Сильвер

Грубые волокна верёвок, что оказались наименее дряхлыми в поселении, змеиными укусами впивались в нежную девственную кожу, которая доселе ещё не знала ни единого проявления жестокости иль насильственной боли. Крупицы земли застревали меж зубов, а полумёртвые, бедные побеги вместе с почвой и корешками уже несколько дней являлись единственным источником пищи для прокажённой. Длинные смолистые волосы вырывались клоками, их отбрасывали в сторону и продолжали тащить крошечное измученное тело вдоль главной улицы, до самого центра площади. Сдавленные хрипы, а порою и отчаянный животный рёв вырывались из тонкой глотки и разносились, казалось бы, на километры вокруг, но всё никак не могли добраться до сердец в паре метров. Испуганные глаза выражали страх не меньший, что и десятки вокруг, лишь последние точно ослепли от ненависти и желания смутного очищения. Фасады таверн и домов закрывали образы самых разных, но в то же время и одинаковых людей. Ничего не понимающим детям затыкали рты, заставляя покорно взирать на творящееся правосудие, которое должно было свершиться. За появляющейся полосой на пыльной черномазой дороге начинали следовать призраки, и постепенно толпа волновалась, приходила в буйство, в сущий восторг. Наконец, она взорвалась, в момент, когда запястья девы сомкнулись сзади, а в спину обжигающим ужасом упёрлись толстые палки, перевязанные меж собой. Хворост и стога сена никак не вязались в помутнённом рассудке с чем-то иным, нежели как с приятными детскими воспоминаниями, но сегодня — это день преждевременной смepти. Искажённые яростью лица смешивались в одну омерзительную массу, и даже лик любимого отца затерялся глубоко в ней, где мужчину избивают за непокорность, за непринятие собственного греха — своей дочери. — Сожжём Приспешницу Диавола, развращённую Лукавым, опалим этот сосуд тьмы ярким огнём и сошлём на суд Бoжий эту бренную чёрную душу, на очищение, на кару, и пусть славится это место чистотою своею, священностью и избавлением от пороков, да будем мы сохранены рукою Гocпода, ибо мы — творцы благородного дела! Упаси нас Вceвышний — огня мне! И толпа тотчас же подхватит: «Огня!». Кроме одного человека. — Великолепная репетиция грядущей Тридцатилетней войны, не находите? Жаль, не эпидемия чумы и экономический кризис сподвигли вас на такое, было бы интереснее наблюдать за попытками найти тайные причины бедствий, а не обыкновенные доводы неудовлетворённого соседа бедняжки. Даже как-то скучно и тоскливо, не правда ли? Непринуждённая улыбка, что резво тронула безжизненное лицо, отдавала звериным оскалом и жаждой зрелищ. Женщина подле странного и неизвестного юноши в донельзя забавном смятении вскинула густые брови, из-под которых с неприязнью взглянула на сиё диковинное недоразумение. — А ты кто ещё?! — возмутилась жительница деревни, но сухой голос её утонул на фоне звонкого крика: если прислушаться, то можно было различить, как вкусно разрываются неокрепшие связки. — Я? —язвительный шёпот донёсся будто бы изнутри, и женщина вздрогнула, пока пламя костра стремительно принялось съедать всё на своём пути к жертве, — Я — ваш Гocпод. И я пришёл дать вам огня очищения, который вы так страстно желали. Внезапно пастор, разъярённо руководящий процессией, вспыхнул, как береста под лупою ребёнка — огонь перекинулся на него. Полы чёрного одеяния поглощали его, в то время как сам благодетель припал в поисках спасения к люду, заражая зрителей своим жаром. Сильнейшая паника душила их настолько, что никто не замечал: чем смиреннее огонь инквизиции, тем ярче и сильнее пылают те, кто гоготал в голос со священником. Совсем бездушно, ровно и изящно сквозь горящие мясные мешки шагал виновник резкой смены расписания сего мероприятия. Всё ещё связанная девушка не могла поверить своим глазам. Он приближался прямо к ней. Чёрные локоны развевались на ветру, броская одежда трепетала от внезапных порывов. Неизвестный остановился в полуметре от