактные сравнения? Тем более, это литературоведческий термин — а их таких полно.
— Это так, — снегопад усиливается, и Коннор задирает голову, вглядываясь в ночное небо, испещрённое снежной пылью. — Но ты не думаешь, что здесь нечто большее? Метафоры мерещатся нам на каждом шагу потому, что подсознательно мы пытаемся наделить обыденность особенной глубиной. Придать ей больше смысла, чем заложено изначально. Ничьи волосы не развеваются на ветру. И дождь не льёт стеной. Если чья-то скучная жизнь и напоминает болото, то едва ли потому, что этот кто-то буквально живёт на болотах. Всё это — метафора, которая разбавляет пресную реальность смыслом и красотой. И вот ты уже и сам веришь, будто мир вокруг глубже и многогранней, чем полая бессмысленная пустота.
Либо Маркус слишком пьян, либо разговор и правда очень глубок.
— Что было бы, если бы на всё в этом мире ты смотрел, как на метафору. Видел бы во всём чуть больше смысла? — Коннор останавливается.
— Например? — спрашивает Маркус. Он думает, что выпил слишком много для таких сложных тем, но слушать Коннора невыразимо приятно — и Маркус готов следовать за его мыслью настолько далеко, насколько потребуется.
— Ну, — Коннор бросает взгляд на тротуар. — Наши следы на снегу. Их наличие означает, что мы куда-то идём. Но куда? Мы просто придерживаемся маршрута, или это метафора нашего движения вперёд? Куда ты идёшь, Маркус? Надеешься ли ты достичь чего-то? Или бежишь от чего-то прочь?
Маркус даже не пытается скрыть выражение шока на лице. Как Коннор узнал? Может, заметил, что Маркуса силой притащили в ненавистный клуб? Или Маркус сам же выдал себя оговорками? Что бы ни было истинной причиной, Маркус не может не пялиться на Коннора так, словно у того на голове только что вырос настоящий рог, прямо посреди его шикарных волос.
Всё ещё шикарных настолько, чтобы крепко держать Маркуса под гипнозом — и момент, когда порыв ветра взлохмачивает мягкие каштановые пряди, не помогает освободиться от чар. Карие глаза Коннора блестят в темноте, его губы изгибает безмятежная улыбка. На секунду Маркус думает, что вот-вот пропадёт — растворится без остатка в попытках разглядеть все черты чужого лица, добраться до смысла раздирающе противоречивых слов, отголоски которых всё ещё звучат в его голове.
Что-то в выражении лица Коннора подсказывает Маркусу, что слова эти относились не только к нему. Огромные карие глаза выдают с потрохами — едва ли Коннор сможет ответить, бежит ли он сам от чего-то или хочет чего-то достичь. Что у него на уме? Может, так Коннор хочет и пытается открыться — и, если да, как Маркусу стоит себя повести?
Коннор вдруг смеётся. Расслабленно, будто и не было только что всей этой пьяной философии. Он достаёт руку из кармана, хлопает Маркуса по плечу.
— Только не принимай близко к сердцу. Просто пьяная болтовня.
Но Маркус чувствует, что за чужими словами скрыто куда больше. Он поднимает голову к небу: пространство вокруг подёрнуто туманом.
***
— Маркус. Маркус выныривает из сна, чувствует мягкость подушек всем телом. Стоит ему открыть глаза, как он встречается взглядом с Коннором, который стоит совсем близко, перегнувшись через спинку дивана. Коннор смотрит Маркусу в глаза и, кажется, чувствует себя совсем как дома — это наблюдение приносит Маркусу облегчение вперемешку со смущением от внезапного вторжения в его личное пространство. — Нашёл в холодильнике синий Powerade. Можно? Все в этом доме обожают синий Powerade — похоже, Коннор тоже отдаёт ему предпочтение. Маркус кивает, затем привстаёт на локтях, усаживаясь на диване. — Все-таки я уснул. — Прямо посреди «Жестоких игр», — отвечает Коннор из кухни. — Да просто я смотрел его уже раз шестьдесят, — вяло защищается Маркус, оборачивается и видит, что Коннор наливает Powerade в бокал. — Почему не пьёшь из бутылки? Коннор поднимает взгляд, выгибает бровь в ответ, делая глоток — и Маркус не может оторваться от прерывистых движений его кадыка. — Стоило спросить, прежде чем брать стакан? Маркус качает головой. — Брось, это всего лишь чёртова посуда. Мне просто интересно, почему не открутить крышку и не выпить из горла, как все делают? Коннор возвращается из кухни, на ходу пожимая плечами; усаживается рядом с Маркусом на диван. Его губы снова изгибаются в безмятежной улыбке, той самой, что Маркус видел во время их ночной прогулки после бара. — Я не как все. Твои слова, кстати. — Я говорил такое? Коннор снова пожимает плечами. Только в этот момент Маркус замечает, что поза Коннора неестественная — слишком зажатая, хотя и кажется, что здесь, в компании