Императорская фея

      Возможно, Чимин представил себе нечто иное, когда его нагим уложил под себя горячий и устрашающий своей властной аурой альфа, но удивление заставило засомневаться в собственной адекватности, когда блондин каждый вечер брал его на руки, усаживая в теплую ванную с ароматическими маслами и предельно осторожно делая массаж. Именно этот мужчина, в буквальном смысле, поднял его на ноги.       Холодные длинные пальцы с мозолями от меча и лука приятно щекотали нежную кожу бедер, пока не становились обжигающе горячими, от чего фея заливалась краской, но не смела шелохнуться из-за страха перед неизвестностью.       Чимин стеснялся смотреть на старшего, когда он аккуратно разминал онемевшие мышцы. Старательно прятал глаза, когда блондин находился непозволительно близко, позволяя рассмотреть свои длинные ресницы, глубокие чёрные антрациты, аккуратный нос, бледную кожу, и чертовски манящие губы, от которых сносило крышу каждый раз, когда император проводил по ним влажным языком. В такие моменты нимфа забывала обо всём на свете. Чимин просто забывал, что он не в своей эпохе, или даже, быть может, не в своей вселенной, хотя, если здесь о его истинном существовании знают намного больше, не значит ли это, что тут как раз и есть его дом, его пристанище? Слишком много вопросов, на которые нет и малейшего намёка на вразумительный ответ.       Вновь мужчина проводит подушечками больших пальцев в чертовски маленьком расстоянии от его полового органа, от чего бархатная карамельная кожа готова расплавиться от чужих прикосновений, а Пак готов молить о смерти, потому что физиология, черт её подери, давала о себе знать, заставляя императора ухмыляться при виде чиминова возбуждения под мягким полотенцем, которое младший старательно прижимал к себе в попытках спрятать как можно больше оголенных участков, а Юнги не противился, позволяя малышу хоть как-то закрыться перед совершенно чужим человеком, чтобы эта кроха чувствовала безопасность, хоть какую-то. — Ты дрожишь, — хрипловатый голос заставляет покрыться мурашками и Мин чувствует, как мельчайшие волоски на бронзовой коже встают дыбом под его ладонями, от чего ему, почему-то, становится слишком хорошо, появляется дичайшее желание заставить это эфемерное создание содрогаться под ним, но он не заходит далеко, не отпугивает, прекрасно осознавая, что этот маленький комочек нервов итак его страшится до безумия, — тебе холодно? — Нет, — удивительно твердо выдает розоволосый, прикусывая нижнюю губу и отводя взгляд в сторонку. Он единственный, кто не одет, и это слишком смущает невинного парня, сожалеющего о том, что он вырос в богатой семье, которая следила буквально за каждым его шагом, не позволяя завести отношения хоть с кем-то. Он уверен, что никто так и не осмелился подойти к нему с предложением встречаться только потому, что сама фамилия Пак говорила за себя, а имя окончательно добивало, позволяя понять кто этот человек с невероятной красотой.       Такой расклад подсказывал ему, что отсутствие процента на его коже шеи результат трудов чопорных родителей. Крайне несправедливо не познать ни детской, ни подростковой, ни даже взрослой любви, от чего сидящий перед ним мужчина был чем-то наподобие желанной игрушки, которая, к сожалению, находилась в непробиваемой коробке.       Так он и терпел эти «издевательства» судьбы, радуясь тому, что о нём заботятся и не оставляют гнить в карцере.       А император ничего не делал, чтобы напугать. Заботливо интересовался самочувствием, спрашивал, чем бы ему хотелось заняться в течении нового дня, и непрерывно помогал подняться, встать на прохладный пол и сделать маленький шажочек, поддерживаемый сильными жилистыми руками. У розоволосого интерес возник, когда он зацепился взглядом за двенадцать процентов на чужом запястье, и даже удивился, когда прямо у него на глазах этот процент внезапно увеличился на одну единицу. Впервые он за подобным явлением наблюдал, да так и не смог долго лицезреть это, по его мнению, поистине волшебное зрелище, потому что чуть не упал, от того, что коленки подкосились, заставляя стремительно осесть на пол.       Пак уверен, что остался бы он с ушибами, если бы того вовремя не подхватили, причитая о том, насколько же этот ребёнок неосторожный. А нимфа лишь благодарно улыбалась, от чего глазки превращались в очаровательные полумесяцы, умиляющие даже черствого, на первый взгляд, императора, который лишь крепче прижимал к себе хрупкое тельце, поддерживаемое за поясницу.       