миражи

в одиннадцать марк узнает от матери, что каждый художник или писатель ㅡ это разбитое сердце. а в шестнадцать он впервые влюбляется. и это кажется марку чем-то другим, чем-то, что ощущается по-другому. как прогулки в пасмурную погоду. как ливень и солнце одновременно. полная тишина в вечно шумном доме. пустой класс, залитый солнечным светом. и донхёк. донхёк кажется марку нарисованным. сбежавшим с какой-нибудь картинной галереи, где его непременно ищут, но он каждый раз ускользает из-под пальцев в последний миг. донхёк младше на год, и у него вечно голые коленки, покусанные губы и кошачья шерсть на пиджаке. марк собирает его по кусочкам в своей голове, выстраивает кирпич за кирпичиком, чтобы прибежать домой, бросить рюкзак у входной двери (за что его позже обязательно отругают), достать чистый лист бумаги и тонкими, точенными линиями карандаша нарисовать. у марка отличная зрительная память: он помнит, какого цвета был закат в середине июля в инчоне, и сколько черных точек было на крыльях божьей коровки, которая уселась ему на предплечье прошлой весной. но донхёк в его воображении ㅡ будто ветер. и каждый раз, когда острый кончик грифеля касается бумаги, у него ничего не получается. марк берет ластик и трет, трет, стирает ту несчастную точку по центру, чтобы поставить новую, правильную, нужную, но рука его будто бы не слушается, и образ донхёков испаряется, словно его там никогда и не было. словно марк донхёка выдумал. ㅡ я бы тоже хотел уметь рисовать так красиво, как ты, ㅡ одним воскресным днем говорит донхёк. он сидит на полу, скрестив по-турецки ноги, и листает старый и толстый, с загнутыми уголками и протертой обложкой, марков скетчбук. в его руках страницы неминуемо мнутся, пальцы пачкаются в смазанных следах карандашной пыли. на каждую новую картинку донхёк реагирует каким-нибудь "вау" или же просто шумным вдохом, словно видит их впервые, словно не он каждые выходные проводит в этой комнате, на этом ковре. марку потом приходится подолгу проветривать, оставляя форточку открытой, потому что донхёк оставляет после себя терпкий запах ландышей и его любимой черничной жвачки, и это царапает изнутри все внутренности хуже любой болячки из прописанных у марка в медицинской карте. марк ему так ничего и не отвечает, то ли потому что еще не придумал что, то ли от резко сократившегося втрое словарного запаса, ведь донхёк сейчас так близко, так осязаемо ㅡ ему стоит лишь немного подвинуть левую руку вбок, и их мизинцы столкнутся. марк не уверен, ждет он этого момента, или боится (?) потому что в следующую секунду донхёк опускает свою голову на марково тёплое плечо, покрытое тканью домашней клетчатой рубашки. ㅡ а ты меня нарисуешь? ㅡ звучит почти шепотом в самое ухо. у марка на мгновение даже начинает кружиться голова, как после залпом выпитого бокала шампанского, которое они незаметно унесли с родительского стола на прошлый донхёков день рождения. по венам растекается неясное, почти горячее, тепло. донхёк, и правда, действует на марка лучше (или хуже?) любого алкоголя. конечно, я тебя нарисую я отпечатаю тебя тонкими линиями у себя в днк я каждую твою кудряшку пропущу сквозь пальцы, когда ты в очередной раз уснешь на моем плече я мысленно всего тебя изучу, как открытую книгу я по штрихам соберу тебя и нарисую ㅡ нет, донхёк. тебя я не смогу нарисовать. и он в тот же миг выпрямляется и пытается своим солнечным взглядом найти чужие глаза. марк не хочет на него сейчас смотреть, он уже заранее знает всё, что может в донхёковых карамельных радужках увидеть, и ему от этого заранее больно. ㅡ почему? ㅡ донхёк выдает это как-то даже почти обиженно, хоть ему и не свойственно вообще на марка обижаться. почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему донхёкова рука цепляется тонко за край марковой рубашки, еле ощутимо, почти невесомо. марк накрывает его ладошку своей ㅡ жжется, но он терпит и откладывает этот контраст между цветом их кожи у себя на подкорке воспоминаний, на полочке под названием "всё, что когда-либо делало мне больно". его собственная ㅡ бледная, полупрозрачная, лунный свет сквозь занавеску, и чужая ㅡ согретая солнцем, подтаявший молочный шоколад в шуршащей обертке и выбившийся из-под асфальта одуванчик. вопрос так и остается висеть в воздухе, как непрочитанное сообщение в окне уведомлений на смартфоне или всё, что марк хотел бы донхёку сказать, но слова ему всегда давались из ряда вон плохо. так что же, любовь подростковая его, чистая, светящаяся, так и будет метаться где-то под ребрами, не озвученная? потому что марка моментами так и душит эта недосказанность. потому что донхёк слишком красивый, чтобы его рисовать.