Маркуса, ему комфортно: его спина жёсткая и прямая, ступни стоят ровно, колени под идеально прямым углом. Он ставит стакан с остатками газировки на журнальный столик — и тут же аккуратно складывает ладони на коленях. Так, словно пришёл в крутой офис на жутко важное собеседование. Наверное, Маркус пялится слишком уж откровенно, потому что Коннор прочищает горло: — Итак: меня наняли, чтобы я тебе позировал. Маркус бросает взгляд на экран своего телефона — время уже подходит к четырём. Удивительно, что соседи до сих пор не вернулись. Впрочем, с них станется специально придумать кучу планов на вечер, чтобы как можно дольше не появляться дома. Наверняка рассчитывают вернуться ровно под свеженаписанный шедевр; надеются, что дома их встретит счастливый, гордый собой Маркус с улыбкой до ушей. Вот только за целый день, проведённый вместе, они с Коннором сделали буквально ничего. Посмотрели пару фильмов, Маркус помог Коннору разобраться со сложными уровнями в «Word Cookies». Они убили время на ерунду, и, в общем-то, это все. С таким же успехом Норт, Саймон и Джош могли заплатить Коннору, чтобы тот стал «лучшим другом на час». — Да, ты прав, — отвечает Маркус, но стоит ему задуматься о предстоящей работе, и чувство неправильности накрывает с головой. Лицо Коннора на провоцирует привычный мандраж вдохновения. И, хотя на Коннора безумно приятно смотреть, но его копию на холсте Маркус не может себе представить. — Что ж, тогда, — Коннор пожимает плечами: — давай попробуем? Интересно, как много известно Коннору об истинных причинах, почему он здесь? Маркус не помнит, чтобы той ночью в баре говорил, что Коннор не такой, как все (и не уверен даже, тогда ли это было), а значит память может скрывать всё, что угодно — в том числе, Маркус вполне мог выболтать всё о смерти Карла. Во взгляде Коннора нет той жалости, что порой проявляется в лицах Норт, Саймона и Джоша. Но это совсем ничего не доказывает. — Это твоя основная работа? — вопрос вырывается сам собой, неожиданно для самого Маркуса. — Позировать? Ну, для художников. — Если честно — нет, — отвечает Коннор. — Но тебе не о чем беспокоиться — в этом я действительно хорош. Если только тебя не разочарует, что твой натурщик подрабатывает в Волмарте фармацевтом. Маркус отрицательно качает головой. — Что угодно, чтобы платить по счетам, Коннор. Кто я такой, чтобы указывать. Я просто… Интересно, как вообще они вышли на тебя? — Хм, — кажется, Коннор и сам задавался эти вопросом. — Офигенное совпадение, правда? — Ты не ходишь в модельную школу или на какие-нибудь курсы для натурщиков? — Ходил раньше. Но не теперь, — Коннор качает головой, потом вдруг хлопает себя по коленям, поднимается с дивана. — Раз уж мне достаётся столько твоего внимания, давай не растрачивать его впустую. Бери карандаш, а я буду позировать… — Коннор обхватывает подбородок большим и указательным пальцем, задумчиво обводит взглядом комнату, пока не останавливается на просторном пятачке у окна — предполагалось, что это место должен занять большой обеденный стол, но вместо этого пространство отвели под складной столик для редких покерных партий и наряженную ель на Рождество. — Вот тут! — Коннор… — Я знаю, что с тобой, — просто говорит тот, направляясь к выбранному месту. — Ты потерял отца, и со дня его смерти больше не можешь рисовать. Из-за этого твои друзья решили нанять персональную модель: в надежде, что это поможет восстановить навык. Так давай попробуем. — Коннор, я не думаю, что… — Не надо думать, Маркус, — голос Коннора звучит непривычно твёрдо, и Маркус поражается тому, насколько жёстким вдруг становится его взгляд. — Ты должен знать. А если не знаешь — выясни. В этот момент Коннор напоминает череду сезонов, сменяющих друг друга. Как невесомо-нежно, деликатно зима соскальзывает в весну, которая затем резко оборачивается в лето. Как застывшее в знойном спокойствии позднее лето переливается в осень, размеренно и меланхолично. И как осень снова застывает в холодной красоте зимы. Мягкое касание, острый рывок, нежная, ведущая рука и слова, дерзкие настолько, что выбивают почву из-под ног. Маркус идёт в комнату — отыскивает скетчбук на столе, выуживает из шкафа коробку с набором чернографитных карандашей. В гостиной Коннор перетаскивает барный стул в центр открытого пространства, забирается на него — и принимает ту же зажатую, слишком ровную позу. — Нет, — говорит Маркус. — Расслабься, веди себя естественно. Сейчас выглядишь так, словно тебе неуютно. Коннор явно растерян — и только пожимает плечами. — Я думал, у тебя был опыт, — отвечает на это