Омега осознавал, что он входит в круг тех, кому посчастливилось получить благосклонность мужчины, поскольку ему выпала честь наблюдать, как одного из чужаков, посмевших покушение совершить на покои, изначально предназначенные для феи, он без малейшего колебания познакомил поближе с лезвием своего меча. Кровь хлынула совсем иначе, не так, как показывали в большинстве фильмов, а по настоящему, и чего греха таить, после такого — лишнего Чимин себе не позволял от слова совсем, даже если Тэ утверждал, что альфа никогда не тронет его самого, а на вопрос, где гарантия, тот, почему-то, замолкал, хотя по взгляду четко виднелось то, что он из последних сил сдерживается, чтобы не проболтаться.       Всё вокруг казалось странным, страже не позволялось даже смотреть в его сторону, а единственными гостями в императорских хоромах были старенький лекарь омега и Тэхён, успевший за все это время заполучить статус лучшего друга. Несколько дней Чимина поднимали на ноги, усердно откармливая всевозможными фруктами и овощами. А вот хотя бы малейшее упоминание мяса при лесной нимфе заканчивалось чуть ли не вселенской истерикой, посему, когда император уже вознамерился выйти в утомительную дорогу к Северу, было принято неоспоримое решение оставить розоволосое чудо во дворце, поскольку его надвигающаяся течка говорила сама за себя.       Фея не знала чего ожидать, когда провожала взглядом своего друга на первый день. Чимин молился, чтобы все вернулись как можно скорее живыми и здоровыми, боялся потерять то, что приобрел, поскольку за такой длительный срок совершенно потерял надежду на своё возвращение. Во всей своей красе на него хлынули воспоминания о брате младшем. Он не мог контролировать бурю эмоций в своей душе, плакал тихонько, роняя хрусталики на подушку, после чего их приходилось собирать и выбрасывать.       Воспоминания о братской заботе, о его любви и уюте так захлестнули его всего, что он готов был выть, но держался, потому что не должен быть слабым, должен рационально думать, но мешал небольшой фактор, который обострялся с каждым часом.       На второй день Пак то и делал, что скрючивался на массивной кровати и тяжело дышал, пока лекарь ждал травника. Он ногтями впивался в бархатную ткань под собой, вдыхая приятный древесный аромат, нотки кофейных зерен он уже начинал путать с легким флером сахара тростникового, но думать не позволяли спазмы и колики. Юноша прижимал подушку чужую к себе, и тихо проливал слёзы, что скатывались по дорогому шелку и собирались в кучку, пока дедуля Ли не собирал их, чтобы острые кончики не впились в нежную кожу лесного создания. Травяные настои готовились, пока Пак глотал боль.       Третий день отсутствия важных лиц ознаменовался неистовым криком из комнаты господина. Фея кричала в агонии, не имея возможности справиться с теми болями, которые волнами бились о него, подобно скалам. Искусанные в кровь губы опухли, глаза невозможно было открыть от бесконечного потока слёз, которые утомляли только что пришедшего в себя человека. Чимин готов был поклясться, что выберет смерть, лишь бы избавиться от этих болей. Никогда его течка ещё не проходила терпимо. Цикл эструса, к сожалению, был непрерывен, от чего он всхлипывал в очередной раз. Каждый год отсутствия у него половой жизни вёл к очевидному концу — болевому шоку. Именно этого страшились некоторые врачи, когда заставляли родителей давать ему хотя бы спазмолитики, поскольку не выдержит такой юный организм настолько сильной нагрузки. И вот вновь, эта нагрузка легла на его плечи. С этого самого дня... Дворец стал для него тюрьмой.       Тьма, в короткий миг окутавшая его жизнь, заставляла утопать, невзирая на тщетные попытки вынырнуть на свободу и сделать глоток свежего воздуха. Всё бесполезно. Бесполезно кричать о помощи, биться в истерике, извиваться на помятых и мокрых от естественной смазки его организма простынях. Бесполезно молить о пощаде, когда с горла срываются болезненные стоны.       