Катится под гору новой жизни колесо

Вторники по своей сути — дни ничем не примечательные. Еще один вторник моей жизни существовал свои последние часы, когда после очередного мема с котами Никитос пожаловался на свое ухудшающееся состояние. Так как оснований полагать, что это чудо относится к той категории людей, что внушают всем окружающим и себе мысль о своей скорой погибели от одной из страшнейших болезней человечества, единственным из симптом к которой у них выступает кашель или боль в области груди, не было, я, выведав все его жалобы и проконсультировавшись с маман по их поводу, пришла к выводу, что Чернов относится к другому типу людей, тому, что предпочитает героически страдать, не прилагая никаких усилий к выздоровлению, до тех пор, пока не станет кашлять кровью. После данного открытия, поинтересовавшись списком принимаемых им лекарственных препаратов и поразившись их скудному количеству, посоветовала парочку, которыми нас лечит мама, но оказалось, что эта тушка не в состоянии выйти на улицу, а принести их некому так как Глеб уехал, родителям звонить не хочет (оказалось, что живет он не с ними), единственный друг-одноклассник Кирюха «греет свою задницу на Бали», а товарищ-сосед по квартире поехал погостить к родителям на день рождения мамы. Именно поэтому я, вымотанная чередой бессмысленных внеплановых контрольных, обрушившихся на несчастных нас, еду в новеньком лифте на одиннадцатый этаж, облокотившись боком без опаски за свое здоровье на сверкающую чистотой стену, обнимая руками пакет с логотипом аптеки. Как обычно попытавшись пролезть в не до конца раскрывшиеся дверцы, цепляюсь левым плечом об одну из них, вызывая грохот. Впрочем, ничего нового. Выбравшись из лифта, останавливаюсь перед единственной железной дверью, пытаясь понять задумку архитектора, касательно расположения квартир на лестничной клетке. Услышав шорох с обратной стороны, отхожу подальше, чтобы пропустить орудующего ключом в замочной скважине человека, испытывая ту самую непонятную панику, которая настигает, когда припираешься в одиночку в незнакомый дом. После некоторых манипуляций, дверь, раскрывшись, явила миловидную плотную женщину лет тридцати пяти с пакетом мусора в руках и смятой коробкой из-под детской кроватки в другой. — Здравствуйте, — не особо уверенно пропищала я, снова задумываясь о том, что всегда говорю голосом маленького ребенка, когда нервничаю, особенно в ситуациях как эта. — Здравствуй, — довольно приветливо улыбнулась женщина, — заходишь? Я закрою, а то дома мелкие. — Да, спасибо, — кивнула я, проскакивая в проем, и увидев нужную квартиру прямо перед собой, из которой, в этот же миг выползло многострадальное тельце Никиты, чье лицо выглядело не наилучшим образом: бледный, с сине-зелеными кругами под глазами, обветренным носом и перелопанными глазными капиллярами. Сама тушка было облачена в домашнюю одежду с тряпкой на горле. Умница, следует советам. — О, а я тебя впустить вышел, — скорее прохрипел, нежели сказал Чернов. — Здравствуйте, теть Маша. — Привет, Никиточка, — поздоровалась не успевшая уйти женщина, обеспокоенно смотря на него. — Ты заболел? Как ты так умудрился? Если что, обращайся. Тут не далеко, дорогу найдешь. — Спасибо, теть Маш, — улыбаясь, поблагодарил Никитос, поправляя тряпку на горле. — Ну, я пошла, смотри у меня, — пригрозила женщина перед тем как уйти, — Вовка мне твоей смерти не простит, — и закрыла дверь. Не понимая, что за Вовка, перевожу взгляд на Никиту, который чуть покачивая головой из стороны в сторону, мол, неважно, пропустил меня в квартиру. — Они в соседней квартире живут, — запирая за нами и одновременно стягивая не обутые на пятку кроссовки, поясняет, — иногда просит посидеть с малыми, когда надо уйти срочно. Старший — Вовка. Ему восемь. Младший — Егор. Ему пять. Ты пока раздевайся. Вот вешалка. Я пойду чайник поставлю. — Ага, — говорю, скинув рюкзак и занявшись курткой, параллельно осматриваясь. Чисто. Аккуратно. Приятное цветовое решение. Довольно просторно. Главное — уютно. «В общем, круто», — вынесло вердикт мое подсознание и я, захватив пакет со снадобьями и пилюлями, поплелась на кухню к Чернову. В целом кухня соответствует прихожей. Правда, стола нет, и его явно не хватает, но вместо него островок со стульями без спинок вдоль внешней его стороны. Очень даже