Под масками монстров тоже монстры

      В обволакивающем вакууме ночной тишины звук выстрела возымел особенно устрашающей эффект, ознаменовав кульминацию развернувшихся событий.       — Твою мать, — хрипит женщина, машинально накрывая рану ладонью. Похоже, пуля прошла по касательной, на боку огнём боли и жара полыхает полосной кровавый след. — Да успокойся ты уже, приди в себя…       Шёпот перетекает в беззвучное шевеление губами, и раненая бессильно падает на колени перед стрелком. Он взводит курок и легко направляет дуло в сторону соратницы. Взгляд, пожирающий жертву, полон отчаянного безумия и вместе с тем — заглушённой мольбы о помощи. Пальцы, сжимающие рукоять, белые от напряжения, грудь вздымается от частых тяжёлых вздохов, и на лбу блестят капли пота. Давно он так себя не ощущал: дикая, неконтролируемая ярость буквально сочится из него, требует воздаяния за украденные медикаменты, оказавшиеся особенно необходимыми для сохранения хотя бы оставшейся части здравомыслия.       — Последний раз: где? — он медлит, грозно чеканит слова, словно пытается придать им особый назидательный оттенок. — Сколько раз говорил не трогать… Ты знаешь, как они нужны мне! Как они нужны вам! — глубокий вдох и —       Пистолет выбит из рук точным ударом ноги. Мужчина, развернувшись, едва успевает перехватить занесённый для нового удара ловкий кулак. Он сжимает чужое запястье со всем звериным усилием, но противник безмолвен и настойчив. Кто? Кто может мешать ему? Эти подлые воры защищают друг друга, объединяясь, играют против него!       Он направляет фонарик на лицо напавшего, и приглушённый вскрик сразу выдает его личность. Кейт вмиг сжимает веки, вырывает руку из хватки и закрывает лицо. Она прерывисто шипит, словно змея, оказавшаяся под тяжёлым ботинком.       — Что, больно?! Мне тоже больно! Зачем, зачем вы это сделали? Просто верните мне…       Тим заливается невыносимым кашлем, будто нечто сдавливает лёгкие и разрывает грудную клетку изнутри. Он грузно падает на одно колено, отворачивая голову от противника. Кейт, пользуясь моментом, дёргается с места, но мужчина снова разворачивается к ней. От резкого движения он едва не теряет равновесие, но злость не позволяет ему дать слабину и сместить луч света с её лица. Это единственный способ обездвижить её, единственный способ победить. Это — её слабость.       Последняя мысль неожиданно веселит Тима. Сдавленный кашель превращается в тяжёлый гортанный хохот.       — Не надейся, не-ет, я свет не уберу… — он поднимается на ноги, ищет глазами Руж. Странно, но её нигде нет — точно успела скрыться. Она ранена и далеко не уйдет в любом случае. Наверняка, затаится и нападёт сзади, как очередная крыса! Но, оказывается, подлой неожиданности стоит ожидать совсем не от неё.       — Что, темноты боишься? — Кейт убирает руки от лица. Она без маски, глаза — плотно сомкнуты, а губы — искривлены в ухмылке. — А я в ней живу.       Секунда — и он снова получает кулаком. Кейт движется боком, прижав подбородок к груди и держа руки согнутыми в локтях, намереваясь заблокировать потенциальные удары. Она прыткая и ловкая, но, что важнее, совершенно спокойная, словно мрак перед глазами является для неё благоприятным, а не сдерживающим обстоятельством. Тим нервничает. Сначала они украли его таблетки, теперь, когда он пытается обличить виновного и вернуть их, ему мешают всеми возможными способами. Они сговорились против него, хотят его подставить, издеваются, словно он снова мальчишка, попавший в компанию подвыпивших взрослых.       Он кусает губы. Боль отрезвляет. Прямой в челюсть — он не успевает увернуться. Кашляет кровью, но зубы на месте. Кейт играет, не бьёт в полную силу. Дразнит, выставляет слабаком.       Тим почти не соображает. Перед глазами мутнеет, краски ночного леса сгущаются в одно бесформенное пятно. В голове кружится рой обрывочных мыслей. Тело охватывает тремор, и он обнимает себя за плечи, словно лихорадочный в попытке остановить дрожь. Он снова кусает губы и беззвучно плачет.       Почему? За что? Тим никогда не был плохим человеком. Точнее, он бы не был им, если бы… Если бы избежал худшей участи. Встречи с Ним.       Фонарь уже давно улетел в кусты, но Кейт долго не открывает глаза. Ещё дольше выжидает, прежде чем подойти к сражённому противнику. Он лежит на земле, барахтаясь, пропускает между пальцами сырые комья, рыдает и давится кровью. Наверное, что-то шепчет, но она не разбирает из-за хрипов.       