Тело покрывается гематомами от его попыток унять ураган внутри, когда он ногтями впивается в кожу, а душа начинает тлеть. Пальцев собственных недостаточно, чтобы срывать с его уст томные стоны. Его короткие и чуть пухленькие фаланги не достигают до нужной точки, чтобы хоть как-то облегчить страдания, и он корит себя за то, что родился таким. Травяные настои держат его боль в узде, от чего тело не сковывает, но полностью унять огонь в нём не может, от чего он хочет вернуться в свой мир, туда, где медицина создала бесконечное обилие обезболивающих, блокаторов и множества всего того, что помогло бы ему в таком положении. В течке, увы, нет ничего, что можно романтизировать, поскольку это всё одна большая боль, влекущая за собой вагон проблем. Паку хочется унять этот зуд, до которого пальцы не достают, хочется чтобы помогли так, как может только альфа своему омеге, но такой роскоши попросту нет. Его запах проник в каждый уголок императорской спальни. Каждая крупица в ней пахнет Чимином, словно он таким образом пометил свою территорию, и как-то приятно становится, когда в мыслях возникают длинные пальцы с алебастровой кожей, ветвистые венки на которой проглядывают. Паку кажется, что эти пальцы, совсем недавно касавшиеся его в недозволенных для посторонних местах, идеально смотрелись бы внутри него.       И за такие мысли ему точно будет стыдно, потому что омежья сущность перестанет кричать о себе, позволив наконец личности самого Чимина вернуться в это тело.       Но пока одиночество губительно влияет на его душевное равновесие, он может поклясться, что ему пришёл конец, но каждый раз, изо дня в день, просыпаясь прикованным собственной слабостью к кровати, он осознает, что это реальность, хотя мозг совершенно отказывается принимать то, как его моральное состояние так сильно кренится с нужного пути.       Недели в тёмном помещении губительно сказывались на стремительно слабеющей фее, которая к концу недели уединения с самой собой не смогла самостоятельно притронуться к еде. Сознание отказывалось воспринимать окружающий мир как нечто реальное. Реабилитация посредством бесконечного принятия всяческих лекарств, здоровой пищи и полного покоя, растянулась на ближайшие три, а то и четыре недели. Он себе самому поражался, потому что все синяки на его теле были от его же собственных рук.       Конец течки порадовать его не успел, поскольку за место неё нескончаемые кошмары мучали омегу в новых оборотах, заставляя просыпаться в холодном поту с разрывающим горло криком. Каждую ночь, когда организм, измотанный постоянными попытками выбраться из императорских покоев, не выдерживал и заставлял его закрыть глаза в попытках найти Гипноса или хотя бы Морфея, его встречал устрашающий мужчина, руки которого были испачканы в запекшейся крови. Из раза в раз он убегал, пытался скрыться в лабиринте, но не мог, не мог позволить себе сбежать, потому что его настигали. Настигали каждый раз грязные, испачканные в багровой жиже руки, которые стремились перекрыть ему кислород, сжав шею до неприятного хруста. Но его страдания словно дошли до кого-то. Словно кто-то его услышал. Словно проявил доброту.       Ему позволили получить желаемое — столь необходимое человеческое тепло.       Впервые за долгое время Чимин проснулся без губительной головной боли, лишь в горле пересохло, а желудок требовал еды. Его окутывал нежнейший шлейф кокосовой стружки. Такой лёгкий, сладкий и убаюкивающий, что парень невольно отвлекся от всего, расслабляясь в то же мгновение. Но неожиданное осознание того, что он сейчас совсем не спит, резко ударило в голову, заставляя распахнуть глаза и вскочить с места, за что пришлось поплатиться неожиданным головокружением и жуткой болью, отдавшейся по всему телу. Болезненный стон сорвался с подсохших и неестественно бледных, точно так же как и кожа, губ. — Вы проснулись, господин Пак! — послышался со стороны тонкий голосок, на который вышеупомянутый всё же разлепил свинцом налитые веки и повернул потяжелевшую голову. Чимин удивленно вскинул брови, когда рядом с кроватью он увидел миниатюрную персону в белоснежном одеянии, что глядела на него в ответ с лёгкой улыбкой на розовых губках-бантиках. — Кто Вы? — прохрипел розоволосый, хватаясь за своё горло, что неприятно начало зудеть изнутри, требуя воды. Как будто почувствовав чужой дискомфорт, незнакомец бесшумно подплыл к нему, аккуратно протягивая хрустальный сосуд с горной водой, что отличалась приятным запахом, который фея способна была уловить в силу своей связи с природой. — Наконец-то Вы проснулись, господин Пак! — оба удивленно обернулись на чужой старческий голос. Седой и совсем махонький дедушка омега неспешно шагал в их сторону, прихрамывая на правую ногу. У Чимина в воспоминаниях картинки вырисовываются, в которых он за этого человека хватался, как за соломинку, умолял помочь, проливал слёзы на его зелёное и приятное на ощупь одеяние. Этот человек был единственной ниточкой, связывающей его с реальностью. Он словно знал, как нужно обходиться с феями, словно издавна знаком был с ним, с ему подобными, и даже не догадывался, насколько же он прав в своих суждениях, — у меня хорошие вести!

