Ни одна рыбка не пострадала (the fish lives in the end)

Музыка прошивает тело Маркуса насквозь. Как всегда, когда играет Карл. А он именно играет — не механически следует нотам, нет. В этом танце всегда ведёт Карл, а не символы в нотной тетради. Его пальцы невесомо скользят по клавишам, и каждый звук, каждый аккорд — его собственные. Карл парализован ниже пояса, но ему всё равно удаётся пробирать Маркуса до самых костей своей игрой. Конечно, теперь музыка звучит иначе, ведь Карл не использует педали, но даже эта разница покоряется отцу — в целом, композиции только выигрывают. Родители часто включают колыбельные, чтобы погрузить детей в сон, но игра Карла всегда действовала на Маркуса иначе — поднимала с постели по утрам, как солнечный свет. Карл имеет привычку занять себя чтением или музыкой, когда не рисует, и моменты, когда он садится за фортепьяно, Маркусу особенно дороги. Ему уже девятнадцать, но иногда он — раз в пару недель, — ночует в отцовском доме. Спит в своей старой спальне: здесь всё так же, как было при нём — стены, увешанные любимыми постерами, пропахли ароматом высохшей на холсте краски. Ароматом законченных картин и детских впечатлений, бережно в них заключённых. Этим утром музыка заставляет Маркуса открыть глаза. Как и всегда после таких пробуждений, он чувствует себя чуть более отдохнувшим, а потому быстро выбирается из постели. Чистит зубы, наскоро принимает душ. Карл ещё играет, когда Маркус выходит из ванной. Музыкальная сессия получается ощутимо долгой — даже для Маркуса. И тем более для инвалида, утратившего контроль над половиной собственного тела. Впрочем, не то чтобы Маркус возражал против подобных марафонов. Одевшись, он сбегает вниз, крепко перехватывая перила. Носки скользят по блестящему мраморному полу, когда Маркус тормозит у фортепьяно, замирая напротив Карла. Отец тут же поднимает голову, мягко улыбается. — Доброе утро, пап, — Маркус суёт руки в карманы, следя за отцовскими руками. Пальцы не замирают ни на секунду. — Маркус, — тепло приветствует Карл. — Как ты спал? Маркус смеётся. — Как убитый. А ты почему встал так рано? — Потому что приехали девочки из медицинской помощи на дому — и подняли меня с постели, — Карл ворчит, пытаясь скрыть теплоту за напускным недовольством. С тех пор, как Маркус переехал, Карлу приходится полагаться на помощь сиделок — и, Маркус уверен, отец искренне благодарен любой помощи, которую может получить. — Я люблю их, ты знаешь, но готовить омлет Таня не умеет совершенно. Карл отрывает пальцы от клавиш. Кладёт руки на колени, давая кистям отдых, и переводит взгляд на Маркуса, мягко заглядывая в его разноцветные глаза. — Как давно ты играл, Маркус? — Не знаю, — отвечает тот, пожимая плечами. — Пару дней назад? В кампусе стоит фортепьяно, и Маркус порой играет на нём. В съёмной квартире инструмента нет — и не будет никогда: Маркус скорее умрёт, чем позволить обтесать фоно об узкие дверные косяки. Впрочем, это вовсе не причина для сожалений. Только ещё один повод почаще навещать отца. — Что ж, — Карл отъезжает от фортепьяно, кивает на раскрытые клавиши. — Давай послушаем? Взгляд разноцветных глаз перебегает от отца к фоно и обратно. Наконец, Маркус пожимает плечами и садится за механизм. Механизм. Именно это слово кажется Маркусу наиболее точным: а как иначе назвать нечто, что превращает пережимки клавиш и педалей в мелодии, совершенные и прекрасные. От мысли об этом захватывает дух. Маркус фиксирует табурет на нужной высоте. Медленно вдыхает. Накрывает клавиши руками — пока без усилий, позволяя музыке зазвучать в голове. Как и отец, Маркус играет от тела. Доверяет его безграничной мудрости, позволяя рукам самим начать. Первые ноты тягуче-сладкие, немного меланхоличные. Эту мелодию Маркусу даже не нужно вспоминать — она бережно хранится на самой подкорке. Та, что отец впервые сыграл, когда Маркусу было шестнадцать. Та, которой Маркус умолял его обучить. И та, которую он освоил всего за месяц. Самая любимая. Начало мелодии похоже на медовый сонный паралич: на горький аромат свежего кофе и рассеянный блеск солнечного света, проникшего в комнату через окно. На заспанные улыбки друзей — вот они, уже в гостиной, но ещё не успели проснуться как следует и даже не вылезли из пижам. На тягучие лекции профессоров о силе искусства. На ненавязчивый гул шоссе, который сопровождает Маркуса почти всю дорогу до колледжа. Но вот мелодия набирает скорость, и Маркус чувствует, как время ускоряется вместе с ней. Чувствует движение аквариумной рыбки, которая шарахается от