Маркус. — Не с художниками, нет, — Коннор качает головой. — Я могу позировать для фотографий. Умею правильно носить практически любую одежду, но быть натурщиком для академического рисунка? В этом я новичок. — Ну, — Маркус откладывает скетчбук и карандаш на журнальный столик. Походит к Коннору, заставляя того слезть со стула. — Если бы мне потребовалась статуя, я бы обратился к античным образцам. А я хочу увидеть человека. Будь собой, Коннор. Будь живым. Коннор явно смущен. Он хватает стакан со столика, допивает остатки Powerade — и его лицо вдруг озаряется, словно газировка активировала резервные источники вдохновения. Коннор возвращает стакан на место — стекло опускается на столешницу с тихим стуком: — Где твоя комната? Маркус жестом указывает в сторону холла: — Первая дверь слева. Коннор кивает. — Пойдём. Не утруждая себя объяснениями, Коннор врывается в комнату, и Маркусу остаётся только молча следовать за ним. К счастью, он успел навести у себя порядок — разве что постель не заправлена. Но когда Коннор бесцеремонно распахивает двери шкафа, Маркус немного напрягается: — Эй, а вдруг там что-то такое, на что тебе не стоит смотреть, — жалкая попытка протеста — и бесполезная, потому что Коннор уже нашёл, что искал. Он выуживает из глубин шкафа толстовку, кидает её на кровать. — Отвернись, Маркус, — командует он и прежде, чем Маркус успевает спросить, зачем, расстёгивает молнию на джинсах, и те тут же спадают с узких бёдер до щиколоток. — Коннор, какого чёрта? — спрашивает Маркус, но послушно отворачивается, упираясь взглядом в дверь. Что за человека друзья пригласили в их дом? — Зачем тебе мои шмотки? — Чтобы расслабиться, — отвечает Коннор, и его голос звучит глухо из-за шороха одежды. — Доверься мне, у меня есть план. Можешь повернуться. Стоит Маркусу увидеть его, как что-то невыносимо щемящее сжимается в районе солнечного сплетения. На Конноре нет ничего, кроме боксёров и синей толстовки с эмблемой Детройта. Толстовка огромная — велика даже Маркусу в плечах, и Коннор, который уступает ему в росте пару дюймов, и вовсе выглядит в ней хрупким и совсем худым. Слишком длинные рукава достают до кончиков пальцев. Толстовка объёмным мешком висит на его тонкой фигуре, но одно Маркус знает точно — в ней Коннор выглядит очень уютно. Маркус вдруг понимает, что ему безумно нравится то, что он видит — но совсем не как художнику. Вернее — не только. Коннору очень идёт чужая толстовка — отчего-то она сидит так естественно, словно Коннор всю жизнь украдкой таскает вещи Маркуса из его шкафа. Маркус прочищает горло прежде, чем снова решается заговорить: — Твоя одежда тебе не подходит? — Подходит, — отвечает Коннор — и падает на постель Маркуса, так уверенно, словно проводит в ней каждую ночь. — Но не для того, чтобы поваляться в кровати. Очевидно, мягкая постель больше способствует расслаблению, чем ригидная поза на барном стуле посреди комнаты — и Коннор, утонувший в ворохе подушек и одеял, выглядит куда лучше, хотя и ёрзает немного, стараясь улечься поудобней. Но привычная лихорадка вдохновения всё не приходит. Тогда Маркус решает, что просто должен начать — взять карандаш в руки, сделать первый набросок и отталкиваться от того, что выйдет. Если бы только Маркус хотел рисовать Коннора –пока же он не чувствует ничего, кроме непреодолимого желания просто побыть с Коннором рядом ещё немного. Но друзья не пожалели наличных, и сам Коннор честно пытается отработать полученные деньги. Поэтому и Маркус должен выполнить свою часть — ради них. Маркус осматривается. Взгляд натыкается на учебник по истории западного искусства, и Маркус протягивает книгу Коннору, который тут же хмурится. — А это зачем? — Почитаешь, пока я рисую. Работа может затянуться, надо тебя чем-то занять. Коннор удивлённо моргает и откладывает учебник. Вместо этого он перекатывается к краю кровати, находит свои джинсы на полу и выуживает из кармана телефон. — Не девятнадцатый век, Маркус, — дразнит он. Маркус следит за Коннором, за его движениями, пока тот снова устраивается — взбивает пару подушек, подкладывает их под спину и, наконец, утыкается в экран телефона. — Во что будешь играть? — спрашивает Маркус, усаживаясь на стул напротив. Тянется за карандашом и блокнотом. — Ни во что, — отвечает Коннор. Он поворачивает телефон экраном к Маркусу. — Буду читать. Ты ведь это предлагал. — Необязательно воспринимать мои слова, как приказ, — Маркус вскидывает руки в защитном жесте. — Можешь делать, что хочешь — ты не обязан читать только потому, что я предложил. — Ну, мне твое предложение