едва обугленных развалин, и верёвки тут же бы кто-то прожёг. Единственный алый глаз холодным блеском воссиял на солнце. — Ты ангел Божий?.. — Можете звать меня Сильвер, миледи. Любой человек, обособленный зоной своего личного пространства и мыслей, находит муку в прогулках по оживлённым городским улицам, где одновременное жужжание незначительных работящих иль же бездейственных — что является практически тем же самым — пчёл достигает своего апогея. Вечная спешка, сущая неразбериха, коктейль гневных восклицаний и сладостных зазываний вкупе с прочими обыденными звуками изрядно действуют на разум человека, заставляя того испытывать либо полнейшее равнодушие, либо отвращение. Однако перемены в поведении окружающих приметить не составляет труда, ведь вести, особенно способные поднять всеобщую панику, разлетаются с неимоверной скоростью. Люди любят сплетни, но более всего они обожают, когда к инциденту приплетают мистику: необъяснимое избавляет человеческое существование от пресности бытия. Вот и сейчас, протискиваясь меж толстых завсегдатаев грязных кабаков, любителей лёгкой наживы, стай оборванцев-детей и кудахтающих тётушек у прилавков, можно было различить средь шума одни и те же фразы, вопросы, мысли. Было ясно: все лепетали об одном, что-то очень сильно возбудило умы, до этого забитые повседневностью. Копыта чахлая лошадь перебирала с трудом, и оттого хозяин старой кобылки поливал её бранью. Он уже было хотел взяться за хлыст, однако кто-то его звонко окликнул, и мужчина тут же забыл про свои намерения. — Хэй, Джон, слышал уже про случай в Висмурде? — Теперь ясно, отчего все так балаболят хлеще обычного. Что там, чёрт опять восстал из преисподни? — Хах, да вроде того, кажись. Заходи давай, давно не виделись, загони повозку во двор. Несмотря на погожий солнечный день, в харчевне было мрачно, по обыкновению людно и так же шумно, как и на улице. Тяжёлый запах пота смешивался с аппетитным ароматом жаркого и въедливым вкусом горького пива. Всё вокруг дышало грязной копчёностью. Мужчины сели неподалёку от входа, привычно махнув рукой хозяйке трактира. — Ну так что, какие новые байки дошли досюда? — Джон усмехнулся, глядя на своего давнего азартного друга Маркуса, что любил увлекаться всевозможными баснями и легендами. Местные считали его дряхлым простофилей и бездельником, но порою было интересно слушать его кладезь историй за очередной опрокинутой кружкою алкоголя. Маленькие серые глазки заблестели. Нарочито громко и притом заговорщически он начал: — Как я уже и сказал, в Висмурде, в деревушке за несколько вёрст от нашего городишки, произошёл очень странный и мистический случай. Всё началось с того, что там обнаружили ведьму , которую по закониям всем хотели сжечь... Но не тут-то было! Как только костёр зажгли, поднялась сущая неразбериха и вот оно что: священник вдруг загорелся, а за ним будто по мановению сверхъестественных сил принялся вспыхивать и обыкновенный люд, что собрался вокруг. По словам выживших, люди загорались точно сами по себе и едва ли не через секунды от них оставался лишь порох да кости... А, нет-с, и костей даже не оставалось, всё сгорало за считанные мгновения. Можно было б решить, что это дело рук той пакости, которую хотели наказать, но нет, все считают совершенно иначе. В толпе был один проходимец, никто его не замечал, а потом и вовсе не могли сказать, что видели его хоть однажды в деревне, так вот, весь тот хаос, что творился вокруг, не мог его коснуться, а ещё выглядел он, точно самый настоящий колдун: волосы чёрные, как смepть, одежда вся угольная, неестественная и вычурная, а глаза, ох, не глаза, а глаз! Светящийся жгучей кровью, и на лице его была метка тьмы, бледное, ужасающее создание, вышедшее из глубин... Да что ты смеёшься, старый дурак, всё так и было! Девчонка та его видела, говорил он с нею, так он пропал — и след иродский простыл! Всех почти перебил, а сам как в воду канул. Все только об этом и