Руж бросает найденный пистолет к её ногам. Кейт поднимает на неё глаза.       — Мне его убить? — невозмутимый тон. Просто уточняет.       Лицо Руж искажается гримасой отвращения. Она несколько раз тяжёло выдыхает и выпрямляется, стараясь не выдать истинных болезненных ощущений от полученного ранения. Тёмная ткань сыреет от крови.       — Он чуть не убил меня, — Хезер снимает толстовку через голову и завязывает рукава на талии, перекрывая рану. — Как сама считаешь?       — Остальные?       — Малой второй день в кровати. Мы его типа споили, по-другому не уложить. У него типа переломы или ушибы, не знаю, я не медик, — Кейт молчит, не то чтобы ей интересны причины, но она даёт Руж закончить. — После лестницы, ага. Ему-то похуй, а мне-то — нет. Я подумала, пусть отлежится… Типа… зарастёт.       — А в чёрной?       — Чт…? А, в чёрной маске? Брайан. Он уехал за таблетками. Типа оставил его на меня. Ну, я разрешила. Думала, справлюсь. А этот, — она от души пинает Тима. — Какой-то прям дикий стал. Как ты. Я ж не знала, что ему настолько нужны эти колёса.       Кейт садится на корточки и проверяет пульс Тима.       — Отрубился, — заключает она. — Часто бывает?       — Впервые вижу, честно. Обычно всегда запас есть. Они закупаются как-то через барыг или типа того. Даже не знаю, что делать.       Но Кейт знает. Она подозрительно быстро понимает, что Тиму нельзя приходить в себя или хотя бы давать физическую свободу с целью искоренения риска потенциального урона, оттого принимает решение привязать его к ближайшему дереву и дождаться возвращения чёрной маски.       Мужчина оказывается дьявольски тяжёлым, несмотря на заметную сухость телосложения, ввиду скудного лесного рациона и постоянной физической нагрузки. Пока Хезер занимается посильным самолечением, Кейт успевает найти верёвку и использовать её согласно первоначальному плану. Она крепко стягивает его конечности, не заботясь о возможном дискомфорте Тима по пробуждении. Однако останавливает себя от применения кляпа.       — Я вот думаю, — голос Руж неуместно громкий. — Всё-таки их кто-то спиздил, раз они так важны для него, просто закончиться не могли, — продолжает, только когда убеждается, что Кейт слушает. — Я знаю, что это не я. Сам Тим не мог — это тупо, в конце концов. Брайан не такой, он… как это… самый адекватный. Ты, — на оратора обращён взгляд, полный агрессивного ожидания. — Ты о них даже не знала. Да и не бываешь здесь.       — Остаётся?       — Остаётся малой. Похоже на него. Хотел подшутить, может, посмотреть, что будет. Он, знаешь, глупый, конечно, беспросветно глупый. Но не тупой.       Кейт усмехается.       — Оттенки, — объясняет собеседница. — Он это не со зла, я знаю.       Около получаса сидят в молчании. Руж поддерживает огонь, Кейт держится в тени, повернувшись спиной к источнику света. Алеющий костëр смотрится болезненным ожогом на тëмном теле глубокой ночи. Треск древесины среди тишины кажется инородным, но необходимым гулом, отсутствие которого ударит в уши.       Неожиданно Руж поднимается и, махнув Кейт, исчезает за охотничьим домиком, куда подходит шоссе.       Но не успевает она насладиться мнимым одиночеством, как слышит хрипы, принадлежащие пришедшему в себя Тиму. Сначала он молча дёргается, потом вздыхает и шёпотом проклинает жизнь за немилость, вернувшую его на бренную землю. Верёвка туго опоясывает его грудь и туловище, прижимая к стволу так сильно, что спиной он чувствует все рельефы коры.       — Не то чтобы я жду извинений за то, что ты меня ударила.       Тим поднимает голову и обращает взгляд на Кейт. Она сидит на бревне, подавшись вперёд и сложив руки на коленях.       — Не то чтобы я жду благодарности за то, что не воспользовалась шансом убить тебя и предотвратила убийство твоих товарищей.       Он молчит. Кусает губы. Кивает.       — Спасибо.       Кейт кивает тоже. Но извинений не следует.       Он помнит и осознает, что пытался воспользоваться слабостью Кейт, сопротивляясь её стремлению помочь ему побороть его слабости. Её методы не отличались гуманизмом, это правда, зато подтвердили свою эффективность. Да и заслужил ли он гуманного отношения после всего, что сделал? Кейт живёт со своей слабостью в мире: приспособилась к ней, нашла альтернативы, позволяющие ей существовать в условиях, безвредных для неё и других — в умиротворяющей, обволакивающей темноте. А Тим?       