кислородных пузырьков. Чувствует силу и напряжение последнего рывка Норт и Джоша, когда те бегут спринт на стадионе у колледжа. Чувствует, как горят, наливаются тяжестью мышцы, когда он из последних сил вколачивает злость в боксёрскую грушу в зале. Пальцы скользят по клавишам увереннее с каждым тактом, пока мелодия не доходит до своего пика. И это настоящий триумф. Чистая радость от завершённой картины. Возбуждение после победы над очередным противником в видеоигре. И темп снова спадает. На этот раз перед внутренним взором Маркуса проносятся все часы, проведенные в мастерской отца в молчаливом наблюдении за его работой. Карл всегда спокоен и сосредоточен перед мольбертом. Его взгляд охватывает всё, подмечает малейшие детали — и при этом не фокусируется на чём-то конкретном. Маркус продолжает играть. Сердце бьётся в унисон, словно музыка течёт из самой груди — и время замирает, а затем разворачивается вспять. Маркус дома, и всё здесь ждёт его возвращения, всё — его. Абсолютное, белое, чистое ощущение покоя. Это то, что он чувствует сам и то, что слышит в его игре отец. Закончив, Маркус делает глубокий вдох. Не спешит открывать глаза — старая привычка давать себе передышку перед возвращением в реальность. Когда Маркус готов, он поднимает веки — и встречается с Карлом взглядом. Замечает слёзы на щеках отца. — Твоя любимица, верно? — спрашивает Карл, и Маркуса затапливает бесконечной гордостью, звучащей в отцовском голосе. — Ты всегда играешь её для меня. — Ничего не могу с собой поделать, — мягко отвечает Маркус. Руки подрагивают едва заметно, и он растирает ладонь о ладонь. — Личная фаворитка. — Это заметно, — Карл подъезжает ближе, накрывает плечо сына ладонью. — Маркус, ты помнишь, как я объяснял своё решение усыновить именно тебя? Конечно, он помнит. Маркус слышал эту историю тысячу раз, ведь сам задал отцу этот вопрос. Ему было всего семь — маловато для обсуждения подобных тем всерьёз, — и Карлу пришлось сочинить легенду специально для него: — Потому что мечтал иметь сына с крутыми глазами, — Маркус повторяет слова отца, не колеблясь ни секунды. — Точно. Так я и сказал, — Карл мягко усмехается. — Подумал, это лучшее, что я могу предложить семилетке на такой глубокий по сути вопрос. Хотя сейчас, оглядываясь назад, понимаю, что недооценивал тебя. Я мог бы процитировать Мировую Энциклопедию целиком — и ты воспринял бы даже её. Карл переводит взгляд на окно в гостиной, рассматривает косые линии света. — А вот, как было на самом деле, — продолжает он. — Однажды, прогуливаясь в парке, я заметил мальчика. Рядом с ним были и другие дети, но все они будто подпали под его очарование. Словно он, этот семилетний сорванец — настоящий заклинатель змей. Каждый его шаг был только частью игры, но, вместе с тем, был наполнен глубокой мудростью тела. Этот удивительный ребёнок доверял своему сердцу, позволял ритму своего дыхания определять каждое своё действие, и я подумал: «боже, да мне так многому стоит поучиться у него!». Каждое движение этого ребёнка было наполнено неосознанным пониманием сути вещей, таким глубоким, каким не обладал ни один взрослый из знакомых мне. Маркус опускает взгляд на собственные руки, сцепленные в замок на коленях. Карл говорит о периоде, когда был разлучён с Лео, о котором тогда заботилась мать. Карл же жил в этом огромном доме один. Рисовал для себя, мечтал для себя. Художнику важно разделять с другими то, что он создаёт — Маркус знает это по себе. И не может даже представить, какими невыносимо одинокими, должно быть, были те дни для Карла. Но отец, кажется, вовсе не чувствует грусти — напротив, он счастливо улыбается. Качает головой, утирая слёзы: — Не я усыновил тебя, Маркус. Всё было совсем наоборот. Это ты выбрал меня. В этот момент до слуха вдруг доносится странный шум, похожий на всплески воды. Маркус задирает голову, стараясь проследить источник звука — тот явно идёт с верхнего этажа: — Пап, ты слышишь… Но Карла уже нет рядом. Зато шум набирает силу, становится громче и громче, пока не превращается в рёв. — Папа? Макрус вскакивает на ноги. Табурет за его спиной тут же осыпается на пол, как древняя ветошь. Мир вокруг стремительно теряет цвета. Переливы солнечного света, витражи на окнах и золото узоров на обоях — всё тускнеет, превращаясь в серый монохром. Грохот наверху уже такой сильный, что едва не лопаются перепонки, и Маркус понимает, что творящийся вокруг кошмар не прекратится, пока он сам не положит ему конец. Он взбегает по лестнице. На этот раз никакой музыки: подошвы ботинок бьют по