Jamais Vu

— Как он? — спрашивает Хосок, как только Чимин закрывает за собой дверь, выйдя из палаты. — Он просит позвать Тэхёна, —отвечает парень отрешенно, устремив туманный взгляд куда-то вниз. Хосок выдерживает паузу. — И что думаешь делать? Позвать его? Этот маленький вопрос словно отрезвляет до сих пор застывшего Чимина, и он, отпустив дверную ручку, резко устремляет бешенный взгляд на друга: — Я похож на психа? Я его ни на шаг не подпущу сюда! Хосок чувствует себя виноватым — знал же, что он так отреагирует, зря спросил. Но игнорировать тот факт, что так очевидно лежит на поверхности, он тоже не может. — Но ведь мы знали, что так будет... — говорит тихо. Затем раздосадовано бурчит, принимая реальность. — это какая-то чертова зависимость. — Да мне срать зависимость это или нет! — Чимина внутри уже разрывает. Как бы он не пытался, оградить Чонгука не выходит, потому что дело уже не в общении и запрете на встречи, а в том, что человек целиком и полностью в чужом подсознании, куда доступа ему, Паку, нет. — Это не Чонгука вина, что этот псих застрял у него в голове, как чертова заноза. Он отравляет его, как сраный ядовитый шип. Я не знаю, как ему помочь... — парень бессильно опускается на колени и зарывается пальцами в волосы. Как же он жалок. Хорошо, что никто, кроме Хосока этого не видит, ведь на улице уже ночь, и снование врачей по больнице прекратилось ещё до полуночи. Хосок встаёт со скамейки и приседает рядом с другом, положив руку ему на плечо и аккуратно поглаживая. Молчит. Сейчас никакие утешительные фразы не помогут и тем не менее: — Чимин, мы найдём способ... Он поправится, ему просто нужно время. Чимин отрицательно машет головой и шепчет: — Ты не понимаешь... Ты просто не видел его глаза. Хосок хотел бы держаться за толику надежды на то, что их друг выкарабкается, но, увидев выражение лица Чимина, почувствовал, что она упорхнула в небытие, откуда больше не вернётся.

***

the night he appeared – mighty meditation Дверь открывается, и полоса света просачивается в темную палату. Чонгук не спит, но и не разворачивается на шорох босых ног по полу. Кто-то аккуратно ложится рядом, прогибая мягкий матрас, рукой обвивает талию парня и, уткнувшись носом в макушку, тяжело дышит. Сердце Чонгука заходится бешеным темпом, потому что он ни с кем не перепутает тепло, исходящее от человека сзади. А потому берёт в руку чужую ладонь, переплетая пальцы, ощущая наконец то чувство эйфории, которое способно исцелить его, в котором он нуждался всё то время, пока лежал здесь в холодной одинокой комнате. Чонгук с силой жмурит глаза и до боли прикусывает губу не в состоянии объяснить себе для чего это сделал — проверить сон ли это, или же просто сдерживая колючий ком, который вплотную подошёл к горлу. — Почему ты не плачешь, Гукки? — проносится тихий шёпот над ухом, заставляя Чонгука распахнуть глаза и вернуться в реальность. Он смотрит в необъятный сумрак за окном, отмечая про себя, что слабенький свет, исходящий от звезд, вряд ли сможет разорвать полотно этой кромешной тьмы. Как и его попытки вылезти из мрака, в котором он находится, и ухватиться за свет, что вроде бы близко, но так далеко. — Тэхён, — размыкает губы парень и произносит еле слышно, — я болен? — Ты мне скажи. Чонгук молчит. И это не потому, что ему нечего сказать. Он прекрасно знает, насколько всё плохо с его состоянием, и что те лекарства, которые он пьет под бдительным присмотром врачей в больнице вот уже который день, должны бы ему помочь, но результата от них отнюдь нет. Болен ли он психически или же всё намного глубже, и та болезнь, что его снедает, уже пустила свои корни также глубоко, как это делает раковая опухоль, излечить которую уже нет возможности? — Зачем ты появился в моей жизни? Страшно. До