Тим боится темноты с самого детства. Когда в клинике, где он содержался, случались перебои с электричеством, он думал, что умрёт от страха, что прямо сейчас из тьмы на него выскочит ужасающее высокое существо.       Таблетки не успокаивали. Заглушали. Голос безумия, неустанно доносившийся откуда-то из глубин сознания, точно терял экранное время, как назойливая реклама по ящику. Но никогда не исчезал полностью. Шептал где-то на задворках, царапал гадкие надписи на парте и стенах, смеялся далёким эхом в ушах. Тим и сейчас его слышит. Но у него больше нет сил ему сопротивляться: он устал. Устал жить, как собака, как откармливаемый на убой скот. Несколько лет он подрабатывал тем, что перевозил коров и лошадей с фермы на фабрику, где их пускали сырьём для продукции. Он помнит взгляды этих животных.       Тупые, пустые.       И у него сейчас такой взгляд.       Он не выражает ни капли несогласия, когда Брайан проталкивает ему в рот таблетку, послушно глотает без воды и снова обращает взгляд в пространство, не требуя освободить его.       — Что это? — голос Кейт далёкий, он слышит его, но словно не воспринимает смысловую нагрузку. Она всегда так говорит: либо угрозами, либо загадками.       — Шизуха.       — Умереть может?       — Если вернёшь пистолет — нет.       Пистолет у Кейт последние несколько часов, и она не спешит передавать его.       — Пусть, — голос в голове медленно отходит на второй план, отчётливее слышатся голоса реальные. — Пусть убьёт меня. Я согласен.       Кейт приподнимает край толстовки и вытаскивает оружие из-под пояса джинс. К ней приближается Брайан, Хезер проворно подскакивает и встаёт перед Тимом. У них одинаково обеспокоенные лица и напряжённые позы. Кейт поочередно смотрит им в глаза: они абсолютно серьёзны в своем устремлении защищать этого нестабильного шизика и, что важнее, собственного несостоявшегося убийцу.       — Вы больные, — Милленс пожимает плечами, игнорируя прессинг. — Вы все тут больные.       — Ты тоже, сестричка, — Тим сам не понимает, почему смеётся. Лица Руж тоже касается неуместная улыбка. Брайан же расслабляется только тогда, когда Кейт возвращает ему пистолет.       — Научись жить с этим, — бросает она, делая шаг назад. — И без этого, — кивает в сторону таблеток в руках чёрной маски.       Когда Кейт уходит, легче не становится. Тима развязывают, он долго разминает затёкшие конечности, но не позволяет себе упрекать молчаливую подругу за жестокую дальновидность. Он рад бы чувствовать к ней только благодарность за недопущение поистине худшего исхода, но не может игнорировать ощущение особой — сакральной — близости с этой женщиной, отказаться от очевидного факта их фундаментальной схожести: двое безумных убийц, связавших свои жизни с длинным ублюдком ещё в раннем детстве. Хотя он не знает о ней ничего больше того, что она позволяет знать им всем: «не подходите слишком близко», «не включайте свет» и «идите нахуй с моей территории», и этого набора знаний едва ли хватает для составления полноценного впечатления о противоречивой сестре по оружию. Она гонит всех от себя, но приходит сама, вступается за ту, с которой ещё вчера дралась, сталкивает пацана с лестницы, а потом подаёт ему руку для приветствия, раздаёт советы связанному ею же припадочному.       За сигаретой Тим пытается понять, что ему делать дальше со своей поганой жизнью. И почему-то почти сразу приходит к неутешительному выводу: если кто-то и может помочь ему справиться с уничтожающей изнутри агонией безумия, то это точно Кейт. То, что не даёт ему жить дальше без кошмаров совести и преследований призраками прошлого — его слабость перед возможностью заглянуть внутрь себя и обнаружить там беспросветную пучину мрака, осознать, что он сам превратился в монстра, которого боялся. Раньше он надеялся, что таблетки смогут сделать из него нормального человека, что он сменит обстановку, найдёт работу и всё забудет, что прошедшее превратится в дурной сон: смерти Джея и Алекса, воздействие неведомого существа, сражения самим с собой…       А сейчас Тим знает, что эти таблетки вызывают привыкание, что он стал зависим не только от никотина, но и от горсти белых пилюль в оранжевой баночке.       Значит ли это, что он стал ещё слабее?..       Светает. Обычно в это время все расходятся по своим делам, словно избегая общества друг друга: Хезер отдыхает пару часов перед работой, как добропорядочная гражданка, Брайан отсиживается в гараже и изображает активный уход за единственным транспортным средством — угнанным много лет назад трехдверным гольфом¹ восемьдесят шестого года, малой слоняется где-то по округе. А сам Тим —       старается не стать персоной ещё более отвратительной, чем он есть сейчас. Как такового действительного воплощения этой цели нет: каждый раз по-разному.       