***

— Как нам быть, если он не захочет с нами говорить? — прервал едкую тишину тревожный и немного низкий для омеги голос, от которого у Чонгука мурашки по коже пробежались. Альфы подняли взгляд на Тэхёна, который веточкой выводил незамысловатые узоры на земле перед собой, сидя на поваленном дереве, освещённый отбрасываемым языками пламени светом тусклым. — Он никогда не был глупцом, — прохрипел Мин, лёжа на траве. Он наконец вернул взгляд черных антрацитов на небосвод, усыпанный обилием звезд и далёких планет, которых, возможно, уже давно нет. Блондину тревожно, странно и тягостно, но не от мыслей о старом друге, что ныне угрожает им, а от чего-то зудящего и сердце щемящего внутри. Запястье горит неистовым пламенем, а проценты растут. Он смотрит на число и хмурится, поскольку совсем недавно там четко виднелось «тринадцать», а сейчас, уже спустя три дня, там уже на четыре единицы больше. И он уверен, что это Чиминова симпатия растёт, это от его любви возникающей он вынужден терпеть дикое пламя на своей руке, но почему-то злиться не хочется, почему-то тревожно ему, что омежке может стать так же больно как и ему, если он позволит и своим чувствам выйти на свободу. Истинность начинает расцветать слишком мучительно, и большинство пар просто не выдерживают этого. В силу неимения средств для приобретения лекарств, некоторые так и уходят в мир иной с температурой повышенной. Истинность ничем не походит на невероятную историю о любви, когда люди предназначены друг для друга самой судьбой, это больше похоже на жестокий роман с тяжелым и психологически грузным сюжетом, который в конечном итоге ломает читателей изнутри.       И так страшно ему вернуться домой и обнаружить, что фея умерла от его же чувств, которые он не в силах был держать под собственным контролем.       Любить нужно постепенно, чтобы не как у него было. Пак привязывается к нему, но вот, в его отсутствие, когда за такой короткий миг его запястье сменило несколько цифр, он понял, что малышу определенно некомфортно без него рядом. Юнги не боится привязаться к этой нимфе, потому что Чимин будет его, хотя, он уже его, никто не посмеет забрать Пака у альфы.       Эти волшебные создания, которых так сильно любила его матушка далеко в прошлом, были настолько верны ей, настолько преданны ей, что так и не выдержали смерти своей любимой, в миг обессилев и развеявшись по ветру пылью сверкающей. Юнги как вчера помнит эту завораживающую картину.       Одну единственную фразу ему успели сказать тогда. Сбереги нашего малыша..       Жаль только, что он так и не смог найти новорожденного принца этих крохотных созданий, который запомнился ему своим невообразимо маленьким размером и нежнейшей пастельно-розовой кожей, что совсем не походила на цветастые оттенки остальных сородичей. Ни желтый, ни зеленый, ни синий и ни фиолетовый, а аккуратный розовый. Мину удалось тогда только легкий, еле уловимый флер ванили вдохнуть, который он запомнил навсегда, и сейчас, когда Чимин такой до чертиков похожий на то самое создание, которое некогда ему поручили защитить, он надеется, что омега тот самый малыш. Сладкий, ванильный и абсурдно розовый. Единственные ориентиры, а много ли подобных фей? Много ли фей вообще осталось? Думается Мину, что нет. Глупостью было бы отрицать очевидное, от того он и не делает глупостей. — Хён, ты же оповещение отправил королю Востока? — вдруг прервал поток мыслей Юна Чонгук, который не менее тревожно поглядел на него. Эти дети так малы для войн, совершенно не хочется, чтобы они застали то, что некогда пришлось вынести ему на собственной шкуре. Блондин всегда успокоит, не будет юлить и найдет выход из сложной ситуации, и сейчас он верит в благоразумие своего давнего знакомого, ведь не стал бы никогда жизнями близких рисковать, если бы не был уверен в том, что друг остался другом. — Да, письмо дойдет куда быстрее, чем мы доберёмся до замка, — лениво отвечает он, вкладывая в голос как можно больше безразличия, чтобы те видели в нём спокойствие и переняли его. — Как нам быть, если он действительно обозлился на нас за что-то? — вновь вклинивается воин в лице Кима, что подсаживается ближе к Юну и жмётся к его бедру как к спасательной капсуле. — Ему лет столько же, сколько миру этому, мудрее него