Человеческая книга

Я пометил что-то в блокноте. Машинальное движение, привычка, рефлекс — выработано до максимума за все три года, что я здесь работал. Человек поднял голову, но не увидел меня, и я снова записывал что-то в блокнот. Проглядел свои записи: «Растерянность, суженные зрачки, тревога». Нарисованные глаза. Я закрыл блокнот. — Достаточно. Свет в комнате выключился, и человек невольно погрузился в сон. Медсестра ввела ему сыворотку в шею, и я ушёл. Когда она проходила мимо, подмигнула. — Подожди, — остановил её я. — В чём дело, Номер Один? Я смотрел в её синие без зрачков глаза. Отвёл взгляд, почёсывая нос. — Ничего, Номер Два. Просто хотел сказать, что ты хорошо поработала. — Спасибо! — радостно улыбнулась она, обнажив синие зубы. — Вы тоже были на высоте, Номер Один. — Спасибо, Номер Два. Извини, что задержал. Иди. Она ушла, улыбнувшись на прощание, стараясь скрыть раздражение от моего повелительного тона. Она постоянно так делала. Ей не нравилось со мной работать. Я сел в мягкое колючее кресло, чувствуя, как иголки вонзились в кожу, и удовлетворённо прикрыл глаза. Массаж — разве не чудо-средство против переутомления? Или — как бы я написал в блокнот, если бы наблюдал за уставшим человеком — лучше сказать, некая апатия, а не переутомление. Встал с кресла и направился на выход. Если вы подумали, что меня зовут Номер Один — это не так. В комнатах исследования имена не используются, нужно называть другого так, как этого требует его статус на данный момент. Например, я был главным исследователем — наблюдающим, и я — Номер Один. Медсестра была провокатором, то есть она — Номер Два. В общем-то, в комнате исследования только два главных Номера, а остальные делают всякую компьютерную работу, которая, конечно, важна, но не настолько, как работа наблюдающего и провокатора. На мой взгляд, я бы называл Номер Один провокаторов. Они делают гораздо больше работы, чем наблюдающие. Они разговаривают с людьми. Они сами притворяются людьми. Мне кажется, они очень храбрые. Это глупо, но при мысли о том, что я буду притворяться человеком и разговаривать с настоящим, меня пробирает дрожь. В любом случае, моя работа мне нравилась. Правда, очень. Однако… — Три года, Вин де Ойл. Это слишком, тебе не кажется? Мой друг работал в комнате исследований уже четыре года, но его постоянно повышали, давали премии и тому подобное. Но я… я работал там три года, и меня ни разу не повысили. Никаких премий, почётов, дополнительных заданий, о которых я так мечтал. — Осторожнее с желаниями, друг, — лишь ответил тот, просматривая записи в блокнотах. Я заглянул ему через плечо, увидел слово «любовь». — Любовь? — удивился я. Вин де Ойл резко закрыл блокнот и нахмурился. — Прекрати. Это против правил — помогать друг другу. У каждого есть своё исследование. — Я же просто спросил. Он хмуро отвернулся. Какое-то время мы молчали. — Так, значит, серьёзно любовь попалась? — осторожно поинтересовался я. Вин де Ойл раздражённо вздохнул, цокнул синим языком и кинул блокнот на стол. — Да. — Сложно, да? — Да. — Давно исследуешь? — Неделю. Почти близок к разгадке. — И что? Есть причина? — Конечно, есть. У них всегда есть причина. — Как же предсказуемо. — Звучит разочарованно. Осторожнее, а то я подумаю, что ты стал гуманнее к ним относится. — Немного неуместно использовать это слово. И я вовсе не разочарован. Скорее, завидую. Тебе попадаются такие интересные исследования. Вин де Ойл кинул на меня косой взгляд, думал — ударить меня или воздержаться? Воздержался. — Можешь не нагружать мою систему своими назойливыми вопросами? Подойди к Вышке и скажи всё, что говоришь мне. — Ты что, серьёзно? — Ну, естественно. — А, знаешь, я так и сделаю. Так и сделаю. Вин де Ойл кивнул, не слишком уверенный в моих словах (собственно, как и я), и я ушёл. Так странно, что среди наших существует такое клеймо, как «неудачник». После того, как они начали изучать людей, они стали говорить, как они. Глупее может быть только то, что это клеймо — на мне. Естественно, в лицо они этого не говорят — удивительно, ведь также делают люди. Я понимаю, если бы нерабочие сказали бы какое-то оскорбление в лицо наблюдающему, им бы не сулило ничего хорошего. Но коллеги, высшие по званию и другие могут говорить мне всё, что хотят, — и всё же говорят за спиной. Наверное, стоит сказать, что я реконструирую мою речь под вашу, дорогой читатель. В случае, если вы не человеческой расы и не моей, то, прошу прощения, я не знаю других языков. Я зашёл к Вышке. Он был тут самый главный, так что и звался Вышкой. У нас всё просто. У нас на всё есть причина. У нас нет сознания, непостоянного и непонятного, у нас есть система — чёткая, выработанная и безошибочная. Поэтому мы пытались их понять — людей и их сознания, их тайны и души. Мы просто искали причины в их поведении, причины, почему они делают так или иначе, ведь если причин нет — это необъяснимо, а мы не любили необъяснимые вещи. Так что я предпочитал считать, что люди предсказуемы. Люди бы назвали это «самовнушением», но это понятие мы уже давно изучили. Мы уже так долго их изучаем, что почти убедились в отсутствии их сознания. Я лишь удивлён, что это заняло так много времени. Система Вышки была сосредоточена на том, чтобы управлять другими. А ещё он всегда говорил правду. — Никто из более высоких уровней не хочет с тобой работать. Я притворился, что меня это не задело — странное знакомое ощущение, которое тоже давным-давно изучено. — Но это же глупо. Я профессионал. Я работаю в этой сфере три года и могу брать более сложные исследования. Хотя, наверное, если бы я знал, что мне дадут её, то отказался бы. Я бы работал до конца расхода системы (жизни) без повышения, сосредотачиваясь на надоедливых заданиях о «грусти» или «удивлении». Короче говоря, продолжал жить своей обыденной размеренной жизнью, уверенный в своих убеждениях. Но я не знал. — А знаешь что? — проговорил Вышка спокойно. — Да. Я согласен. У нас тут как раз есть одно исследование. Сложное. Все отказываются от него, как только берутся. Они не могут его решить. Сомневаюсь, что у тебя получится, но, если выполнишь, повышу тебя до уровня твоего соседа Вин Де Ойла. Я согласился.