миленько. — Я присяду? — спрашиваю, выставляя все из пакета на столешницу. — Да, да, конечно, — оборачивается ко мне, доставая чашки из шкафа, — чувствуй себя как дома, — от его голоса становится жутко. Так и хочется спросить, где детонатор, — тебе с сахаром? — Без, — сажусь на высокий стул, принимаясь разглядывать спину несчастного больного. — Тебе не плохо? Может, давай я сделаю чаек? — Не, я свеж как огурчик, — разливая кипяточек врет и не краснеет Никитосик, — температура вроде бы спадать начала. Спасибо за советы, и тете Соне передавай огромное спасибо, — хрипит, ставя передо мной две чашки, но по последнему сказанному слову становится ясно, что он сейчас разойдется кашлем, поэтому поставив чай, убегает в другую комнату. Вскоре до меня долетают все сопутствующие запущенной простуде звуки. «Ага, как огурчик…сейчас ещё температуру проверим», — обещаю, мысленно зловеще потирая ручки как муха. Вернувшийся в комнату Чернов мало чем напоминал живого человека. Оттащив один стул так, чтобы мы сидели друг напротив друга, залез на него и, страдальчески вздохнув, отпил немного из чашки, с явным удовольствием согревая саднящее горло. Воспользовавшись моментом, без предупреждения резко протягиваю руку, дотрагиваясь до его лба. — Ты с дуба рухнул?! — задаю скорее риторический вопрос, пока Никита, подавившись, вдупляет зачем пришедшая к нему впервые в гости подруга детства, а теперь по совместительству и товарищ по переписке без объявления войны трогает его лоб. — Живо иди к себе в комнату и раздевайся. Жди в постельке. — Что так сразу? — округлившимися глазами пытается отыскать на моем лице хоть какой-то признак, что я могу передумать. — А как же чай? — С собой возьми, — бурчу, засовывая часть лекарств назад в пакетик, — иди, говорю. Я воспользуюсь ванной? И тряпку эту здесь оставь, — указываю пальцем на его горло, — а это с собой возьми, — передаю ему пакет. — Ладно… — разматывая шею, ошалело соглашается и, оставив тряпку, плетется из кухни с пакетом и кружкой. — Так-с, — вздыхаю, обдумывая, что необходимо сделать в первую очередь. Помыв руки в ванной, которую нашла со второй попытки, возвращаюсь на кухню. Приметив в углу открытый термос, видимо сох после помывки, беру его, выливая оставшийся кипяток из чайника. После вспоминаю про купленный лимон, который хочу порезать на дольки. «Только вот не с ладошки же мне его кормить…ладно, думаю, он не обидится», — решаю, залезая в шкаф в поисках тарелки. Найдя подходящее блюдце, заканчиваю с лимоном и, прихватив тряпку, покидаю кухню с термосом и лимончиком. По пути вспоминаю про рюкзак и, проявив чудеса грации, так не свойственной мне, обхватываю термос в обнимку рукой, в которой держу блюдце, а в той, в которой зажата тряпка, подхватываю рюкзак. Прибегнув к дедукции, делаю выбор в пользу единственной открытой комнаты из оставшихся трех и захожу туда. — Так, ты чего укутанный? — грозно, как мне кажется, интересуюсь я. — Холодно, — доносится из-под одеяла, после показывается и вымученное лицо больного. — Ой, вот. Ставь сюда, — убирая книгу в тумбочку, освобождает место, кашляя. — Раскрывайся, ты и так весь как кипятильник, — спустив по руке рюкзак на пол, выставляю на освободившуюся поверхность термос и блюдце с лимоном, — тебе нельзя быть под одеялом. Вылась, вылась. Сейчас сбивать будем. — Кого? — ясно, Никитос принадлежит еще к одному типу людей. Людей, туго соображающих во время простуды. — Температуру твою, — поясняю стаскивающему с себя одеяло Чернову. — Присаживайся, — благодушно предлагает, похлопывая по краю кровати. — Спасибо, — принимая предложение, усаживаюсь и тянусь за школьным рюкзаком, — ты это… футболку тоже снимай, — говорю, растягивая молнию и вытаскивая полуторалитровую бутылку известной минеральной воды. — Может не надо? — немного отодвигаясь от меня, с опаской спрашивает, видимо начинающий догадываться Никитосик. — Надо, Федя, надо… — говорю вспоминая, что забыла нечто важное, — так ты раздевайся по пояс, пока что, выпей стакан воды, померь температуру, а я сейчас вернусь, — последнее говорю уже из коридора. Не найдя ничего похожего на тазик в ванной, отправилась на кухню за глубокой тарелкой, прихватив чистое маленькое полотенце из ванной, осознала, что зачем-то взяла с собой полуторалитрушку. Поспешно вернувшись к Никите, к своему удовольствию