ступеням, как неумелые пальцы по клавишам расстроенного фоно. Ступеньки рушатся прямо под пятками, стоит только Маркусу оторвать ногу от пола, а потому бежать приходится изо всех сил. Едва добравшись до площадки второго этажа, Маркус сворачивает за угол, несётся по коридору к своей комнате. Серость, облепившая весь дом, встречает его и здесь. Маркус отчаянно крутит головой по сторонам, пока, к своему ужасу, не находит источник шума. Волна бьёт в лицо, мгновенно сшибая с ног. Вода тут же заливается в глаза и нос, скручивает, унося за собой мощным потоком. Картины вокруг вымокли и расплылись, как и постеры и любимая гитара, как и вся комната, как и бедная аквариумная рыбка — всё детство Маркуса тонет, погребённое под толщей воды. Захлёбывается, как и он сам. Волной его несёт к раскрытому окну, выплёвывает из комнаты наружу. Маркус падает, больно ударяясь спиной о землю. Воздух выбивает из лёгких, и Маркус едва успевает вдохнуть, прежде чем вода снова смыкается вокруг. В груди печёт, и Маркус чувствует, что бесценный кислород в его крови вот-вот иссякнет. В отчаянии от выбрасывает руку вперёд, но только глубже увязает в непроглядной темноте… Вода исчезает. Маркус судорожно вдыхает, распахивает глаза, утыкаясь невидящим взглядом в серый потолок. Серые стены, серый свет. Одежда вымокла насквозь и теперь холодно липнет к телу. Спина болит от удара, и Маркусу стоит немалых усилий, чтобы перевернуться на бок… …И увидеть её. Свою рыбку. Её серость не коснулась, о нет: чешуя блестит, переливаясь голубым, зелёным и жёлтым. Скользкое тельце беспомощно барахтается на полу гостиной, рот мучительно глотает бесполезный воздух. Нужно вернуть её в воду. Маркус протягивает руку, но тут же скулит от острой боли. — Чёрт возьми! — выплёвывает он, перекатывается на живот. Упирается коленями в пол, но жгучая боль простреливает плечо и спину. Тело сотрясает от спазмов, и Маркус понимает, что не сможет подняться, как бы сильно ни старался. Рыбка снова умирает на его глазах.

***

Маркус резко садится в постели, судорожно глотает воздух. Проходит пара долгих секунд, прежде чем он осознаёт, что всё в порядке. Никто не захлёбывается и не умирает. Кислорода достаточно. Тогда Маркус осторожно касается ключиц: грудная клетка ходит ходуном, словно он первым финишировал в марафоне. Майка насквозь мокрая от пота — впору выжимать. Боже… Приснится же такое… И тут Маркус слышит шум. Кто-то колотит во входную дверь со всей дури — и этот звук окончательно рассеивает впечатления от ночного кошмара, как обрывки старой паутины. Маркус бросает взгляд на часы — время только подходит к трём утра. И кого, чёрт возьми, принесло в такую рань? Норт, Саймон, Джош — все были дома с вечера, а значит, кто бы ни стоял там, за дверью, это не свои. Первое, что приходит Маркусу на ум — притвориться спящим. Игнорировать ночного гостя, пока тот сам не свалит, но отчего-то эта мысль неприятно отзывается внутри. Внутренний голос велит Маркус подняться с кровати и открыть дверь. И чем быстрее, тем лучше. Уже на полпути из спальни Маркус слышит звон дверной цепочки. Джош успел первым: заспанный и босой, в пижамных штанах, он стоит перед раскрытой дверью пару секунд, прежде чем узнаёт того, кто перед ним. — Саймон! — орёт Джош и отступает вглубь прихожей, впуская гостя. — Тащи свою задницу сюда! Твой брат пришёл. Дениэл. Маркус видел его всего пару раз, но и этих коротких встреч хватило, чтобы понять: Саймон взрослее брата, серьёзнее и рассудительнее, хотя формально Дениэл старший из близнецов — на целых шесть минут! В целом, Дениэл неплохой парень — пара совместных попоек тому подтверждение, но… Но. Попойка попойкой, а его физиономия (пьяная, к тому же) на пороге в грёбаных три утра не вызывает у Маркуса ничего, кроме приступа раздражения. Саймон, полуголый по пояс, нехотя выползает из своей спальни. На ходу кутается в тёплый плед, стянутый со спинки кресла. — Закрой чёртову дверь, Джош, — ворчит он и, наконец, обращает внимание на брата. — Дениэл. Какого. Хрена. — Прости, — бормочет тот, неуклюже вваливается внутрь, как мешок с картошкой. Впрочем, стоять на ногах прямо он пока способен — даром, что перегаром от него несёт за версту. Дениэл, кажется, начинает трезветь понемногу, и это вселяет надежду: может, им повезёт, и сегодня никого не вывернет на ковёр в гостиной. Пока Маркус меланхолично размышляет об этом, Джош усаживает Дениэла на диван и приносит стакан воды. — Я потерял своего соседа по комнате. Уже несколько часов его ищу. Трубку не берёт, засранец. — Соседа? Коннора, в