безумия страшно задавать такой вопрос. Будто сам себя режешь по живому, однако желчь, что собралась в нём, рвется наружу, какой бы не была плотной пелена любви к нему. — Прости, что причинил тебе столько боли, Гукки… — изнурённый шёпот вновь теплотой окутывает ухо Чонгука. Тэхён знает, что не имеет права извиняться, что ему нет прощения, но все же просит. Знает, что ни одному из них от этого легче не станет. Чонгук с трудом разворачивается, ведь тело все ещё болезненно ноет, и сразу же натыкается на внимательный взгляд, который ищет понимания. Или, может быть, прощения, пусть и подсознательно. — Я правда не хотел… — виновато опускает взгляд Тэхён и сжимает челюсти. Это не то место, где нужно искупать вину за свои грехи, но он не может молчать. — Я не хотел, чтобы всё так обернулось… — медленно начинает он. — Я не планировал никого убивать, поверь мне. Я просто хотел разбиться. Чонгук смотрит на Тэхёна, пусть тот взгляда так и не поднимает. — У тебя же был я, — звучит голос, наполненный досадой. — Признайся, ты ведь устал от меня, — Тэхён наконец поднимает взгляд, и Чонгук замечает, как в ночном свете блестят его глаза, что наполнились слезами. — ты хотел, чтобы меня забрали в больницу после того, как я тебе сказал, что мне не нужны больше лекарства. Я стал для тебя обузой. Чонгук аккуратно берет чужое лицо в свои ладони, большим пальцем вытирая мокрые щеки. — Я ведь никогда такого не говорил, Тэхён… Ты никогда не был и не мог бы стать для меня бременем. Я ведь тебя… — осекается на полуслове, когда Тэхён смотрит серьезно и так пронзительно. Как тогда. Когда они виделись до того, как случилась авария. Тогда Чонгук тоже не смог договорить. Ненависть и любовь стоят друг к другу бесконечно ближе, чем равнодушие. У нормального они переходят одна в другую, а у больного шизофренией являются совершенно обычным образом, двумя сторонами одного аффекта. Так гласит Википедия. Однако, не сложно понять, что люди, которые априори нуждались в опоре, в понимании и обычной человеческой ласке, не могут просто так чуствовать то, что дано чуствовать другим. Они лишены той нормальности, которая была дана другим от начала. И если понятие любви или ненависти доходчиво для тех, кто испытал его, то для Тэхёна и Чонгука его не существует. Они не знают какое определение у любви, и что такое ненависть. Они способны лишь понять, что внутри есть безграничная пустота, если рядом нет его. Если он не дарит чувство заполненности, полноты и комфорта, то нет смысла говорить о чувствах. Ведь они так приземленны, когда о них говорят другие. И довольно одного лишь взгляда, чтобы понять, что двоих людей, которых сломала Вселенная, нельзя осуждать за такую одержимость. Это не болезнь. И даже не поломка. Это брак. — Я не хотел тебя сломать... — тихо шепчет Тэхён. — И до сих пор боюсь этого... Но какой страх бы я не испытывал, то что я сделал нельзя простить. И ты не прощай, Гукки. Я не имею права просить прощения, знаю. Пусть это не загладит вину, но... — он вглядывается в глаза, безупречно чистые и полные тёплого чувства, которое описать Тэхён не может, но оно вертиться на кончике языка. — я люблю тебя, — произносит одними губами. Да, они не знают, что такое любовь. Оба покалечились из-за чувства, которое воспевают люди во всем мире. Чонгук любил и потерял. Тэхён любил и поломал. Но их любовь, это не та любовь, которую описывают в песнях и в стихах. Её нельзя вместить в рамки собственничества и человеческих понятий. Она не материальна и не чиста. Она сломана, как и они. Бракованная, разбитая и поврежденная. Её нельзя починить или поменять на новую. Но она глубока, как чертова Марианская впадина, и на сотни тысяч километров глубже. Потому что, рядом с ним он ощущает Вселенную. — Мы начнём