Молодость моя на вкус, как твои губы!

— С днём рождения, Эдик! — кричали на все кафе сидящие за большим столом в углу, люди. От взрослых до детей, и все самые родные (нет). Сегодня Эдику исполняется шестнадцать и он официально больше не самый младший неудачник в их маленькой компании, состоящей из семи человек. Ребята хотели отпраздновать только всемером, но София Эдуардовна настаивала на том, чтобы собраться с их родителями, так как давно, а точнее почти никогда, их не видела. Единственным человеком, который пришёл один, был Родя, но его можно понять, ведь родители у него очень занятые и все такое. Эдик даже не обиделся, потому что понимал, что, если бы они пришли, его мать точно бы устроила какой-нибудь скандал, потому что родителей Роди, по неизвестным причинам, ненавидела даже больше, чем опекуншу Верки. Вообще, все дети были против подобного празднования, ведь сразу блокируются очень и очень много возможностей, такие, как выпивка, курево, элементарные поцелуи, ведь обе пары в компании были скрытыми, и родители о них не знали. И хоть они все уже довольно взрослые, шестнадцать лет, как никак, все все равно остаются детьми, особенно Эдик, чья мать не перестаёт доставать его по поводу лекарств и того, что он «слишком хрупкий мальчик». Но, ладно бы, она доставала его только так, но, если честно, он бы хотел вернуть то время, когда она говорила только об этом, ибо сейчас, подумав, что Каспаров — уже взрослый мальчик, она начала пиздеть хуйню и похуже. — Эдик! Ты обязан после мероприятия зайти к тете Зине и Машеньке! Сам Эдик раздраженно вздохнул, как только на него перевели взгляд все родители; Родя, сидящий рядом с ним, неловко усмехнулся, за что Каспарову пришлось ударить его по руке; Вера пыталась сдержать порыв смеха; Матвей и Беня разочарованно отвели взгляд в сторону, а Ваня и Стас закатили глаза. Начинается. Ох уж эта Машенька. Самая идеальная, на пятерки учится, не пьёт, не курит, не матерится, одевается скромно, слушает Моцарта и бла-бла-бла. Скучная, в общем. Если бы у Эдика была возможность, он бы прямо сейчас встал перед мамой и рассказал бы все, что так долго вертелось у него на языке, а больше всего — про Родю. Про Родю, который курит пачки в день, который матерится, как сапожник, шутит пошлее дяди Володи с соседнего подъезда, как-то послал училку по английскому на этом же английском, потом огребая у директора, с которым они буквально сегодня ночью будут обжиматься в постели, наслаждаясь друг другом и отсутствием родителей Роди. Но все, что он мог сделать, это спрятать разочарованное лицо под ладонью и опустить взгляд куда-то в тарелку с пиццей. — Мам, не начинай... — начал было Эдик. — А что? Вы же сами говорили, что взрослые уже. И о девочках поговорить можно, только не слишком много, знаешь ли, — несмотря на это «не слишком много» Соня продолжила, — Так вот. Есть у нас соседка — тетя Зина. У нее такая прекрасная дочка есть, Машей зовут. И на пятерки учится, не красится, ведёт себя подобающе, скромно. В общем, жениха она себе ищет, чтоб сразу после двадцати успешно замуж выйти, и я ей, в общем, говорю... — Ну мам... — Кто хочет поиграть в Мортал Комбат? — наверное, просекнув, что ситуация в пространстве изменилась и стала более напряжённой, предложила Пресвятая Вера, (которую так ненавидели все родители), заметив, как сразу все загорелись. Все дружно согласились и через пару минут все были уже в игровой комнате, в которой было два телевизора и два пуфика напротив каждого, на которых завалились Ваня и Верка — напротив первого и Беня и Матыч — напротив второго. Остальные лишь наблюдали за ребятами и как они пытаются включить приставку, как им подсказал импровизированный аниматор ранее. — Эй, Эд, — шепотом обратился к Эдику Матвей, сидящий за пуфиком, обернувшись, — Посмотри на Родика. Каспаров недоуменно нахмурился и обернулся, выискивая глазами худощавого, высокого и такого до безумия красивого парня с длинными угольными волосами и огромными очками, которые увеличивают его глаза в три раза, но Эдику плевать, ведь он любит его итак, даже если он отдаленно похож на лягушонка. И находит. Он сидит в проеме, устремив взгляд в сторону. Обхватил руками колени. И думает. Эдик знает, что, если он о чём-то думает с таким серьёзным лицом — дела плохи. Каспаров, не сказав ни слова, встал с пола, который был, на самом деле, очень грязный, потому что кроссовки снять там не просили, как в обычных кафе, и подошёл к своему грустному парню, садясь рядом. — Сходим в туалет? Возражения не принимались. Взяв Родю за руку и осмотревшись (никого), Эдик встал с проема и расслабленно поковылял к мужскому туалету, что находился дальше по коридору. Он был в виде одной комнатки, так как кафешка довольно хуевая. В этой комнатке было, на удивление, довольно чисто, но Каспаров бы все равно нашёл какую-нибудь пылинку, не затыкаясь о ней в ближайшие пару часов, ведь он так ненавидит эти бактерии, микробы и прикосновения людей, ведь, бог знает, что они ещё трогали, блин, этим вечером, но... Родя. С ним, все, что он ненавидел, становилось прекрасным. — Ты хочешь мне что-то сказать, — скорее утверждение, а не вопрос. Эдик облокотился спиной об стену туалета, позволяя Роде нависать