смысле? — уточняет Саймон. — Коннора? — переспрашивает Маркус, чувствуя, как сердце забилось чуточку быстрее. Теперь ясно, где друзья взяли этого идеального натурщика. Впрочем, сейчас это неважно. Коннор пропал — вот то, что имеет значение. — Да-да, твоя модель, — Дениэл пожимает плечами. — Поэтому я и здесь. Никто из вас, придурков, не отвечает на звонки. — В три-то утра. Действительно, с чего бы, — ворчит Норт. — Не суть, — отмахивается Дениэл. — Нужно найти Коннора. Я думал, он сюда приехал, но, похоже, ошибся. Судя по вашим обалдевшим лицам. Саймон обводит взглядом собравшихся, задерживаясь на Маркусе: — У тебя же есть его номер? Когда ты говорил с ним в последний раз? — Стуки назад. Мы созванивались, чтобы договориться о новой сессии, и больше с тех пор не общались. Но я ждал его завтра. — Ну, — Дениэл вздыхает, разминая шею ладонью. — Чёрт знает, где этот придурок сейчас. Что, если его найдем не мы, а кто-то опасный? И тогда никаких сессий, дружище — ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю. Никогда. Маркуса долго убеждать не приходится. Он возвращается в спальню почти бегом, молниеносно натягивает джинсы и свитер. Саймон и Джош уже ждут в прихожей, когда он выходит. Норт натягивает толстовку на ходу, зажав в зубах резинку для волос. Все готовы, и Дениэл поднимается с кресла. В квартире темно, но Маркус может разглядеть смущённую улыбку на его лице: — Ребят, спасибо вам, правда, — говорит он. — Простите, что заставляю вас разбираться с его тупыми заскоками… — Заскоками? — переспрашивает Джош. — Звучит так, будто это не в первый раз происходит. — Не в первый, — признаётся Дениэл. — Он постоянно это делает. Мы приходим в бар, выпиваем немного. Пара шотов водки, и Коннора ведёт, он расслабляется — и пропадает. Ищи-свищи. Я уже поднаторел в поисках, знаю, куда он любит заныкаться, но не в этот, мать его, раз. — Может, ты его опередил? — рассуждает Саймон. — Приехал раньше, и вы разминулись. — Может, — Дениэл кивает. — Давайте проверим. Думаю, нам стоит разделиться — нет смысла всей толпой осматривать одни и те же места. Джош качает головой: — Есть ли вообще смысл искать своими силами? Что если он и правда в опасности? Я бы сразу сообщил копам. — Уже, — вздыхает Дениэл. — Они уже ищут. Коннор убьёт меня за это, но, чёрт, он сам напросился. Нафига так исчезать? Копперфильд хренов. — Он же твой друг, — напоминает Саймон. — Вот и спроси у него. Сам. Ладно, хватит болтать. Пора выдвигаться.

***

Пока Норт с Джошем прочёсывают заброшенную пристань, Дениэл и Саймон направляются в мол у въезда в город. Парк — ещё одно место, где Коннор мог бы оказаться, и Маркус едет туда. Машина скользит вдоль погружённой в темноту дороги, медленно и спокойно — в отличие от хаотичной гонки мыслей в голове. Коннор до безумия непредсказуем — это Маркус понял сразу, но сегодня тот вышел на новый, абсолютно фантастический уровень. Что, интересно, заставляет его поступать вот так? Исчезать, не сказав ни слова, вдобавок не отвечать на звонки. Особо ни на что не надеясь, Маркус проводит большим пальцем по экрану смартфона, набирает знакомый номер. В трубке раздаются длинные гудки. Интересно, помнит ли Коннор, чем кончился их последний разговор? Что, если всё это на совести Маркуса? Что, если он был настолько неосторожен, что потревожил слишком глубокие раны? Коннор ведь исчез не просто так и непросто так задал тот же вопрос тогда в баре. Наверное, это глупо — и очень самоуверенно — выстраивать подобные связи, но Маркус никак не может отделаться от грызущего чувства вины. Вероятно, так бы он и мучился дальше, но гудки вдруг прерываются, сменяясь знакомым голосом: — Маркус? — Боже, Коннор! — облегчение такое сильное, что Маркус едва не отпускает руль. Сдерживается всё же, шумно выдыхая в динамик. — Ты понимаешь, что довёл соседа до сердечного приступа? — До приступа? Никогда в это не поверю. Наверняка он обиделся, как обычно, что я ушёл без него. — Не болтай чепухи, — говорит Маркус, немного раздражённо. — Он приехал к нам посреди ночи, попросил помочь тебя найти, потому что сам не смог! О чём ты думал? Ты вообще думал? — Всего лишь хотел побыть один, — спокойно отвечает Коннор. В его голосе ни грамма обиды, и Маркус испытывает новую волну облегчения. — Я в студии. Скажи ему, он знает, где это. — Мы разделились, я сейчас не с ним. Ты в курсе, что он в полицию позвонил? Коннор вздыхает в трубку: — Ещё бы он не позвонил. — Ты сам виноват, — отзывается Маркус, притормаживая на красный. — Так что за студия? Я за тобой приеду. После