понравилось, — отвечает Коннор — и, снова утыкаясь в телефон, добавляет: — а теперь заткнись — и рисуй. Коннор прав — достаточно прокрастинации. Маркус прикрывает глаза, делает глубокий вдох, стараясь воскресить в памяти ощущение вдохновения и лёгкости, с которой он умел с ним управлялся. В те моменты, когда встречал нечто земное, но, вместе с тем, прекрасное — достойное того, чтобы обрести вторую жизнь на полотнах. Маркус открывает глаза, снова видит Коннора перед собой. И в этот момент Маркус вдруг ясно понимает, почему Коннор не вызывает в нём похожих чувств. До сих пор Маркус искал источник вдохновения там, где привык: неосознанно пытался распознать знакомую смесь прекрасного с земным. Коннор, сам того не осознавая, был прекрасен, просто чертовски красив — но вот земного в нём не было ни на йоту. В мыслях Маркус перебирает всё, что успел сохранить: улыбку Коннора — случайную, но затмевающую все вспышки клубного света разом; его спокойную размеренную речь; витиеватое течение его мыслей — глубоких, свёрнутых в причудливые кольца. Собственные сны о воспоминаниях, потерянных в глубинах памяти до поры. Вид Коннора, перегнувшегося через спинку дивана с просьбой взять Powerade — и его странная манера наливать газировку в стакан вместо того, чтобы пить из бутылки. Коннора, который не раздумывая разделся перед Маркусом, влез в его толстовку — хотя их отношениям дай бог двенадцать часов. Коннор непредсказуем до жути — и неясно, осознаёт ли сам Коннор или нет, но это безумно ему идёт, исключая всё земное, что могло в нём остаться. Всё это, концентрированное, выверенное до последней детали — и есть то, что делает Коннора таким нечеловечески прекрасным. Произошло ли ещё что-то в ночь их знакомства? Маркус вдруг осознает собственное отчаянное желание вспомнить. Почему Коннор так зациклился на метафорах? Из какой жизни он пришёл? Занятие и поза Коннора до крайности приземлённые: он устраивается в постели поудобнее, не выпуская телефон из рук. Со своего места Маркусу удаётся разглядеть отражение страницы в чужих радужках. Глаза Коннора двигаются едва заметно, прослеживая строчки текста на экране — и это так обычно, но вместе с тем… Вместе с тем, Маркус не может отделаться от ощущения абсолютной ирреальности происходящего — ведь не каждый день в его жизнь, в самый тёмный её период, приходит случайный незнакомец. Входит в дверь из снежной зимней ночи, соглашается на роль персональной музы, чтобы помочь снова встать на ноги. Коннор гипнотизирует, его поступки порой бьют под дых — вот и теперь он так запросто зарылся в постель Маркуса, надел его толстовку. Искусственный свет экрана оставляет блики на его лице — и это мерцание не выдерживает никакой конкуренции с сиянием, что исходит от самого Коннора. Этот свет — его свет — озаряет всё пространство комнаты, делает простыни, одеяло и наволочки за спиной Коннора ярче, чем есть на самом деле. И Маркус уже предвкушает, как растушит пастель, как украсит пространство вокруг Коннора разводами акварели. Впервые Маркус с предельной ясностью осознает, что хочет нарисовать Коннора. Напряжение встаёт поперёк горла, и Маркус нервно сглатывает, прежде чем берётся за набросок. То ли книга в телефоне страшно увлекательна, то ли Коннор действительно очень хорош в модельном ремесле, но он и бровью не ведет, когда тишина в комнате нарушается шелестом графита о бумагу, и запах карандашной пыли вмешивается в воздух вокруг. Линия, еще одна; ластик; снова карандаш. Маркус сосредоточен, дышит расслаблено и спокойно. Ни тревоги, ни напряжения, ни страха. Он почти заканчивает с обрисовкой контуров лица и волос Коннора… — Чёрт! Поначалу Маркус не верит свои глазам: на листе с наброском появляется уродливая, жирная линия. Маркус не помнит, как провёл её — может, соскользнула рука, — но вот она, здесь, словно страшный рубец, рассёкший красивый до этого рисунок ровно пополам. Коннор поднимает взгляд от экрана телефона. — Что не так? — Ничего. Ничего, всё нормально. Маркус оседает на стуле, хватается за жёсткий ластик — но линия не поддаётся. Она будто вросла в лист, стала его частью, и ластику остаётся только бессильно сдирать верхние слои бумаги. Если бы только Маркус мог показать Карлу то, что увидел: изначальную картину, безупречную в своей красоте — ровно до тех пор, пока он не испортил её своим наброском. Превратил её в грязное пятно графита. В бледную тень того, чем она могла бы стать. Маркус оступается снова: два шага вперёд и три — назад. Она падает. Снова и снова, разрушаясь сильнее с каждым новым ударом об пол. Маркус поднимает