К удивлению, Тим обнаруживает Руж бодрствующей. Женщина вытирает руки кухонным полотенцем, складывает посуду, протирает стол влажной тряпкой. Старательно, спокойно, словно прошедшей ночью её не пытались убить, не обвиняли в воровстве важных медикаментов, словно последние четыре года она не живёт в старом деревянном доме глубоко в лесу.       — Я в порядке, — легко объясняет она, словно читая его мысли. — Если переживаешь о том, что ранил меня, — поворачивается к нему лицом. — Не переживай, — улыбается. — Бывало хуже.       Он не находит сил ответить искренним раскаянием или хотя бы мнимой радостью на её слова. Ему больно — просто невыносимо больно — мучает мигрень и сердечные судороги, всё ещё бьёт мелкая дрожь, и в голове резонирует дьявольский шёпот. Груз вины лежит на плечах и давит к земле.       — Я сообразила тут. Если ты голоден, — она пожимает плечами, но не подходит. Пытается выглядеть дружелюбной, рисует спокойствие, а на самом деле боится, что этот неконтролируемый мудак выкинет в следующую минуту. Он понимает. Он сам делает шаг назад: она имеет право так думать.       Тиму хочется уйти куда-то, скрыться, спрятаться, переждать. Хочется никого не видеть, хочется не попадаться никому на глаза.       В дом забегает шумный пацан и сразу разряжает обстановку, переводя всё внимание на себя. Он всегда улыбчив и разговорчив, словно ему искренне не безразличны окружающие люди, словно он не ощущает опасности, исходящей от них. Чистый псих, страшнее новоиспечённых воспитателей.       — Сестричка Хезер! — если представить, что Тоби непроизвольно двигает головой под ритм неслышимой музыки, это становится по-ублюдски забавно. — Можно я-я к Кейт схожу?       Руж замирает, колеблется.       — Зачем? Я не заметила, что вы дружны.       Мальчик жалостливо поджимает губы, силится что-то сказать, но издаёт только несколько коротких выдохов.       — Она тебя чуть не убила! У тебя ноги, блин, переломаны, точно тебе говорю! Если что-то опять случится — пусть берёт ответственность, это… А! Сама тебя к кровати привязывает, у неё это — вон, — она кивает на Тима, — хорошо выходит.       — Я п-передам!       И весёлый убегает из дома.       Руж жестом просит Тима проследовать за ним. Неплохая идея: он сможет отвлечься от ненависти к себе на раздражение от выходок пацана и посильную помощь Руж. К тому же…       К тому же, он будет рад увидеть Кейт.       Пацан не подозревает о слежке, потому не предпринимает попыток от неё избавиться: своего перемещения скрыть не старается, то ли напевает, то ли просто кричит что-то бессвязное, бежит подпрыгивая, затем, уставая, замедляет шаг или сидит на земле, играя в осенних листьях.       Тим закуривает на ходу, когда среди деревьев показывается возвышающаяся конструкция старой радиовышки. Мужчина медлит, выжидает, пока в прилегающее здание через разбитое окно проникнет Тоби. Проходит пару минут — ничего же не успеет произойти за это время? Да и станет ли Кейт вообще марать руки об этого пацана?       Тим наконец решается — дверь сразу поддается усилию. В глубине коридоров стоит оглушительная, почти осязаемая тишина. Он проходит внутрь и делает несколько шагов: тихо, темно и пусто. Он осматривает первые комнаты, все двери оказываются распахнуты, словно издевательски: какая-то старая мебель, пыль, паутина — ничего необычного. На стенах вьётся тёмная плесень, в воздухе пахнет сыростью.       Он проходит почти до конца коридора, как до него доносится далёкий, едва уловимый смех. Тоби.       Тим идёт на звук, останавливается возле единственной закрытой двери. Прислушивается.       — Во-от, и я ему говорю: «Увидимся в аду, папаша!» И-и всё, минус голова, минус папаша, — он смеётся, радостно так, искренне.       На минуту всё снова затихает. Тим напрягается.       — Я знаю, зачем ты пришёл. Что ты хочешь спросить?       Сперва молчание. Но потом:       — Зачем тебе т-таблетки Тима? Я знаю, что их взяла т-ты. Они очень тебе н-нужны, да?       — Да, очень.       — Я н-никому не скажу, сестричка!       Кажется, голос внутри головы Тима приобретает чёткий оттенок принадлежности: он похож на голос Кейт — голос безликого демона, что говорит её устами.       Вот почему она решила объединиться с ними…