Молодость моя на вкус, как твои губы!

— Пошли? — Пошли. Родя улыбается, смотря на своего, пока что, всего лишь друга, и проходит в автобус, когда двери открываются, Эдик следует за ним, хмуро держа руки в карманах, но улыбки не сдерживая. Первый молча платит за проезд сразу водителю, который их уже давно запомнил и не меняется с тех пор, когда по радио крутили «Я сошла с ума», и сразу за двоих, чтобы не слушать это нытьё от Эдика, мол, фу, не заплатили, люди силы тратят, а тебе пары рублей жалко, ну кто так делает, Родь. Вообще, Тозикову глубоко насрать, кто там что старается, что делает, они могут даже пешком до школы дойти и так было бы даже лучше, но нет, Родь, почему мы не пользуемся человеческими привилегиями, да и холодно на улице, а вдруг собаки побегут, Родь? У нас же автобус есть, ну мы же опоздаем, ну Родь, ну чего ты, как маленький, садись уже, я музыку новую классную нашёл, послушаем вместе? И так каждый день. И Родя не может отказать. Они молча садятся на последнее сиденье. Молча, но им не неловко. Семь лет уже дружат, молчание стало уже традицией, иногда все разговоры проходят без слов. И, когда Эдиков батя помер — они молчали, но разговаривали, и когда Родя олимпиаду сдал, они молчали, лишь улыбались друг другу, как два идиота. Вообще, это было в шестом классе, но Тозиков все ещё не может забыть это счастливые глаза медового цвета, маленького мальчика с этой искринкой в глазах, который, нет, Родь, мой рост, вообще-то, сто пятьдесят шесть, а не сто пятьдесят пять, идиот, который, ну Родь, мне пора домой, и тебе, вообще-то, тоже, время восемь вечера, и который, бля-я-ять, пидорас, нахуй, не трогай меня, идиота кусок, блять! И который все равно не возражает, когда Родя лезет обниматься, зовёт гулять с глухим «военком» в домофон, или проторчать в подъезде, размышляя о жизни. Родион никогда не забудет этого маленького мальчика, который прямо сейчас садится рядом с ним, все ещё маленький и милый, и улыбается, поднимая взгляд. Родя отвечает взаимностью. Опирается локтем о изрисованное окно, подпирая щеку рукой, Каспаров придвигается ближе, почти впритык, их руки почти соприкасаются, на что Родя просто не может не обратить внимание. Молча сует кудрявому наушник в ухо, пока тот со смешком поправляет его, не смотря на друга, включает музыку, какой-то тупой панк-рок, но Роде нравится все, что нравится Эдику. Он задумчиво качает головой в такт биту, Эдик кладёт голову ему на плечо, устраиваясь поудобней и прикрывая глаза. Родя краснеет. Из привычек у него были: курение, прогулы, и влюблённость в лучшего друга. Пройдёт, говорил он себе в четвёртом классе, когда пялился на чужие веснушчатые щеки, которые так красиво лежат на курносом носу, переносице, скулах. Всего лишь фаза, говорил он себе, когда, давно ещё, в шестом классе, кажется, искал ближайший забор, чтобы вырисовать кривым почерком Р+Э, когда чувак, играющий с ним в настолки, кинул его, как последняя мразь, обозвав напоследок педиком и обвинив во всех грехах мира. Мне просто скучно, продолжает говорить он себе, когда дрочит на чужие фотографии во «ВКонтакте», когда ему уже четырнадцать, а он все ещё эмоциональный спермотоксикозник, который боится признать, что вляпался по самые уши, влюбившись в самого идеального человека на свете, у которого были проблемы с мамочкой, бархатные ручки, которые сейчас так близко лежали к холодным, чужим, и израненная душа, которую он так боится показать хоть кому-то. И сейчас Родя не видит ничего зазорного в самом прямом рассматривании чужих веснушек. Их ровно сорок шесть, он считал. Так много смотрит, что запомнил уже. Осматривает, наблюдает, любуется длинными, слишком длинными для мальчишки-подростка, ресницами, легко подрагивающими от слишком жёстких русских дорог, маленьким курносым носиком, покрытым веснушками, который хочется расцеловать до безумия, в попытке их сосчитать, любуется и тонкими, чуть приоткрытыми, искусанными почти до крови — от волнения — губами, которые хочется облизывать, кусать, целовать и целовать своими, касаться их пальцами, изучать языком, слишком прекрасны, слишком желанны. Откуда в Роде так много любви, вы наверное спросите, тебе же четырнадцать, рано об этом думать? Так откуда в Эдике столько охуенности — встречный вопрос. Родион снова краснеет. Мысли об этом всегда вгоняли его в краску. А также мысли о том, что, возможно, теоретически, где-то там в другой вселенной (Стас в них верит, почему-то, наверное, по той же причине, почему он верит в Бога, правда, эту причину Родя ещё не опознал), Эдик ответит ему взаимностью, они смогут быть вместе, целоваться в губы, с языком, долго и страстно, обнимать друг друга крепко-крепко, касаясь всеми конечностями, прямо на кровати, да, держаться за руки, смущенно переплетая пальцы, танцевать вместе медляки, пить вишневый гараж в падике, сосаться на крыше, присылать друг другу сердечки в вк и трахаться под песни «the neighborhood». Делать все, что делают влюбленнные люди. Любить. — У меня что-то на лице? — спрашивает Эдик, поднимая голову. «Лишь то, что заставляет меня сходить по тебе с ума, Эдь». — Всего лишь твои тупые веснушки.