Маркус звонит Дениэлу: сообщает, что поиски можно сворачивать и возвращать всех домой. Эта ночь — первая за долгое время, когда Маркус садится за руль. Колледж, магазины и химчистка — всё под боком, и машина нужна только для редких вылазок, в клубы или кино. Раньше поводов к поездкам по городу было больше: Карл частенько просил забрать краски из магазина на другом конце или подвезти к врачу… Поэтому, после смерти отца, жутковато было сидеть за рулем машины рядом с пустым пассажирским креслом. Сегодня Коннор займёт это место — и отчего-то мысль об этом отдаётся приятным теплом внутри. Интересно, каково это будет — подвозить его домой? Здание студии, адрес которой назвал Коннор, выглядит ветхим. Дверь заколочена, вывеска у входа облезла и потускнела. Коннор сидит на скамейке у входа: зябко кутается в пальто, греет руки о бумажный стакан с кофе. Маркус паркуется у тротуара, но решает не глушить мотор. Выбирается из машины и, подойдя к скамейке, садится с Коннором рядом. — Прости, что заставил волноваться, — говорит тот, вдыхая пар из отверстия в пластиковой крышке. — Достал этот бар — там так шумно, а мне иногда хочется тишины. Маркус хмурит лоб: — «ДетрОйт»? — Ага, — Коннор кивает. — Мы с Дениэлом снимаем квартиру прямо над ним, двумя этажами выше. Вышибала нас знает и не заставляет платить за вход. Грех не воспользоваться. К тому же, место и правда неплохое, но иногда… Иногда его слишком, понимаешь? — Коннор нервно улыбается. — И я сбегаю. Ничего не могу с собой поделать, дурная привычка, наверное. Ночью, когда мы познакомились, я тоже собирался сбежать, но нашёл тебя. И ушёл с тобой. Маркус ловит себя на том, что забыл, как мало они знакомы, и от этого с трудом вникает в смысл слов Коннора: целую секунду никак не может понять, зачем шататься по ночным улицам, если можно в любой момент просто приехать к нему? Потому что вы не старые друзья, Маркус. Вот почему. Но, если так, думает Маркус, то откуда это чувство внутри? Чувство, будто они родственные души? — Слушай, это опасно, — Маркус вздыхает. — И зима на дворе. Подхватишь грипп, и что тогда? — Я уже взрослый, Маркус, — отвечает Коннор, и, хотя голос звучит твёрдо, раздражения в нём нет совсем. — И могу о себе позаботиться. Маркус хмурится, откидывается назад, упираясь лопатками в жёсткий край скамейки: — Ты прав. Прости. Но в следующий раз хотя бы отвечай на звонки, ладно? Дениэл не стал бы бить в колокола, если бы просто знал, где ты. — Да, ладно, — Коннор кивает, поднимаясь. — Куда теперь? — Ко мне, — отвечает Маркус и тоже встаёт. — Там тише. Коннор смеется: — Наверняка. Как раз сейчас бар потихоньку распускает посетителей по домам, и… Не договорив, он вдруг поворачивается к витрине за спиной. Смотрит секунду, прежде чем спросить: — Показать тебе кое-что? Маркус колеблется — уже поздно и холодно, не лучше ли поехать домой, отоспаться как следует? — но кивает ещё до того, как осознаёт, что делает: — Показать что? Сложить пазл по имени «Коннор» хочется до жути, и противостоять этому желанию Маркус не в силах. Да и не хочет особо с ним бороться — равно как и с мыслями о Конноре в своей голове (пусть даже они становятся пугающе навязчивыми). Тем временем, снова начинается снегопад. Коннор отпивает кофе и выдыхает согретый пар на окно студии. Трёт подтаявшую ледяную глазурь, пока под рукавом пальто не появляется чёрный пятачок, через который можно заглянуть внутрь. — Если буду долго смотреть, — говорит Коннор и, подцепив ворот куртки Маркуса, подтягивает того ближе к окну: — то услышу голос тренера. Как он ведёт счёт под метроном. — Так ты занимался танцами, — произносит Маркус, рассматривая зал за стеклом. Видно совсем немного: блестящий от воска паркет, зеркала и поручни станка вдоль стен; стальная вешалка с концертными костюмами в одном углу и древний CD-проигрыватель — в другом. Коннор не отвечает — всё ясно и так, — только прижимается лбом к холодному стеклу, будто и вовсе не чувствует обжигающий холод: — Я ненавидел метроном. Звук, ритм… Если я и бегу от чего-то — то от него. Коннор, очевидно, не очень хочет об этом говорить — мотнув головой, он отталкивается от окна: — Прости, что бросил трубку. Он хочет объясниться, понимает Маркус. Извиниться за тот разговор — и делает это в свойственной ему непрямой манере. Отчего-то это вызывает у Маркуса улыбку: — Всё нормально. Я сам виноват, зря спросил. — Может и так, — Коннор пожимает плечами. — Но, в конце концов, я ведь спросил первым. Ты не замёрз? Маркус отрицательно качает головой: — Я в порядке. Поехали домой.