её, пытается вернуть в воду, но она, словно слепленная из сухого песка, неотвратимо просачивается сквозь пальцы — и падает с отвратительным шлепком, пробирающим до самых костей. Удар от упавших блокнота и карандашей доносится до Маркуса раньше, чем он успевает понять, что выпустил их из рук. Коннор резко распрямляет, перекатывается к краю кровати и вскакивает на ноги. — Коннор, всё в порядке. В… вернись на место, ладно? Коннор молча поднимает карандаш и ластик с пола, протягивает их Маркусу — и наверняка замечает, как дрожат его пальцы. — Коннор, я бы сам справился. Умоляю, пожалуйста, вернись в кровать. Я не закончил. Коннор не подчиняется — только наклоняется за блокнотом. Стоит ему увидеть набросок, как его плечи опускается, он придвигает бумагу ближе к глазам — и от этой реакции Маркусу становится не по себе. Никто не любит показывать незаконченные работы посторонним — что уж говорить о рисунке, испорченном такой жуткой, уродливой ошибкой. Маркус застывает, не в силах даже пытаться это остановить. Проходит долгая, мучительная минута, прежде чем Коннор, наконец, поднимает глаза. Взгляд дьявольски пронзительный — смотрит не на Маркуса, но внутрь него. Прошивает насквозь. Огромные, пленительные глаза — настолько же манкие, насколько непроницаемые. Сколько бы Маркус ни пытался, он никак не может разглядеть, что скрывает их нечеловеческая красота. Неизвестность тревожит. Пугает до смерти — и Маркус даже не хочет представлять, что станет делать, если рисунок Коннору не понравится или, того хуже, обидит его. Маркус вздрагивает, когда вес блокнота мягко оседает на его коленях. — Чего ты испугался? — голос Коннора деликатный и тихий — почти шёпот. — Тебя трясёт, как будто ты в ужасе от наброска, но… Маркус, он прекрасен. Маркус чувствует, как его собственные глаза расширяются от удивления. О чём Коннор говорит? Но как же… — Нет. Нет, не может быть, — Маркус хватает блокнот с коленей. Уродливая полоса поперёк рисунка буквально вышибла из него дух, и он снова всматривается в линии на наброске — и не видит ошибки. Галлюцинация? Лёгкие лини силуэта Коннора, тонкие контуры его лица — это всё, что есть на бумаге. Мягкий округлый изгиб подбородка, невесомые очертания волос. Мешковатые складки толстовки на плечах — слишком просторной для фигуры Коннора. — Я… Здесь была… — Тебе предстоит очень долгий путь, Маркус. И очень сложный, — Коннор накрывает блокнот ладонью, и его рука скользит дальше — едва мазнув по бедру Маркуса, поднимается выше; замирает на его плече, чтобы затем опуститься к запястью. — И никто не посмеет торопить тебя. Ни я, ни твои друзья. Уверен, даже в университете все всё понимают. Но то, что ты создал вот тут, в этом блокноте — это что-то невероятное. У тебя настоящий дар. И сдаться на твоём месте было бы непростительной глупостью. Коннор костяшками пальцев ударяет по обложке блокнота и затем отступает назад, садится на пол, прижимаясь спиной к краю кровати. — Нам необязательно продолжать сегодня. Не думаю, что стоит. Но я бы очень хотел прийти к тебе ещё. Маркус знает о Конноре чуть больше, чем ничего. Знает его имя и что он умён не по годам. Знает, что Коннор тоже любит синий Powerade. Знает, что он хорош как модель. Достаточно взрослый, чтобы покупать выпивку. Предпочитает читать с телефона. Работает фармацевтом. Не знает Маркус главного. К чему Коннор стремится? Чего хочет от жизни? Он умеет находить верные слова, может пробудить силы в другом, и Маркусу до дрожи хочется знать о нём больше — всё, что можно, о нереальном человеке напротив, который убеждает его не опускать руки. — Я… — Маркус не может подобрать слов — и бесится от того, как пусто и бессмысленно звучит его голос. — Думаю, ты прав. Давай закончим на сегодня. Тем более нас всё ещё ждут «Жестокие игры». — Надеешься побить свой рекорд в шестьдесят просмотров? — смеётся Коннор. — Кстати, последний раз не засчитан — потому что ты проспал почти весь фильм. — Ой, ну и ладно, — Маркус улыбается в ответ. — Можем просто начать с того места, на котором я заснул. — Прямо сейчас? — Коннор поднимается на ноги. — Да, прямо сейчас, — Маркус встаёт следом и вдруг замирает. — Конечно, если у тебя нет других дел. Коннор не отвечает — только одаривает Маркуса усмешкой и начинает переодеваться. Натягивает джинсы, меняет огромную толстовку Маркуса на собственную футболку. В ту же секунду Маркус чувствует укол досады — от того, что уже скучает по виду Коннора в его одежде.***