вижу, что он наконец-то снял с себя футболку. Да, все-таки не показалось, очень даже ничего. — Теперь точно все. Какая температура? — 38 и 6. А зачем тебе вода? — спрашивает забившийся в угол Чернов и чихает. — Святая, — бормочу, открывая крышку, и выливаю немного в принесенную миску. — Спирт это, Никита, спирт. Обтирать тебя сейчас будем, пока ты окончательно не сварился, — обмакиваю тряпку и не до конца выжимаю. — Тебе не удастся представить каково это целый день носить с собой полтора литра спирта в школе. Мне пришлось двум людям после физ-ры говорить, что у меня нет воды, хотя, кажется, они прекрасно видели бутылку. Полагаю, теперь они мне еще больше не любят, — рассказываю трудности своей жизни, прикладывая ему на лоб тряпку, которая довольно быстро становится теплой, поэтому повторяю махинации, пока Никита тихо, хрипя, смеется. — Думаю, им должно быть было обидно, — морщится от паров. — Наверное, — соглашаюсь, вздыхая, смачивая в очередной раз тряпку и передавая ее ему. — Тельце давай сам, ты садись, я тебе спину помогу полотенцем протереть. Я потом пойду что-нибудь поесть организую, а ты протрешь себе ноги и укроешься, — осторожно, стараясь касаться только полотенцем, рассказываю наш план спасения его задницы от погибели, дёргающемуся и шипящему, от холода, но стоически терпящему Никите. — Но не одеялом, а простыней. Дабы никого не смущать. Потом расскажу, что как принимать. — Сень, — зовет, обмакивая в очередной раз тряпку. — А? — отвлекаюсь от его спины. — Спасибо… — тихо говорит, явно вкладывая в это слово всю вселенскую благодарность. Отлично. Теперь я чувствую неловкость. Возможно, это несколько странно помогать полуголому парню обтираться спиртягой после пяти дней общения, сидя у него на кровати. Но это только «возможно». Пожалуй, пойду-ка я на кухню. — Сочтемся, — протягиваю я, наблюдая, как по его спине скатывается капля, вернувшись в реальность, откладываю полотенце и встаю. — Я пойду готовить, а ты протри себе все оставшиеся участки тела. Потом померь еще раз температуру. А, и лимон поешь. — Хорошо, — кивает, а когда я почти выхожу из его комнаты, зовет, — Сеня, — оборачиваюсь к нему, — а можно овсянку, пожалуйста? — Овсянку? — Да, если можно, — просит эта бацилла, смотря на меня своими благодарными карими глазами. — Хорошо, — соглашаюсь, пытаясь вспомнить, как ее готовить. — А молоко есть? — Должно, я покупал на выходных, — снова закашливаясь, тянется за стаканом с водой. Потратив около двадцати минут на просмотр приготовления овсянки в интернете, поиск необходимых ингредиентов, коих не так уж и много, и всей необходимой посуды, я наконец-то приступила к готовке. Как только я поставила на плиту с трудом найденную кастрюльку, до меня долетел вопль Никитоса. «Ха. До паха дошел», — посмеялось было мое подсознание, но потом другая, хорошая, моя сторона напомнила мне, как я сама пару месяцев назад валялась с температурой, и как мне было радостно купаться в спиртике. В целом процесс приготовления прошел без серьезных потерей с обеих сторон, можно сказать мы с овсянкой достигли перемирия. Никита, надевший майку и шорты, пришел как раз к моменту подачи, радостно сообщив, что температура упала до 37 и 2, помог накрыть на стол, приготовил нам чай, достал джем, а после уселся счастливый ждать свою овсянку. Но проведение решило, что сегодня на меня ловкости достаточно, поэтому, не заметив недостаток покрываемой площади кастрюли прихваткой, я, ухватившись за нее, чтобы перенести на обеденный стол, обожгла палец. — Зараза, — зашипела я, обхватывая пострадавшую руку, которую тут же оттянул к себе подскочивший ко мне Никита. — Погоди, — перехватывает мое запястье и тянет за собой в прихожую, — у нас мазь есть для ожогов. Сейчас. Пока он рылся в тумбочке, стоящей в кладовой, я думала о том, что не хватало мне одного котяры в жизни, так я еще одного себе нашла, и о том, как круто иметь кладовую. — Нашел! — радостно объявил Никита, протягивая руку за моим пальцем. — Давай помажу, — отбирает у меня мою руку, осторожно накладывая на пострадавшее место мазь, чуть ли не прикусывая язык от усердия. — Все. Готово! — Спасибо, — улыбаюсь в ответ на его старания, поднимая взгляд с пальца на него, замечая, что в близи видны золотые вкрапления в его глазах.— А теперь пойдем разберемся с виновницей моих увечий.