все сначала, — тихо шепчет Тэхён. — Обещаешь? — Конечно. И ведь он не сдержит обещания, как не сдерживал никогда. Почему Чонгук наивно поверил? Он не осуждает, что Тэхён выбрал легкий путь. Ким слишком многое пережил, а потому ему давно следовало оставить этот сгнивший до тла мир и раствориться во Вселенной. И не винит его за то, что он заменил ему воздух. Просто не может. Потому что каждый выбор Чонгук делал сам. На следующий день в больнице поднимется шумиха, так как тело одного из больных найдут мертвым в палате. Заходя каждый день после этого, Чимин будет выходить от Чонгука словно из зала похорон, а Юнги будет стараться его утешить, хотя всё будет напрасно. Чонгук больше не выглядит живым. Кажется, словно дух покинул тело, а пустая оболочка осталась здесь, в палате. Его ведь должно было разрывать от обиды и внутренней боли, которую он испытал, но видимо, боль оказалась настолько сильной, что просто убила в нем его самого. Стеклянный взгляд возвращается на друга. Смотря на него такого, Чимин сжимает губы, еле сдерживая слезы. Пусть взгляд младшего казался пустым раннее, сейчас, когда Чонгук встретился им с другом, Пак видит, что его глаза переполнены тоской, которая давит так, что будь на месте Чона кто-то другой, он бы уже задыхался в истерических конвульсиях. Однако с его глаз слёзы так и не текут. — Гукки... — голос всё же дрогнул, а на щеке появляется мокрая дорожка, — Прости меня, прости...— сжимая чужие ладони в своих, повторяет Чимин, — это все моя вина... Я не смог тебе помочь... я не смог... — речь сменяется громкими всхлипами, которые парень пытается унять, силой ударяя себя по груди. Наверное, внезапная истерика оказалась слишком громкой, потому что в палату влетает встревоженный Юнги, глаза которого испуганно впиваются в маленького паренька, навзрыд плачущего у самых ног друга, уткнувшись в кровать головой и содрогаясь всем телом, а следом за старшим — такой же обеспокоенный Хосок. — Пойдём со мной, — аккуратно подняв Чимина на ноги, произносит Юнги, как только подбегает к младшему. Выйдя в коридор, блондин просит Хосока принести стакан воды, а сам, обняв друга, успокаивающе поглаживает его по спине, пока тот не затихает. Выпив немного воды, Чимин всё же приходит в себя. — Иногда он просыпается ночью и кричит так, будто бы его режут заживо... — словно вырвав кусок из контекста, отрешенно говорит он, бессознательно вновь возвращаясь мыслями к младшему. — Ты когда-нибудь видел, как выглядит существо, утерявшее самое драгоценное, что у него было?.. —Пытается вытянуть на разговор друга, всё ещё поглаживая его спину говорит Юнги. — Но ведь он не был чем-то драгоценным, — тихо озвучивает мысль, что не раз проносилась в голове у каждого, рядом стоящий Хосок. — я никогда не думал, что человек может быть одержимым настолько. Настолько, что потерял себя... Юнги кидает раздраженный взгляд на стоящего со стаканом рядом Хосока, который явно не умеет поддерживать в такой ситуации. Но, выдохнув, всё же хрипло шепчет: — Дай ему время... Мы не вправе его торопить. Чимин, успокоившись уходит, обещая Хосоку вернуться завтра, даже не подозревая о том, что времени больше не будет. Потому что на следующее утро в палате найдут бездыханное тело, обозначив смерть, как суицид, где скорость капельницы была увеличена, в результате чего случился анафилактический шок, вскоре за которым последовала остановка сердца. Однако никто не будет знать, что сердце у Чонгука остановилось куда раньше, чем это было подтверждено фактическими записями докторов. Он потерял способность дышать сразу после того, как Тэхёна не стало. В ту же минуту кислород перестал поступать в лёгкие, и сердце остановилось. И лишь снаружи казалось, будто он всё еще живой, когда внутри он уже давно умер.