Друзья не возвращаются домой до поздней ночи. Коннор давно ушёл, прихватив бутылку синего Powerade — почти сразу после того, как они досмотрели фильм и поспорили немного на тему, заслужила ли большего сводная сестра. Только когда Саймой и Джош появляются на пороге с изрядно надравшейся Норт, Маркус вспоминает, что не спросил у Коннора номер. Всё время, что они были вместе, ему даже в голову не пришло, что им нужно будет каким-то образом связаться друг с другом. Следя за Саймоном, который водружает хмурую Норт на диван и скрывается в кухне, чтобы принести воды, Маркус думает совсем о другом — о том, что увидит, если заглянет в блокнот сейчас. Что если та жуткая линия снова появится? Существовала ли она на самом деле или же это плод его воспалённого воображения? Неужели Маркус погрузился в себя настолько глубоко, что сознание прибегает к галлюцинациям, пытаясь достучаться? — Маркус! — голос Норт вырывает его из мыслей. Он переводит на неё рассеянный взгляд. — Придурок, ты вообще слушаешь? Я тут типа пытаюсь поговорить! — Прости, — извиняется Саймон, пока Норт отвлекается на стакан воды. — Мы не знали, сколько времени вам понадобится, и пошли в бар. И там стали свидетелем отвратительной сцены, которая очень расстроила Норт. — Херня это всё, — стонет Норт между двумя большими глотками воды. — Какой конченой идиоткой нужно быть, чтобы изменять в публичном месте? Она же знала прекрасно, что я постоянно в этом баре зависаю! — Постой, что? — Маркус выпрямляется в кресле. — Норт… Тебе девушка изменила? Саймон и Джош выглядит ровно так, как диктует ситуация: оба изрядно злятся, но уже успели взять себя в руки. Видимо, позволили Норт выговориться или поорать вдоволь; может, провели разъяснительную беседу с её девушкой. Маркус не был с ней знаком — как оказалось, к лучшему. — Как же тупо, — ворчит Норт. Она садится в кресле и наклоняется вперед, упираясь локтями в колени. — Дура. И я тоже дура, раз надеялась, что она так не поступит. — Каким образом её грешок делает дурой тебя? — Маркус качает головой. — Знаешь что? Подожди-ка секунду. Он уходит в комнату за тёплой одеждой. Хватает первое, что попадается под руку — ту самую толстовку, что Коннор надевал пару часов назад, — и возвращается в гостиную — Пойдём. Поговорим об этом, ладно? — говорит Маркус и протягивает Норт толстовку. Им повезло иметь небольшую террасу в съёмной квартире — чтобы попасть туда, необходимо пройти через кухню. Балкон выходит во внутренний двор, откуда хорошо просматривается весь дом. Сплетения тротуаров и высаженных между корпусами деревьев, ярко голубой прямоугольник бассейна, сейчас закрытого из-за зимы. Хотя водой он наполнен круглый год. Маркус и Норт подходят к литым перилам, опираются на ограждение. — Как прошло с натурщиком? — спрашивает Норт. Её голос звучит бесцветно и глухо — это действительно ей важно, но Маркус прекрасно понимает, что прямо сейчас она не в настроении об этом говорить. Он качает головой. — Мои дела мы успеем обсудить. Что произошло? Норт колеблется, стреляет взглядом в сторону Маркуса перед тем, как снова вернуться к разглядыванию шиммера на голубой глади бассейна. — Мы реально загрузились на тему того, чтобы у тебя тут всё прошло максимально гладко, — она качает головой. — Не хотели вернуться домой слишком рано и помешать — тем более, мы в курсе, что тебе требуется много времени на работу. В общем, мы решили выпить в баре. Я подумала, что ей идея тоже понравится. Маркус обнимает Норт, и она кладёт голову ему на плечо. — Нас словно ледяной водой окатило, Маркус. Джош шёл в сторону диджейского пульта, хотел сменить песню, и тут он вдруг буквально застывает на месте. Мы с Саймоном заметили это и подошли посмотреть, на что он так уставился, — Норт трёт глаза тыльной стороной ладони. — А там — она. Повисла на какой-то девчонке. Танцевала с ней, прижималась откровенно близко. Она как раз засовывала свой язык той стерве в глотку, когда заметила меня. — Боже, — Марку немного свешивает вперёд, взглядом упираясь в паутину тротуаров под балконом. — Норт, мне жаль. — Спасибо Джошу и Саймону — удержали, иначе я бы убила её на месте. Как же хотелось выдрать её тупые, идеальные волосы. Мы недолго были знакомы, но она мне правда нравилась, — Норт вжимает голову в плечи. — Встречаться с кем-то — полный отстой. Ненавижу отношения. Куда ты идёшь, Маркус? Надеешься ли достичь чего-то? Или бежишь от чего-то прочь? Маркус коротко сжимает пальцы на плече Норт. — Мне жаль, что ты узнала обо всём именно так. Она поступила подло — даже не попыталась объясниться. Но вашим отношениям всего-ничего, а вокруг так много по-настоящему достойных людей. Я не имею в виду, что ты должна сломя