один Намджун будет, — фырчит светловолосый и всё же из положения лёжа переходит в сидячее, протягивая младшему свои руки, чем тот незамедлительно пользуется и обнимает, усаживаясь на чужие колени. Мин успокаивающе гладит по длинным черным локонам, по спине, пока чудо это жмется ближе. Вроде разница в возрасте всего пять лет, а ощущение, что Тэхён младше него без малого на двадцать шесть лет. Но забавно становится, когда боковым зрением опытного лучника он цепляет недовольство в лице Чонгука, который отворачивается от них и морщится. Видать, юнец не так прост. Оборотень — влюбчивое создание, не дай Бог, чтобы запечатлен на этом омежке оказался, Киму будет сложно. И не только в плане того, чтобы быть с Гуком, если тот захочет, он наверняка завоюет ранимое сердце этого малыша. Сложно будет покидать родные края, и даже то, что тому придется выносить волчонка не так страшно, как его душевные терзания, а и то и другое точно будет, поскольку в первую очередь семейная жизнь предполагает рождение ребёнка, а во вторую, Ким ещё сам ребёнок. Он даже убивать отказывается, умело укладывая спать своих врагов чётким ударом по сонной артерии, которую найти для него не составляет и малейшего труда.       Если нужно, Юнги защитит, потому что поклялся его отцу оберегать этого тогда ещё подростка, и он слово сдержит. Не даст в обиду, даже если это Чонгук, у которого сердце мягкое, душа тёплая, а заботы просто немерено. Только убедившись, что ТэТэ готов ко взрослой жизни, Мин позволит «своему ребёнку» выпорхнуть из гнезда, из-под своего родительского крыла. — Ложитесь лучше, нам рано подниматься, день будет длинный, — наконец-то командует старший, привлекая внимание рядом находящихся подданных, которые послушно расходятся по спальным уголкам. Он сам откладывается обратно, выпуская из своих объятий Кима, который перебирается на сооруженную из травы и листьев постель, прикрытую небольшим гуковым одеялом, который тот изначально брал для себя, но этот омега с приятным запахом акации и еле уловимых ноток мускуса кажется куда важнее. Гук перекидывается в могучего зверя далеко в лесу, дабы не напугать странными звуками, а особенно видом, одного единственного человека, после чего возвращается и ходит вокруг их лагеря, сторожа сон каждого, прислушиваясь к малейшему шороху.       Жесткая шерсть цвета темного шоколада при свете луны отливает металлическим блеском. Зверь ступает по теплой земле могучими лапами, готовый когти свои демонстративно выпустить, чтобы от одного вида поджилки затряслись неистово. Волк поистине прекрасен, это подмечает ещё не заснувший Мин, что глядит на его вытянутую морду, взглядом проходясь по накаченным мышцам, скрытым под густой шерстью, что не в силах спрятать под собой силу нечеловеческую.       Доверить свою жизнь такому существу не страшно, и даже, кажется ему, что Тэхёнову тоже сможет ему передать. Если тот захочет.       Но в отличие от светлых мыслей, сон встретил его не столь радушно. Вокруг него темнота, а единственный источник света — это керосиновая лампа, которая чаще встречалась у Гука в замке, нежели у него в императорском дворце. Раз нет ничего более, он решительно шагает в сторону лампы этой, которая всё ближе становится. Он берёт её в руки и идёт вперёд, освещая себе путь.       Неожиданное дуновение ветра гасит свет, от чего он вновь погружается в темноту, но раз ветер есть, значит он откуда то дует. С этой мыслью он идёт дальше, пока не упирается ладонями в деревянную поверхность старой скрипучей двери, которая и открывается с неприятным звуком. Он выходит на улицу и теперь может видеть куда больше благодаря луне.       Юнги не понимает куда идти, от того, идет в первом попавшемся направлении. Тропинка тянется далеко, ему видно необычное место, извилистое, стены вдалеке странные. Так бы он и размышлял что там, если бы не понял, что лабиринт это, ничто иное. Но в тот же момент взгляд цепляется за силуэт чей-то.       Мин не медлит и идет в сторону незнакомца, пока не становится настолько близко, что его шаги слышат и оборачивается. Глаза распахиваются в ужасе, когда он видит лицо окровавленное. Чимин.       Плачет кровавыми слезами. Нагое тело в кровавых подтёках, где-то уже желтоватых, где-то насыщенно фиолетовых, а в некоторых участках ещё свежих, красных. Лицо искажает страх. Губы приоткрываются, омега что-то говорит, а Мин не слышит, думает, что у него помощи просят и делает шаг навстречу, тянет свои руки, но от него отходят наоборот, словно боятся. Юну больно от такого. Ещё один шаг, второй, третий, и малыш срывается с места, бежит в неизвестном направлении, а старший не понимает ничего, не стоит дураком и бежит по пятам, стараясь поймать, вразумить, прижать к себе и успокоить, но не может.       