***

Едва подъехав к дому, Маркус замечает полицейскую машину на резидентской парковке. Волноваться не о чем — Коннор жив и рядом, — но отчего-то на сердце неспокойно. Наверное, с непривычки, решает Маркус. В конце концов, нечасто копы заявляются к нему домой в половину пятого утра. А вот полицейский явно тех же терзаний не испытывает: спокойно попивает синий Powerade посреди гостиной. Маркус дал бы ему лет пятьдесят на вид. Или чуть больше: из-за густой и не очень опрятной седой растительности от макушки до подбородка. Глаза у него большие, пронзительно-синие, а фигура кажется высокой и коренастой одновременно. Значок на груди сообщает, что офицера зовут Х. Андерсон, и Маркус уверен, что не ошибётся, если скажет, что вид Коннора приводит его в бешенство: — Опять ты, — раздраженно ворчит Андерсон. — Надо было сразу спросить, кто пропал. Отправил бы кого другого. Одного взгляда на Коннора достаточно, чтобы понять — тот тоже от встречи не в восторге. Оба, похоже, всерьёз решили прикончить друг друга, и, если бы взгляд мог убивать, в гостиной уже остывала бы пара трупов. Таким злым Маркус Коннора еще не видел. — Да, надо было спросить. Как и осознать уже, что мне не нужна нянька, — огрызается Коннор. — Я люблю гулять, ясно? И взрослый достаточно, чтобы не отпрашиваться. Андерсон делает большой глоток газировки. Очень большой. Будто пытается запить, затолкать обратно всю ярость, которая рвётся из самого нутра. Наконец, он ставит пустую бутылку, нарочито громко ударяя донышком о стойку: — Юридически-то ты, конечно, взрослый. А в мозгах у тебя что? Ведёшь себя, как ребёнок! Прекрати уже витать в сраной стране чудес, Коннор, или дождёшься! Загремишь в мешок для трупов, попомни моё слово! — Я и не витаю! — рычит Коннор в ответ. — Просто не хочу никого видеть! Это что, преступление? — Да ради бога! На телефон-то ты можешь ответить, руки, небось, не отсохнут! — взрывается офицер. — И избавь меня от необходимости снова выслушать его, — Андерсон кивает на Дениэла, — жалобный скулёж о пропавшем без вести друге. Хватит уже, Коннор! Мир не вращается вокруг тебя! Комната погружается в напряжённую тишину. Маркус понимает, что эта пикировка не его одного оставила в недоумении. Даже Дениэл, и тот удивлён. — Вы, эм, — Норт неуверенно обхватывает себя руками. — У вас, типа, сложные отношения? — Можно это и так назвать, — отзывается Коннор. Похоже, обоим просто нужно было выпустить пар: Коннор быстро остывает, уже не выглядит и в половину таким раздражённым, каким был минуту назад. Наконец, он вздыхает, устало трёт переносицу: — Слушай, Хэнк. Мне жаль, ладно? В следующий раз я прослежу, чтобы все знали, где я и что со мной. Идёт? Хэнк тоже успокаивается, вдоволь прооравшись. Он приканчивает остатки Powerade, кидает пустую бутылку в урну: — Большего я и не прошу, сынок. Пожалуйста, будь осторожен, если уходишь так поздно. Сделаешь это для меня? Хэнк замирает у входной двери, ожидая ответа, и Коннор пожимает плечами: — Да. Да, хорошо. Напоследок Хэнк оглядывает всех, кто есть в комнате. Приподнимает бровь: — Спасибо, что не бросили его. Надеюсь, больше не увидимся. И уходит. Едва входная дверь захлопывается, как за со стороны кухни раздаётся знакомый шорох. Маркус поворачивается на шум, успевая заметить фигурку Коннор, выскальзывающую на террасу. — Что здесь произошло? — Маркус переводит взгляд на Дениэла, но тот только пожимает плечами: — Думаю, этого Хэнка задолбало вечно гоняться за Коннором по всему городу. Понимаю его. За гувернёрство вряд ли доплачивают. — А Коннор? В порядке, как думаешь? — Маркус и сам не замечает, что задаёт вопрос вслух. Дениэл закатывает глаза: — Без понятия. Пойди и спроси. Маркус замирает на мгновение. Не давая себе возможности передумать, он пересекает кухню и тоже выходит на балкон, прикрывает за собой дверь. В ту же секунду морозный ветер бросает жгут снега ему в лицо, и Маркус невольно вздрагивает. — Да уж, погода странная в этом году, — начинает он, надеясь растопить лёд праздной болтовнёй. — Вроде, глубокая зима, но ещё на прошлой неделе шёл дождь. В памяти одна за другой всплывают картинки того дня, когда он попытался перенести этот чёртов ливень на холст — и едва не потерял сознание. Коннор сцепляет ладони в замок за спиной, упирается лопатками в стеклянную дверь. Задумчиво хмурится, уставившись себе под ноги: — Маркус, дождя не было с прошлого