Заботливый Гриммджо

Ичиго проголодался. Даже не так. Ичиго хотел жрать. Сосущее чувство голода крутило внутренности, разливалось тяжёлой и мутной тошнотой в груди. Днём Ичиго не обедал, потому что зарплату обещали выдать лишь к вечеру, а последние деньги закончились ещё вчера. Завтракать он не стал, потому что проспал. Ужин прошёл для Ичиго стороной: «потому что я баклан». Поэтому, когда он в компании Чада и Орихиме проходил мимо конбини, из которого вывалился школьник, с аппетитом уплетающий такояки… горячие жареные осьминоги в свежем тесте, под соусом, с рубленой свежей капустой, сыром, и имбирём, и стружкой кацуо-буси… Мозги отключились. – Добрый вечер, Гриммджо-сан. – Привет, принцесса. Гриммджо широко ухмыльнулся в ответ на солнечную и чуть смущённую улыбку Орихиме. Чад вежливо кивнул в знак приветствия. – Гриммджо-сан, хотите тайяки? – Ась? Орихиме полезла в пакетик и извлекла маленькую рыбку из запечённого теста. – Они с кремом, сыром и джемом адзу. – Что, сразу всё вместе? – с подозрением спросил Гриммджо. – Нет, – рассмеялась Орихиме, – по отдельности. Опасливо взяв предложенное угощение, Гриммджо покосился на Чада, у которого – он потянул носом влажный вечерний воздух – в пакете лежали обыкновенные бургер и молочный коктейль, а у приближающегося к ним увлечённо жующего Куросаки… – Блядь, – сказал Гриммджо. Очень весомо и недобро – вздрогнули все. Куросаки, увидев его, дёрнулся, словно желал спрятать руку с палевом за спину. Отступил на шаг и замер, напружиненный, с промелькнувшей паникой в глазах. – Это что? – поинтересовался Гриммджо, неторопливо, обманчиво мягко подходя к Куросаки. Остановившись, снова потянул носом, длинно и зло, и полувопросительно изрёк: – Пеперони и салями? И уксус, ага. Выдернул из рук идиота-Куросаки огромный сэндвич, расковырял: – И перец халапеньо. Куросаки, ты кретин. Или камикадзе заделался? Гадкая еда полетела в урну. – Ты охренел?! Два доллара! – Куросаки снова дёрнулся, в этот раз удержавшись, судя по сжавшимся кулакам, от прямого в челюсть. – Да хоть три. Остальное давай. Стиснув зубы, Куросаки хмуро глянул на переполненного холодной яростью Гриммджо. – То, что у тебя во рту, – он качнул ладонью требовательным жестом. Куросаки одарил её раздражённым взглядом и мстительно сплюнул в раскрытую руку недожёванный кусок. – Куросаки-кун… – Ичиго. Невозмутимо отправив остатки в урну и по-кошачьи брезгливо встряхнув ладонью, Гриммджо обернулся к Орихиме и Чаду и хмыкнул: – Замечательно, Куросаки, ты им не сказал. Засунув руки в карманы и отвернувшись в сторону убегающей жёлтыми шарами фонарей аллеи, Ичиго угрюмо процедил: – Проблемы с поджелудочной, начальная стадия гастрита. – Куросаки-кун! – Да не привык я ещё! Он терпеть не мог оправдываться. И перед Чадом неудобно, одолжил денег, а сэндвич в урне… – Куросаки-кун, почему ты не сказал? – Орихиме молитвенно сложила руки на груди, сжимая пакет с тайяки, в ее глазах светились забота и упрямство. – Да оно всё равно возвращается. Это наследственное, блин… – пробормотал Ичиго, пиная носком кроссовка тротуар. Чад вздохнул и посмотрел в сторону исчезнувшего в конбини пару минут назад бывшего Эспаду. Тот выглянул из-за двери и взмахнул пакетом с онигири: – Куросаки, жратва! – Кажется, мы у него в долгу, – философски изрёк Чад. Орихиме кивнула. Ичиго мрачно направился к Гриммджо. Онигири… Желудок призывно запел, рот наполнился слюной при мысли о еде, и Ичиго хмыкнул: если Гриммджо охота его кормить… он не против.