Стоит только словить чужое запястье, как тот вырывается и продолжает в страхе убегать, а он не понимает что не так, самому страшно от того, что малышу этому помочь не в силах.       Ночные догонялки разума истощают не хуже физических и просыпается он ранним утром в совершенно плохом настроении. Он злобно шипит, почесывая затылок и поднимаясь на ноги. Глаза привыкают к освещению и взгляд цепляется за огромного зверя, что лежит на земле и хвостом прикрывает льнущего к нему Кима. Гук поднимает голову с могучих лап и смотрит на старшего в упор. В шоколадных глазах читается собственничество, а Юн понимает. Понимает, поскольку глядя на фею в своей кровати, в нём то же чувство вспыхивает, от того он удивляет волка своей деснистой улыбкой доброй и уходит в сторону речки, дабы умыться и привести голову в порядок.       Отражение его смотрит в упор, а Мин вспоминает ту боль Чимина. Рука сейчас не горит, процент всё тот же, от чего он делает вывод, что Пак не думает о нем, привязываясь, сам того не осознавая. Спит, наверное, ещё.       А Юнги подданных сейчас на ноги поднимать и продолжать путь далёкий и нелёгкий, потому что лето, жарко.       Он развязывает свои длинные локоны только перед сном, чтобы голова отдохнула, иначе липнут неприятно к коже. Бандана с головы не снимается, а чёрная вечно одежда сменяется нейтральным белом цветом. Дни летят один за другим, ему уже хочется молнии метать в разные стороны от плохих снов, в которых из раза в раз одно и то же. Но с каждым последующим сном ему удается всё чаще ловить быстрого омегу, и думается ему, что совсем скоро, он его поймает.       А пока его ждёт встреча с тем, кого когда-то мог с уверенностью величать лучшим другом. Что же ждёт его сейчас в этих высоких стенах, что виднеются на горизонте. Несколько километров и они уже будут на месте.       Волнение сковывает изнутри, а снаружи непробиваемый камень. Он лидер, который ведёт за собой своих верных подданных, которых совершенно не намерен довести до гибели. Он не допустит кровопролития, а если таки дойдёт до такого, собственной жизни не пожалеет ради них, потому что он сам по себе такой. Совсем не тиран, каковым его величают. Добрый в душе, просто черствый снаружи. Он знает цену вещам, знает цену жизни, и просто так разбрасываться ею не намерен.       От того он проходит внутрь мрачного замка, что некогда искрился солнечной энергией, а ныне не услышать даже голоса людские, потому что буквально как и его родной народ, они затаились в своих домах, боясь вздохнуть громче обычного.       Гук готов в любую секунду загрызть врагов, если того потребуют обстоятельства, Тэхён держит клинок наготове, думает о бамбуковой трубочке и иглах со снотворным на кончиках, а Юнги думает об одном единственном существе, из-за которого могла поменяться вся эта дружеская атмосфера. — Господин Мин! Господин Чон! — слышат они женский голос и оборачиваются, замечая давно знакомую девушку, что с раннего детства при дворе работает. Но если раньше её зелёные глаза сияли от счастья и предвкушения нового дня, то сейчас в них была тревога и боль. Одежда совсем помятая, в некоторых местах с масляными пятнами, и не верится, что эта чистюля ходит сейчас с сальными волосами растрепанными. — Ева, что здесь происходит?! — подбегает Тэхён и ловит чужие ладошки своими изящными пальцами. Юная особа на миг забывается в тепле чужом, но быстро приходит в себя и безмолвно тянет за собой, уволакивая их куда-то по коридору. Мин распоряжается, чтобы люди его ждали на месте и быстро уходит следом.       