говорят, уверен, уже и до короля долетела весточка! Ух, нечисто, лишь бы сюда не заявился, да, впрочем, и не боимся чёрта! Товарищ его, слушающий всё это с типичной недоверчивостью и иронией, лишь легко посмеялся. — Чувствую, что ты уж отряд собрать готов на поиски этой зелени. Думал, о чём-то существенном разговоры ведутся, а тут вот что, очередная сказка для детишек. И что, вот так вот взяли все да и сгорели? А почему не всех поyбивал, лишь так, выборочно? — Да очевидно же, чтоб свидетели остались и стали о нём говорить! — М-м, вот оно как. А что с девкой той потом произошло? Не могли же её просто так взять и отпустить. — Не могли, ясно же, что и она во всём этом замешана, но так оказия какая-то там случилась, расспросить расспросили, оставили на мгновение, да и она улизнула. — Занимательно это всё, конечно, но разве священник не мог просто случайно приблизиться к огню, а потом из-за паники кинуться на людей, что стояли рядом друг с другом, либо ветер сильный подул, да что угодно произойти могло. А ошарашенные жители с дуру-то всё и восприняли, как невесть что. Придумали историю после всего. А может девочка-то и не виновата была, так вот преступленье так скрыть решили, м? С чего ты взял, что этот человек престрашный там вообще был, Маркус. Думать пора, а ты всё сплетни с острых языков собираешь да обсасываешь, как младенец свой кулак. — Ох, с тобой невозможно нормально разговаривать, Джон. Пойми, мир полон тайн. — Да я и не спорю, просто не нужно делать из каждого случая тайну. Жизнь порой намного проще, чем нам кажется. Ну, ладно уж, дел у меня невпроворот, потом как-нибудь посидим, и я уж с удовольствием и нерасторопностью внемлю новым твоим россказням, — мужчина с едва заметным трудом поднялся со стула, мозолистой рукою хлопнув друга по плечу, — Всё-таки, всё равно не понимаю, чего такая паника поднялась. Свидимся, дружище. Было уже затемно, когда он возвращался из леса обратно в город. Заросшую корнями деревьев дорогу освещал тусклый свет фонаря, прикреплённый к повозке с дровами и малой дичью. Дремучий лес покладисто молчал, изредка лишь филин да сверчки давали о себе знать. Свежесть уступила место вещей прохладе: чрез месяц-другой должны были ударить морозы, думал старик. Мрак сгущался вокруг, становился тягучим и тягостным, гнетущим. Внутри зарождалось предчувствие чего-то ужасного. Мужчина продолжал идти, невзирая на смутное беспокойство, однако кое-что заставило того остановиться. Выдавливая из себя последние капли зрения, Джон вглядывался вперёд. Чуть поодаль путь ему преграждал неизвестный. — Тихо, тихо... — хриплым голосом мужчина принялся успокаивать вмиг напуганную лошадь, — Тш-ш. Кто там и чего надобно?! Коль разбойник, то нет у меня ничего, кроме старой кобылы, коль человек совести, подойди ближе, нечего издеваться над стариком. Фигура не двинулась с места и ни звука лишнего не издала. Чернота проникала точно в самое сердце — больное, но крепкое. Осторожно деревянная рука полезла за топором, лежащим подле. — Внятно ещё говорю, не прикидывайся глухим. Долго ещё так дорогу будем делить? Иди, если шёл. — Эта дорога ведёт в королевство Филиппа? — Все близлежащие земли — королевство Его Величества, богохульник. — Хм. Вот оно что, — незнакомец сделал пару шагов навстречу, так, чтобы свет фонаря мог задеть его облик. Джон переменился в лице, увидев того, с кем говорил, — Мне нужно передать ему кое-что, позволите донести? — Не... Не может быть... Блеск клинка сверкнул на долю секунды, прежде чем впиться в молодое плечо. Было слышно, как топор раздробил кость, и с ужасом старческие глаза не могли поверить сами себе — человек напротив точно и не заметил такого удара, только лишь сильное напряжение пробило его тело, но не более того. — Весьма пренеприятный ответ на просьбу, Вы так не думаете? Шаг, ещё один. — Мне правда жаль, что именно Вам выпала подобная роль. Простите. Наутро лошадь въехала в город, везя за собою изуродованный тpyп.