голову кинуться и искать замену. Просто наслаждайся этим моментом. Тем, что ты с нами. Ты ведь знаешь, мы никогда тебя не предадим. И нам не нужны паршивые людишки, которые считают, что могут так мерзко поступать с самым преданным человеком из всех, кого я знаю. Норт смеётся сквозь слёзы, в шутку пихает Маркуса в плечо, и они расцепляют объятия. — Фу, Маркус — слишком сладко, даже для тебя. — Возможно, — Маркус смеётся тоже. — Но я готов пойти на такую низость ради твоей улыбки. — О боже мой, — Норт устраивается в широком террасном кресле. — Мистер-Канада, окунул меня с головой в целое ведро кленового сиропа. Маркус приподнимает бровь. — Вот это подкол. Приложу подорожник. — Хренов зануда! — Норт снова смеётся, заворачивается поплотнее в толстовку, полученную от Маркуса — и вдруг замирает. — Постой-ка… Мне знаком этот аромат. — Она откидывается на спинку кресла, раздумывает мгновение, а затем вдруг театрально округляет глаза. — О мой бог! Маркус Манфред, чёртов ты Казанова! — Что? Ты о чём? — Тот парень, что должен был позировать тебе, он же надевал эту толстовку! Так у вас всё срослось, я смотрю? — О, да перестань, — Маркус скрещивает руки на груди. — Это требовалось для рисунка, ясно? Можем закрыть тему? — Не вижу связи между рисунком и твоими шмотками, — лицо Норт не выражает ничего, кроме глубокого скепсиса. В этот момент балконная дверь скользит в сторону, и из проёма показывается Саймон: — У вас всё нормально? Что за крики? — Он спал с моделью! — Норт снова смеётся. — Нет, не спал! — защищается Маркус. — С чего ты взяла? — спрашивает Саймон, переводя взгляд с одного на вторую. В ответ Норт молча поднимается с кресла, кладёт ладонь Саймону на затылок и тыкает носом в толстовку. — Вдохни поглубже. Чужой запах, не Маркуса, чувствуешь? Саймон поднимает голову от толстовки и одаривает Маркуса выразительным взглядом. — Извини, Маркус, но её доводы крайне убедительны. Это вообще ни разу не похоже на твой запах. Маркус скрещивает руки на груди. — Я что, не имею права сменить дезодорант? — Имеешь, конечно, но верится в это с трудом — учитывая, что твой запах не менялся с самого твоего пубертата, — встревает Джош, тоже показывается из-за двери. — И что, как это было? — Да не было ничего, — отбивается Маркус. — Мы просто хотели подобрать хорошую позу для рисунка — что-то естественное, понимаете? Он придумал переодеться в домашнее и лечь в мою постель. — Нда, звучит как тизер для неплохого порно, — Саймон усмехается, прежде чем протиснуться мимо Джоша назад в кухню. — Мне кажется, ты упустил свой шанс, Маркус. Нормальный трах — вот то, что тебе реально нужно. — Да пошли вы, — беззлобно отмахивается Маркус, даже не пытаясь скрыть улыбку. Джош возвращается на кухню следом за Сайманом, и Маркус поворачивается к Норт. Она забралась в кресло с ногами, укуталась в толстовку, которая ей велика даже сильнее, чем Коннору. Норт смотрит на Маркуса — ловит его взгляд и мягко улыбается. — Как прошло? — Рисунок? — Я думала, ты возьмёшься за масло, — отвечает Норт, но тут же качает головой. — Без разницы. Так как всё прошло? — Я сделал набросок его портрета, — говорит Маркус. — Подумал, что стоит начать с малого и постепенно доработать до полноценной картины. И всё было неплохо, пока… Норт напрягается, слегка подаётся вперёд. — Пока что? — Да я и сам толком не понял, если честно, — Маркус скрещивает руки на груди. — Я… Мне показалось, что я конкретно облажался — вконец испортил рисунок, но, когда посмотрел на него снова — ошибки как не бывало. Понятия не имею, что это было. — Но хоть что-то нарисовать получилось? — кажется, Норт под впечатлением. — Похоже на то, — только произнеся это вслух, Маркус вдруг сполна понимает значение слов. — И это лучшее из того, что мне удавалось сделать за последнее время. Норт улыбается, поворачивается в сторону бассейна. Даже на расстоянии он оставляет рябь отблесков на её лице. — Это мой мальчик. Двигайся дальше. Рада, что наши деньги не пропали впустую. Маркус приподнимает бровь: — Я до сих пор в ауте от того, что вы наняли человека, даже не удосужившись обсудить это со мной. — Но сработало же? — Не знаю, — отвечает Маркус, пожимает плечами. — Надеюсь, что так. Увидим, как пойдёт. — Ну, — Норт усмехается. — Много не нужно — всего-то пригласить твоего нового парня в гости. — Не было у нас секса. — Ну да, вот только его одеколон на твоей толстовке свидетельствует о противоположном, — дразнит Норт и поднимается на ноги. — Короче, я спать. Ты тоже отдохни, ладно? Маркус молчит секунду, затем кивает. — Да. Так и сделаю. Саймон