Дорога открывается длинная и мрачная. Впервые в замке так сыро и вязко, паутина в каждом уголке, а света нет совсем. Каждый факел на том же месте, да ни один не горит. Путь освещается лишь небольшой свечой в руках служанки, что ведёт их куда-то. — Почему вы прибыли сюда, господа? Сейчас совсем не безопасно, — верещит шатенка волнуясь, когда выводит их в какую-то комнату, что больше на крохотную каморку похожа. — Мы получили письма с угрозами, что для Хосока совершенно несвойственно, — наконец-то высказывается Юнги, скрещивая руки на груди и выпытывающе глядя на сжавшуюся от испуга бету, — что здесь происходит? — Произошло нечто необъяснимое, господа, — нервно ответила она, отводя взгляд на небольшое окошко, сквозь которое просачивался лунный свет, — такого не видывали несколько сотен лет наши предки. — Нам нужно знать всё, Ева, — уверенно говорит Гук, хмуря брови в ожидании, поскольку слишком всё странно и необычно, хочется узнать подробности как можно скорее и разобраться с проблемой в тотчас. — Хорошо, — кивает дева и глубоко вздыхает, словно готовится к чему-то страшному, — весь сумбур начался тогда, когда королю вдруг стало плохо. — С ним что-то случилось? — вспыхивает Тэ, но тут же оказывается прижат к горячей груди спиной. Он даже не замечает, что его сзади обнимает совсем не Юнги. — Да. Его Величество в тот день даже не вышел к завтраку, и слуги распереживались, но как выяснилось, ничего страшного не было, — бета замялась, но посчитав смущение лишним, всё же твердо продолжила, — тогда у господина начался гон, и ему в покои прибыл некто, назвавшийся его давним знакомым. Никто не посмел к нему подойти, поскольку у него были те же рога, те же крылья и хвост, что и у короля, когда он дает себе волю и позволяет собственной сути отдохнуть. — Мне казалось, что демонов кроме него нет на наших землях, — Ким вздрагивает, когда над своим ухом слышит приятный бархатный голос, но даже когда понимает кому он принадлежит, не спешит выбираться из слишком теплых и уютных объятий. — Мы тоже не ожидали такого, но спустя пару дней король вышел из своих покоев такой же улыбчивый и все думали, что он вернулся к нам, да только неожиданно прибыло письмо, — на смугловатом лице отразилась печаль и капля недопонимания, — никто не знал откуда и от кого оно прибыло, и текст был небольшой. — Это слишком подозрительно, — хмуро буркнул омега, от чего крепкие руки в успокаивающем жесте погладили того по бокам. Юнги слушал и не вклинивался в рассказ, мысли забиты были бесчисленным количеством вопросов. — Подозрительно, учитывая, что в письме говорилось, что принца востока выдают за единственного наследника земель запада, — тут опешили все, и даже до этого спокойный Мин округлил глаза, махая ручкой всем своим азиатским корням. — Что за клевета? — наконец выдавил из себя Гук, который приходил в себя от услышанного. — Примерно так и сказал господин. Для того, чтобы убедиться в правдивости содержимого, он написал письмо и самому принцу и Вашему отцу, но ответ был последовал только с Вашей стороны и он был положительным. — Но нам не приходило никакое письмо с такого рода вопросом. Нам пришла прямая угроза без намёка на объяснение! Отец даже ответа не отсылал. — Но оно сохранилось у меня, король велел всё сохранить до прямых разбирательств, — служанка в миг соскочила со своего места и прильнула к своей скрипучей кровати, из под которой достала несколько конвертов с королевскими гербами, — Его Величество отправил письмо на Юг, Вам, господин Мин, ответ прибыл незамедлительно. — Мне так же пришло письмо с угрозой и открытым желанием начать войну, — девушка непонимающе глядела на них своими изумрудами, пока всё же не отдала письма. Мужчины вчитывались в текст и ловили себя на мысли, что написаны те идеальным ровным почерком, точно Намджуновым и Миновым почерками, да только если Намджун писал, выводя каждую букву чётко и аккуратно, то Мин за последние полгода стал куда более небрежным и те же «л» или «нг» его были куда более легкими ныне, — эти письма подделаны кем-то. — Да, теперь всё сходится, — говорит Тэ и вздрагивает, когда за стеной слышит какой-то скрип. Гук в момент готовится перекинуться, даже если зрелище для малыша Кима будет не самым лицеприятным. Юн достаёт свой меч, становясь в боевую стойку, а его хваран скрывается в тени, прислонив к губам тонкую бамбуковую трубочку, чтобы в момент обезвредить врага, но ничего так и не происходит, а в поле зрения появляется самая обычная уличная кошка, каковых в замке развелось слишком много за последние дни. — Где Хосок? — грубо спрашивает блондин и смотрит черными антрацитами так, что у девушки ноги ватными становятся. — Тут такое дело... — она нервный ком сглатывает, да и руки в кулаки сжимает, — Вам нужно самим увидеть.       