над ним, но как-то хреново это выглядело, учитывая то, как зажат был последний. Родик хотел сказать всякое. Один раз, он даже расплакался, думая, что будет, если Эдик узнаёт, что тот хочет сказать. И что будет, если все, чего он так сильно не хочет, сбудется. Что, если Эдик остынет к Роде? Перестанет обниматься, будет говорить «уйди», каждый раз, когда тот захочет его поцеловать, перестанет говорить, что любит, «давай не сегодня» каждый гребанный вечер, Родя будет спускаться все ниже и ниже в «важных» в ВК, вместо него будут появляться новые люди, и в конце концов, он... Уйдёт. Хоть к кому, пусть к этой Маше, может, к той Алине с соседнего подъезда, пусть даже к Стасу, наплевать. Оставит Родю одного. Странного, шумного, никому не нужного, грустного и до одури влюблённого. Озвучить свои мысли Тозиков не мог, поэтому просто раз из раза спрашивал: — Ты меня любишь? Навязываться Родя не хотел. Да не получалось. Каждое такое «ты меня любишь?» звучало, как будто он сомневается в Эдиковой любви. Но он правда сомневался. Не то, чтобы Эдик давал ему повод в этом сомневаться, нет, совсем нет, даже больше, он сам каждый день говорил, как любит Родю, каждый день говорил, какой он у него красивый, ведь знал, что никто никогда не говорил ему это в таком контексте, ну а Родя, естественно, бесконечно отдавался в ответ. Эдик лишь вздохнул, прикусил губу, но взгляда не отвёл. Ответь, — думал Родя, — Ответь, скажи, что любишь, пожалуйста. Я люблю тебя, я люблю тебя, пожалуйста, скажи это в ответ, Эдик. В ответ Каспаров взял в обе ладони тонкие и холодные Тозиковские пальцы и переместил на свою талию, а Родя автоматически прижал ближе. — Обними меня, — глухо попросил Каспаров, — И скажи, что мне нужно сделать, чтобы ты больше никогда не задавал этот вопрос и был уверен, что я люблю тебя сильнее, чем кто-либо когда-либо кого-то любил. Все это больше начинало походить на сцену из слащавой гейской драмы (хотя, они смотрели только две таких, во втором была отвратительнейшая озвучка и они нахер выключили, а первый Роде не понравился, несмотря на то, что был оскароносный), это определенно были не те Родя и Эдик, что тусовались с неудачниками, но наедине друг с другом у них появлялась какая-то странная магия, что делала их вот такими. Наверное, она называлась любовью. — Ничего, — тихо пробубнил Родя, понимая, что в его глазах начинают блестеть слёзы. Обнимает, все таки. И утыкается носом в линию сгиба шеи, вдыхая любимый аромат лекарств и апельсинового сока, — Правда, Эдь, ничего... боже, прости, что я так... — Сомневаешься? — Каспаров прижал парня сильнее, заметив дорожки слез на своих плечах. — Это из-за Маши, да? Родя не отвечает, лишь сильнее прячется в плече Эдика и плачет, непонятно из-за чего. Вообще, в последнее время, Родя очень часто плакал, срывался из-за незначительных вещей, редко попадался Эдику на глаза, потому что знал, что в конце концов он расплачется из-за какой-то херни и не хочет, чтобы Каспаров за этим наблюдал. И сколько бы последний не объяснял ему, что любит его любым, что, даже если он тут будет в своих слезах купаться, он обнимет, успокоит и поцелует, говоря, что все нормально. Ведь все правда нормально. Эдик думает, что это из-за учебы. Да, банально, но она убивает всех. Особенно Родю, так как он типа гений в школе, как бы он сам того не хотел, учителя постоянно нагружают его материалом, несмотря на то, что он больше видит себя в музыке и комедии, всем на это плевать. Его родители — вроде адекватные люди, они могли бы его забрать ото всех этих секций и устроить скандал всем учителям мира, которые хоть как-то положили взгляд на их хрупкого мальчишку (они знали, что это так, но не давили на Родю, как это делала София Эдуардовна, они давали ему разбираться самому, а, если у него не получалось, приходили на помощь. Если он, конечно, об этом скажет), но он слишком их любит, чтобы напрягать. В общем, чистейшее сердце настоящего музыканта + невероятный ум в областях математики + расшатанная психика = пиздец. И, слава богу, у него все ещё есть Эдик, который бесконечно его любит и не бросит его, даже, если тот станет психопатом. Родя иногда думает, что не заслуживает этого всего. Когда он озвучивает свои мысли, Эдик невесело смеётся. — Ты заслуживаешь всего, Родь, — говорит он и отрывает голову своего парня от своего плеча, смотря на него так тепло и нежно, как не смотрел ещё ни на кого в своей жизни. Следом идёт короткий поцелуй в уголок губ, инициатором которого стал тоже Эд, что странно, ведь он редко целуется первым, — Потому что ты самый лучший и я тебя бесконечно люблю. Тозиков смеётся, насчёт первого, он, конечно, не верит, но отрицать становится лень, да и слишком долго они в туалете торчат, слава богу, в кафешке только они и из «не своих» никто не придёт. Возможно, когда-нибудь Эдику удасться доказать Роде, что он действительно самый лучший, возможно, он перестанет смущаться и закрываться всем, чем можно, каждый раз, когда снимает футболку, возможно, он перестанет сомневаться в том, что их отношения — реальны, возможно, он перестанет обесценивать свои проблемы и, наконец, полюбит себя, таким, какой есть. Возможно, возможно. Эдик поможет ему в этом. Ведь так?