сентября. …Постойте, что? Нет-нет, дождь шёл — и совсем недавно, пару дней назад. Маркус уверен, ведь рассматривал мокрые дорожки на стекле аудитории так долго, намереваясь их зарисовать. Саймон, конечно же! Саймон был там, он сможет подтвердить… Или нет? Если в тот день действительно была гроза, отчего же Маркуса не удивила такая откровенно странная погода? Впрочем, тогда он вообще ни о чём не думал — совсем помешался, пытаясь выбраться из художественного застоя. В тот день он был абсолютно, на сто процентов уверен, что идёт дождь. Как был уверен и в том, что видит жирную чёрную линию поперёк портрета Коннора. Так что же, выходит, он сходит с ума? Видит галлюцинации — и уже не в состоянии отличить иллюзии от реальности? Что если вся его жизнь — сплошная игра разума? — Маркус? И снова голос Коннора приводит его в чувство, вытягивает из мысленного болота, как спасательный круг. Маркус поднимает голову, встречаясь с обеспокоенным взглядом карих глаз. — Я в порядке, Коннор, — Маркус улыбается. Разворачивается тоже, прислоняясь спиной к стеклу рядом. — Расскажешь про офицера? Коннор пожимает плечами — и вдруг запускает руку в карман пальто и вытаскивает серебряную монету. Четвертак — Маркус успевает заметить это, прежде чем Коннор подбрасывает монетку вверх и ловко ловит её на лету. — Ты всё слышал. Его вечно отправляют на поиски, когда обезумевший Дениэл звонит в участок. Снова повисает тишина. Коннор продолжает выполнять трюки с монетой: подбрасывает вверх, перекидывает из одной ладони в другую. В какой-то момент Маркус понимает, что четвертак меняет руку с идеальным тактом и в безупречно ровные временные промежутки. При этом Коннор совсем не концентрируется на движениях рук, даже не смотрит на них. Удары металла о кожу ладони, звонкие и ритмичные, почти вводят Маркуса в транс, и он первым нарушает молчание: — А до этого? Коннор задумывается над вопросом. Монета в его руках ни останавливается ни на секунду: перекатывается между пальцами, снова взлетает в воздух. Коннор ловит её без усилий. Будто это его вторая натура. Привычка. — Мама звонила ему, — Коннор в последний раз подбрасывает четвертак и прячет его в карман. —Мама всегда держала меня на коротком поводке, но после моего отъезда из дома совсем помешалась. Я поступил в колледж в Детройте, потому и переехал. Приходилось много учиться, иногда я забывал ответить на её сообщение или перезвонить. И мама тут же бросалась к Хэнку. Причём, не утруждалась обращением в диспетчерскую, сразу звонила на личный номер. Он ей постоянно говорил, как его это бесит, но ей было всё равно. Обычно он находил меня в общаге, за учебниками. Мама же была уверена, что я шляюсь по вечеринкам. Коннор рассказывает о матери в прошедшем времени: похоже, теперь они мало общаются — если вообще общаются. Может, она перестала звонить. Или умерла. Маркусу хотелось бы узнать, но сейчас момент явно неподходящий, чтобы спрашивать. — А ты шлялся? — Маркус прочищает горло. — По вечеринкам? Коннор улыбается, мягко и игриво. Той самой своей улыбкой, что никак не выходит у Маркуса из головы. Вид улыбающегося Коннора мгновенно разряжает обстановку, и Маркус выдыхает. — Редко, но метко, — отзывается Коннор. — Однажды мама опять прислала Хэнка, и, наверное, я тогда исчерпал свой лимит терпения. Разозлился на них сильнее обычного и решил, что стоит хотя бы раз сделать то, в чём меня постоянно обвиняют. Дениэл как раз собирался на вечеринку к какому-то парню, и я пошёл с ним. Той ночью я попробовал всё: напился, обкурился, в общем, пустился во все тяжкие. Глотнул свободы и расплатился тут же. Вылетел из колледжа на следующий же день. В очередной раз Маркус поражается, насколько разное у них прошлое. Пока он сам рос в атмосфере доверия и свободы, вольный пробовать всё, чего только душа попросит, Коннор не мог позволить себе вдохнуть лишний раз без неустанного контроля. Вынужден был отчитываться за каждый свой шаг, не смея выпустить из руки телефонную трубку. Не удивительно, что визит офицера вывел Коннора из себя. Но всё это в прошлом. По крайней мере сейчас Коннор кажется свободным. Расслабленным. Взгляд Коннора скользит по тихому заснеженному двору, и голубые блики от воды в бассейне отражаются на его спокойном лице. На красивых пухлых губах, безупречной коже, гладкой и белой… Маркус чувствует знакомое жжение на кончиках пальцев: невыносимо, до дрожи в кистях рук, хочется схватиться за