и Джош всё ещё в гостиной, смотрят телевизор, и Норт желает обоим спокойной ночи, прежде чем уйти к себе. Зайдя в комнату, Маркус включает свет, и его глаза тут же утыкаются в разворот блокнота, раскрытого на столе. Коннор с наброска смотрит на своего создателя — и выглядит при этом безупречно. Жирная линия из фантазий Маркуса не появилась снова. Насколько же больным на голову надо быть, чтобы начать бредить прямо посреди работы? Откуда вообще это вылезло? Маркус осознаёт в себе ясное желание закончить этот рисунок. Смотрит на кровать — и не может не представлять, что Коннор здесь. И как он мог забыть про номер? Утром придётся выпытывать у Саймона или Норт. Маркус как раз стягивает шорты, когда телефон на столе вдруг оживает — коротко вибрирует, сообщая о входящем. Маркус заваливается в кровать с телефоном в руках — и первый же вдох приносит отчётливый аромат одеколона Коннора, впитавшийся в простыни и подушки. [Неизвестный номер] 11:47 PM Взял на себя смелость попросить у твоих друзей номер, раз уж ни один из нас не сообразил обменяться контактами сегодня Это Коннор, если что 11:48 PM Я бы очень хотел прийти снова. Напиши, как будет время, ладно? Маркус перечитывает сообщение пару раз, прежде чем начинает строчить ответ. [Маркус] 11:49 PM Пожалуйста, прости! В смысле, за то, что не спросил у тебя номер. Круто, что ты добыл мой. И, да, я, конечно же «за». Дай знать, когда ты свободен. Маркус откладывает телефон на прикроватную тумбочку, но через пару мгновений виброзвонок снова даёт о себе знать. [Коннор] 11:51 PM Из нас двоих ты занят на учёбе. Когда у тебя окна в расписании? Несмотря на обещание Норт сразу лечь спать, Маркус переписывается с Коннором до поздней ночи. Разговор начинается с обсуждения банальностей — вроде расписания и времени следующей встречи, — но очень быстро уходит в сторону, и течёт уже сам собой. В итоге, Коннор просто звонит Маркусу. — Ненавижу сообщения, — признаётся Коннор, и Маркус смеётся в ответ. — Пишу их, конечно, если требуется, но зачем страдать, если можно просто поговорить с тобой? — Да, ты прав, — отвечает Маркус и пожимает плечами, забыв о том, что Коннор не увидит его жеста. — И, раз уж зашла речь, зачем нам вообще телефон? Можем просто встретиться. — Зовёшь меня к себе, Маркус? — Честно? — Маркус смеётся. — Я бы очень хотел. Но друзья изрядно надрались сегодня и теперь пытаются уснуть. Нужно понять и простить. Коннор долго молчит, прежде чем нарушить тишину: — Ты всегда можешь приехать ко мне. Да, Маркус мог бы. Незаметно их отношения переросли из рабочих в нечто куда более интимное. Они провели вместе целый день, выделив жалких полтора часа на то, ради чего изначально встречались — и от мысли об этом внутри разгорается странное, волнительно-пьяняще чувство. Но… — Давай в следующий раз, ладно? У меня первая пара завтра. Тем более, до нашей встречи осталась всего пара дней, да? — Точно, — кажется, в голосе Коннора сквозит разочарование. Всего капля — но этого достаточно, чтобы Маркус сполна ощутил неприятную тяжесть в груди. — Да, Маркус, твой рисунок. Он правда великолепен. Я до сих пор под впечатлением. Маркус сглатывает. — Спасибо. Странно это, наверное — смотреть на нарисованную копию себя. — Вовсе нет, — Коннора явно уверен в том, что говорит. — Твой рисунок — не копия. Это и есть я. Ты отлично справился. Ни в одном языке мира не набралось бы слов достаточно, чтобы Маркус смог выразить своё облегчение. В этот момент он даёт себе слово, что неспособность рисовать больше не будет связывать ему руки — независимо от того, как сложен будет его путь и как часто и больно он будет оступаться. В конце концов, он сумел справится с самым трудным — сделал первый шаг, и это придаёт силы и надежду. Ничего бы не вышло, не будь его друзей и Коннора рядом. — Коннор? — Я думал, ты снова уснул, — отзывает Коннор и его смех похож на скольжение бархата по коже. — Что? — А что насчёт тебя? Ты хочешь достичь чего-то? Или бежишь от чего-то прочь? Коннор долго не отвечает — и Маркус думает, что, возможно, он не помнит тот ночной разговор. Или всё это воспоминание — и не воспоминание вовсе, а слишком реалистичный сон? Когда Коннор заговаривает вновь, его голос звучит иначе. — Увидимся через пару дней, да? — он как будто расстроен, немного напряжён, и Маркус искренне надеется, что не стал тому виной. — Спокойной ночи. Коннор кладёт трубку, и Маркусу остаётся наедине с собой. Он пару секунд пялится в погасший экран телефона, затем ставит его зарядку, откладывает на край прикроватной тумбочки. Сон приходит быстро и легко.