Служанка ведёт их по беспросветному коридору в неизвестную даль. Встреченные на пути верные слуги короля присоединяются, дабы помочь в случае чего. У друзей сердца бьются в бешеном ритме, от чего легкие сжимает клетка из двенадцати пар рёбер. Но вот они подходят к массивной двери, что ведёт в королевские покои. Девушка страшится подходить ближе, точно так же, как и остальные слуги, но Мину те и не нужны. Он идёт вперёд, приближаясь к двери. Ощущение бесконечного холода резко окутывает его с ног до головы. Он собственным ощущениям поверить не может, потому что с каждым шагом холод пробирает до самых костей, но вместо того, чтобы отступить, он идет дальше, пока не добирается до заветной двери и хватается за ручку. Ледяной холод проходит по его пальцам, а он не отрывает ладони, поворачивает дверную ручку и распахивает эти чертовы двери нараспашку, от чего каждого рядом стоящего мороз окатывает. Мин жмурится и стискивает челюсти, слуги в криках отбегают, а Гук инстинктивно обнимает прильнувшего к нему омегу. — Что, черт возьми, происходит?! — рычит Юнги, открывая потяжелевшие веки. Помещение слишком тёмное, чтобы разглядеть что-то, но прямо перед ногами виднеется толстый слой льда, от чего он моментально отпрыгивает, — проклятье! — Вам не следует тут находиться, — вдруг раздается позади чей-то незнакомый голос, а двери сами собой закрываются, позволяя им вздохнуть с облегчением, да ненадолго. Они оборачиваются, видя перед собой какого-то парня, а точнее, того самого, с крыльями, рогами и хвостом, — мой муж сейчас не в том состоянии, чтобы принимать гостей. — Какой ещё муж?! Ты ещё кто такой? — возмутился Тэхён, осмелевший благодаря объятиям Чонгука. — Совсем забыл представиться, Ёнджэ, надеюсь, у нас будет шанс познакомиться поближе, а сейчас вам лучше уйти отсюда, — приторная улыбка на чужих устах раздражает, от чего каждый из ребят хочет незамедлительно оторвать тому голову, даже миролюбивый Тэ не против убийства в данном случае. — А мы никуда не спешим, — фырчит Мин, неспешно подходя ближе к демону, который стоит на месте, да самодовольно улыбаться продолжает. — Правда, может тогда за чашечкой чая поговорим? — выдыхает он, когда Юн становится совсем близко и смотрит в упор без малейшей эмоции на лице. — Нам и тут хорошо говорится. Откуда ты взялся вообще? — уже рычит Чонгук сзади, сведя брови к переносице. — Ну-ну, как грубо. Я ведь с вами в уважительной форме общаюсь, так будь дружелюбнее, я зла не желаю. — Откуда ты взялся? — вторит Мин, надвигаясь, и своей аурой властной, заставляя отступить по инерции, от чего сам демон немного теряется. — Я живу куда больше вашего, детки, — хмыкает брюнет и скрещивает руки на груди, — я просто вернулся к своему истинному. — К какому истинному? У него свой уже есть, — наконец-то показывает своё раздражение император, наклоняя голову набок и вглядываясь в ничего не отражающие черные глаза напротив. — Ну так я и есть его истинный, — вдруг ощетинился демон, наконец-то показывая кто тут кого должен бояться. — Нет, наглый ублюдок, ты неизвестно кто, взявшийся неизвестно откуда, — уже в лицо рычит Юн, раздражаясь всё сильнее и сильнее от такой глупой ситуации. Он ненавидит, когда ему лгут, ненавидит, когда вокруг пальца пытаются обвести. Таких людей он предпочитает повертеть, желательно на хую. — Говоришь так, словно я мусор, — недовольно хмурится в ответ темноволосый и силой отталкивает от себя чужака за грудь, да только не позволяют это сделать крепкие руки, что хватают тонкие запястья и сжимают до боли, от которой тот издает скулёж. — Советую выложить всё без утайки, — хрипло шепчет тот ему на ухо, а у демона мурашки по холодной коже, — иначе умрешь прямо тут. Прямо сейчас.       На такое заявление черноволосый делает то, чего от него, в принципе, можно было ожидать, да только почему-то не ожидали. Он начинает громко и неприятно смеяться своим чрезмерно высоким голосом, но у тех нет абсолютно никакого желания следовать его примеру.       Они презрительно смотрят на это существо, от которого неизвестно что ожидать. Раздражает слишком сильно, бесит слишком сильно. Кулаки у каждого чешутся в желании ударить прямо в челюсть, чтобы стереть ухмылку, чтобы стереть веселье в неживых глазах. — Значит, вы убьёте меня, если я не скажу вам ничего? — сквозь смех задает тот вопрос, который так и остаётся без ответа. — Ты действительно хочешь сдохнуть? — уже как-то удивительно сдержанно подает голос Чонгук, складывая накаченные руки на груди, он смотрит потемневшими глазами на тварь перед собой и желание убить его растет в геометрической прогрессии. — А вы убьёте того, кто носит под сердцем его ребёнка? — с ухмылкой отвечает тот, а у всех троих сердца пропускают удары, потому что быть такого не может, потому что не могут поверить. Или уже поверили? Демон от демона родить способен.