карандаш. Но на часах почти пять утра, и приходится сдерживаться. Вместо этого Маркус старается запомнить всё, что видит: целиком и полностью, до последней детали. Россыпь родинок на скулах и лучи морщинок в уголках глаз. Морозную красноту на нежных щеках и кончике носа. Интересно, насколько холодно будет пальцам, если коснуться чужого лица? Маркус порывисто сглатывает, качает головой. Чёрт, о чём он только думает? — Можно остаться у тебя? — спрашивает Коннор. Смотрит на Маркуса спокойно и прямо. Как и всегда. — У нас сессия назначена на утро, осталось всего пара часов. Как-то глупо уезжать сейчас. Маркус кивает без колебаний: — Конечно. Ляжешь в моей спальне. — Не глупи, — смеётся Коннор. — Я могу поспать на диване в гостиной. — Ты мой натурщик, — напоминает Маркус с улыбкой. И сам удивляется, осознав, как игриво звучат его слова. — Завтра тебе придётся неподвижно сидеть на одном месте. Очень и очень долго. Не хочешь нормально отдохнуть перед тем, как мы проверим твою спину на прочность? — В прошлый раз твоё «очень и очень долго» продлилось полчаса. От силы, — напоминает Коннор. Маркус тяжело вздыхает: — Завтра не будет, как «в прошлый раз». Абсолютно точно не будет. Никаких галлюцинаций, никакой паники. Только связь с реальностью — такая же твёрдая, как и рука. Маркус намерен закончить скетч завтра, во что бы то ни стало. Чтобы после превратить зарисовку в настоящую картину. — Я тут подумал, — Коннор выпрямляется, оттолкнувшись лопатками от стекла. Порыв ветра взъерошивает его волосы, коротко цепляет полы пальто. — Мы ведь так и не договорились о цене. Ох. Просто превосходно, Маркус. Ты сама чуткость. Точно. Цена. Этот вопрос как-то сам собой вылетел у Маркуса из головы. Вытеснился ощущением странной близости между ними. Чувством, будто всё, что происходит, намного — намного — глубже и интимнее, чем банальный обмен денег и услуг… Неожиданно, Коннор смеётся: — Я шучу, Маркус, — он берёт Маркуса за плечо, мягко отстраняя того от двери. — Пойдём. Саймон с Джошем уже легли спать, и в тёмной гостиной нет никого, кроме Норт. И Дениэла. Дениэла, который беззастенчиво дрыхнет под пледом, растянувшись во всю длину дивана. Коннор и Маркус смотрят на Норт с немым вопросом, но та только пожимает плечами в ответ. — Уж теперь-то ты точно кровать не уступишь, — уверенно заключает Коннор. Как бы не так. Норт тут же усмехается: — О, я тебя умоляю. Конечно же, он уступит, Коннор. К тому же, никакой трагедии не вижу: положим Маркуса со мной. Всем хватит места. Маркус согласно кивает. Разумеется, это не первый раз, когда он делит постель с кем-то из иерихонской четверки — вообще и с Норт в частности. Они достаточно давно и близко знакомы, чтобы спать вместе, и даже мысль о том, что это выглядит странно, кажется… странной. Тем более, это ведь Норт. Живое доказательство того, что дружба — настоящая — между мужчиной и женщиной существует. Боже, да кто вообще может всерьёз воспринимать эти тупые стереотипы? Коннор. Вот, кто может. Он вдруг меняется в лице, выглядит смущенным, удивлённым и грустным одновременно: — Так вы двое…? — О, нет-нет-нет, — Норт выставляет раскрытую ладонь вперёд. — Сразу стоп. Я играю за другую команду, так что на этот счёт не переживай. А Маркус скорее удавится, чем позволит тебе спать не в удобной кровати. Так что просто смирись и не спорь с ним — себе дороже. — Всё так, — вежливо наседает Маркус. Но Коннор, похоже, не смог бы поспорить, даже если бы захотел. Он явно очень устал, едва фокусирует взгляд на собеседниках, но всё же находит в себе силы улыбнуться: — Спасибо, что разрешили остаться, — говорит он. — И простите, что всполошил всех среди ночи. Норт отмахивается: — Если чувствуешь себя в долгу, то приготовь нам ужин. Все оценят: поесть мы просто обожаем. Норт попадает в яблочко: улыбка Коннора становится шире: — Идёт! Спокойной ночи. Маркус и Норт молча провожают Коннора взглядом, пока тот не скрывается в спальне. И разумеется, стоит только двери захлопнуться за его спиной, Норт игриво пихает Маркуса локтем в бок: — Можешь просто лечь с ним, ты же в курсе, да? — говорит она и даже не пытается сдерживаться: растягивает губы в своей фирменной похабной ухмылочке. — А ты, может, угомонишься уже? — Маркус закатывает глаза, направляясь в комнату Норт: — всё совсем не так. — Совсем не так, — передразнивает Норт. И добавляет: — не ври хотя бы себе, Маркус. А то выглядишь нелепо.