Под дождем в гостиной

Есть много качеств, в том числе и внешних, чтобы тебя считали странным. И среди абсолютных чудаков попадаются те ещё фрики. Пластинка завизжала. Какое позерство — одеваться, как обычно, но просто с оттенками желтого и слушать музыку на пластинках. Говорит: «в пластинках зато есть душа!». Наверное, поэтому они такие хрупкие. Чтобы не казаться такой же жеманной, лучше побольше молчать. Нет, Манон слушает музыку на пластинках, потому что ими полны все шкафы в гостиной. И одевается, как может. Из рыжей копны волос вылетела желтая бабочка. Кокетливо хлопает крыльями — словно звездочка мигает. Манон смотрит на себя в зеркало. В прошлый раз, она, расчесываясь, порвала двум бабочкам крылья. Они были синие. Их было жалко. Их крылышки упали, как сухие лепестки, вертясь, как семена клена. Манон тогда чуть не заплакала от досады. Мама вздохнула — «Ты похожа на мальчика», но Манон с этим в корне не согласна. Расчесывается аккуратно. Бабочки вылетают и возвращаются. Как на бальных танцах. Раз-два-три, раз-два-три. Как там шаги в вальсе? Манон не может представить себя вальсе, ей становится смешно. Она хихикает и понимает — губы лучше накрасить. Ей повезло — брови от природы темные. Брови-дужки, такие карандашом на бумаге рисуют. И россыпь веснушек… Вспоминается поле подсолнухов. Желтое, утыканное их чёрными лицами. В институте любители старой и независимой музыки через группу попадаются. Подружка говорила, что она уже раза четыре была на том концерте и там «совершенно безопасно, одни либо старики, либо хипстеры». Пузырёк духов пахнет цветами. Закрывает глаза и уносится в залитое солнцем золотистое поле. Опять бабочки. Манон прыскает духи в волосы — так им и надо. Чтобы не вылетали, пусть сидят и дышат ароматом лаванды и роз. «У кого-то бабочки в животе, а у меня — в волосах», думает Манон и хихикает. Встаёт и вертится перед зеркалом. Обычно оделась, в блеклые оттенки желтого. Блеклые — чтобы подчеркнуть яркость рыжих волос. Как красное солнце в темном небе. Волосы растут у всех вниз, а у неё — в разные стороны. Наклонила голову, прищурилась, в зеркале — красное пятно — нет, не похожа на мальчика. Выходит на улицу — оглушают автобусы. Ревут автомобили. Небо — высокое и светло-синие, тепло, лето. А бабочки — вспоминает Манон, — появляются летом, а исчезают поздней осенью, как правильно. Манон идёт поспешно, хоть никуда не опаздывает, и до маленького клуба, где играют инди и забытые лет на пятьдесят песни, как рукой подать. Надо свернуть на узкую маленькую улочку, где вся дорога в горбах, будто под ней гигантский червь прополз. Манон там будет впервые в жизни. Смотрит на свои балетки — неудобно будет ходить по той улице. Почему же она похожа на мальчика? Чем? Даже не кроссовки, а балетки надела под джинсы. Интересно, почему все маленькие клубы прячутся на узких мелких уличках? Там горят фонари, а над дверью — бардовый навес, внизу — тоже бардовая дорожка. Торчит, как язык из открытых дверей. Музыку там слушаешь бесплатно — это даже не столько клуб, сколько кафе… Манон шагает внутрь, пробирается сквозь темный коридор. Белые квадраты на обоях — фотографии. Пузырь лампочки отражается в зеркале. Охранник слился со стеной, Манон не сразу его замечает. Вздрагивает и улыбается. Он в ответ не улыбается, стоит, брови насупил. Манон прошмыгнула за открытую дверь, над ней надпись — «главный зал» и звучит музыка на саксофоне, совсем близко. Ритм глухо стучит по полу и стенам. Манон напевает недавно выученную партитуру на скрипке — помогает расслабиться в незнакомом месте. Ей кажется, охранник смотрит ей в спину, из-за этого, она на всякий случай выпрямляется. Она наконец оказывается в зале и ей становится холодно. Весь зал полон людей, в основном — чёрных, и все девушки в пышных платьях. Улыбаться и пританцовывают, толпятся у барной стойки, сидят за столиками и обмахиваются веерами. Манон становится не по себе — в клубе жарко, а дыхание сбилось, как от мороза. Крепко зажмуривается и открывает глаза. Пышные платья исчезли, вокруг — обычные люди, и белые, и чёрные, и даже азиаты, в одеждах разных. Только две чёрные дамы в платьях-колоколах и перчатках стоят в углу о чем-то говорят, громко смеются. Но Манон знает — ей не показалось. Она уверена в этом, как и в том, что из её волосы только что вылетела бабочка. Манон вздыхает и садится поближе к сцене за столик, сразу берет меню. На столике — маленькая бежевая ваза, а из неё белый цветок — Манон не знает его название. Он бледнеет в полутьме зала, круглый, сощуриться — он станет луной. На богато освященной сцене — джаз бэнд в костюмах и шляпах. Они не играют вместе, они соревнуются друг с другом, звучит тихо и ненавязчиво — а парни за столиком сзади все время восторженно восклицают, чуть только нота изменится. Манон снова вспоминает партитуру. Официант без формы подходит и спрашивает, что она хочет пить. Манон что-то прочитывает из меню, бормочет, своего собственного голоса не слышит. И странно, вроде любит одна гулять и заглядывать в таинственные места. Она смотрит на название клуба на обложке. Не то название, не то год основания — 1958. И снова Манон думает с кристальной уверенностью — ей не показалось. Джазмены заканчивают, улыбаются блестящими улыбками и вежливо кланяются. На минуту все разговоры и мысли прерываются аплодисментами. Парни сзади шумят больше всех. Их одежда напоминает тридцатые. — А теперь поприветствуйте Кузнечиков! — и вдруг клуб снова преображается: слышен шелест платьев, африканский акцент и запах молочного коктейля. — Они, может быть, белее снега, но поют точно как чёрные! Манон зажмурилась и открыла глаза. — Они зададут вам жару! — обещает ведущий и наконец убирается со сцены. Манон ловит жёлтую бабочку в кулак. Кулак горячий и мокрый. Бабочках щекочет пальцы жёсткими крыльями. Может, в туалет к зеркалу, покрасить губы и сунуть эту негодницу куда поглубже в волосы? Название группы Манон мгновенно забывает. Глупое оно. Она поднимает глаза на троицу в белых костюмчиках… А может, даже в фраках, и вспоминает — Сюзан о них рассказывала. Именно как она описывала — очкарик с гитарой и двое «красивых», но по-разному красивых — один смазливый блондин на барабанах, другой, басист — русый, и красив именно «по-мужски». Манон становится интересно. Она их нагло разглядывает. Основное внимание проковывает, конечно же, очкарик. Может, именно из-за очков и оттопыренных ушей, а может, из-за несползающей улыбки. Кучерявый, коротко пострижен, очки на пол-лица, брови-дужки приподняты, словно он чем-то приятно удивлён. Лицо — выражение полного восторга. Широкоплечий, высокий, на вид тело как орех, крепкое. Голова ботана, тело — крутого парня, а одежда строгая. И сколько ему лет? Манон хмурится — это похоже на загадку с загвоздкой. Он некрасивый — решает она. Но улыбка — как сладкий сок. Они начинают петь и играть. Он поёт и играет на гитаре, с таким видом, будто собаку выгуливает. Легко. Его голос — добрый. Соответствует внешности. Он визжит, рычит, кричит, икает, а звучит все равно мягко, утешительно. Не стесняется бегать и прыгать на сцене, во время своего гитарного соло бегал от баса к барабану и обратно, чтобы смотреть в лицо играющего и кивать, тряся гитарой, словно они инструментами общаются. И не перестаёт лучезарно улыбаться. Остальные тоже улыбаются, и вообще они выглядят так, словно в восторге от друг друга, себя и клуба. На этот раз появляется только ощущение неправильного времени. Музыка у них такая — словно написана давным-давно, но все-таки по-другому. Манон приносят кофе. Она думает, что прекрасно поняла, чем они так нравятся Сюзан. И понимает, что не может оторвать взгляд от очкарика. «Сколько тебе лет?» — думает она. И еще думает — её партитура скрипки бы очень хорошо подошла бы к песне. Она забывает о бабочке, та взмывает под потолок, к люстре. Певец-гитарист следит за бабочкой, но на Манон не глядит. Подходит к микрофону и что есть силы демонстрирует силу голосовых связок. От их музыки веет улыбкой. Непонятно, кому они играют — себе или аудитории. Непонятно, первый раз или пятидесятый. Едва закончив, музыканты поспешно кланяются. Это даже не поклон, а мимолетный кивок и уходят со сцены. Будто они случайные гости. Зал взорвался аплодисментами, и снова — пятидесятые… Манон вытягивает шею, глядя им вслед. Бабочка бьется под потолком, под лампами, погибнет, глупая. Вокруг — пятидесятые. Их быстрый уход — проявление скромности или невежливости? Нет, они знают, что их вызывают на бис. А тут все по-другому. Как незнакомый остров. Но Манон они нравятся. Она вспоминает пластинки и думает о том, что вполне может представить эту троицу по-свадебному счастливо улыбающуюся с обложки. Они ведут себя так, словно исполняют что-то хулиганское. В микрофон поёт, бёдрами под гитарой виляет, словно он сейчас перешагнул все границы приличия. Музыка что-то упускает или добавляет своё. Ни на что это не похоже. Как в спокойное море глядишь — вместо воды — продолжение неба. Когда они все-таки нормально кланяются, то певец решает представится. Басист — Стэв, барабанщик — Чашка, а очкарик — Полли Холли. Манон усмехается. Хорошие прозвища. Они уходят за кулисы, а Манон остаётся пить кофе. «Какое это странное место» думает она и решает, что она сюда прекрасно вписывается. Не у всех же живут бабочки в волосах. Ей кажется, она думает о чем-то, что не может сразу разобрать. Об Полли Холли. Полли — имя женское, но его лицо под ним абсолютно естественно. Кажется, с его именем можно придумать хорошую песенку. «Полли Холли, ох куда ты идёшь, Полли Холли…». Ей хочется их увидеть. Непонятный мир за спиной и сбоку бурно их обсуждает, но фанатки за кулисы не спешат, ведущий разражается восхищениями. Манон встаёт и с уверенностью идёт вдоль сцены, за кулисы. Она знает, что её впустят. В этом странном мире сборища чудаков, Манон единственная, кто это осознаёт — и ей кажется, что группа, особенно Полли, тоже это прекрасно понимает. Впереди препятствие в виде охранника. — Вы представьте меня, как Манон Вариер, пожалуйста, они поймут, — главное, изображать уверенность. — К вам Манон Вариер! — Кто? — встречное удивление. — Манон, — говорит она. Её наглость (или наивность?), видимо, их заинтересовала. И шторка отодвинулась — охранник отошёл, оставив открытыми двери. Манон шагает внутрь маленькой темной комнаты и взгляд тут же в привлекает гримерное зеркало. Беспомощно сжимает челюсти. Бабочки вылетают золотистым, переливчатым лучом, устремляются повсюду — к зеркалу, к потолку. Манон в отчаянии мнёт рыжие волосы руками, но из-за этого вылетает ещё больше бабочек. Оборачивается — дверь закрыта. — А вот это уже любопытно, — Стэв сидит на столе, свесив ноги, он снял с себя пиджак и вместо него натянул синюю летнюю курточку. Манон и не заметила, какой он невысокий. Комната хоть и небольшая, но в ней много вмещается, на стенах даже есть какие-то подобия украшений — не то постеры, не то коллажи. На полу в своих чехлах лежат инструменты. «Ларцы» — думает Манон. Чашка сидит на стуле уже и без рубашки, в футболке, и вертит барабанными палочками. Один Полли все ещё при параде, и с небольшим разочарованием глядит на свою одежду на вешалке. Менее накрахмаленная рубашка, жилет и брюки — тоже старомодно. Все трое подняли голову на золотистое дрожащее облако под потолком. — Вы извините, — говорит Манон. — Это мои бабочки. — Ага, я вижу, — подаёт голос Полли. Он у него такой же колыбельный, с легким южным акцентом. — И гусеницы там есть? — интересуется Стэв. Глаза говорят, что он интересуется ею. — К счастью, нет. Они внезапно появляются, — объясняет Манон, — Может, мигрируют. — А. Ну, может, — соглашается Стэв, — А что будет, если их убить? — Ничего. — Плохо, значит, дело? — Только от воды улетают. А все время ходить с мокрой головой — неприятно. Но, они мне не мешают. — А что вы тут делаете, такая маленькая и миленькая? — спрашивает Чашка и улыбается во весь рот. — Я… Хотела поблагодарить за концерт. — Пожалуйста, — говорит Полли и тихо вздыхает. — Большое вам пожалуйста, — очень довольно добавляет Чашка. — К вам фанатки вот так не заходят? — Редко. Поэтому мы их впускаем, — отвечает Полли. — М, а вам не кажется, что это странное место? Ничего не кажется… Необычным? — она краснеет, — По правде говоря, я хотела вас об этом спросить. — Оно странное, это так, рыжуля, — отвечает Чашка, — Вроде бы, тут они с годом не определятся — нашим или 58-м. Ну к этому быстро привыкаешь. Но после дождя в гостиной… — Дождя в гостиной? — Ага, — говорит Полли, — Не стоит об этом. — Почему? В этом городе очень много что странного. — У Полли с этим связана драма, — улыбается заговорщически Стэв, — Поэтому ты очень вовремя. Манон тут же краснеет. Они не гордые. По крайней мере такими не кажутся. Она переводит взгляд на Полли. Его лицо потускнело и сделалось уставшим, но, встретившись с ней глазами, он все же, вежливо улыбается. — Не надо ничего рассказывать первому встречному, — бормочет он, но без раздражения. — Вы не стесняйтесь, — говорит Манон ласково, — Ничего страшного, что у вас дождь в гостиной. У меня бабочки в волосах, это тоже странно. — Ага, — отвечает он. — А сколько вам всем лет? Вы играете довольно интересную музыку. — Старомодную? — спрашивает Чашка. — Вот не совсем… — Это благодаря его барабанам, — отвечает Стэв, — Он их любит больше девушек, даже палочки во сне обнимает… — Вот неправда! — Он меня на них не пускает, хотя я тот ещё гений, но он мне не верит. Он меня к ним ревнует. — Да, Чашка барабанить умеет. Мне двадцать один, — отвечает Полли, — Чашка… Сколько тебе? Двадцать? А Стэв самый младший, ему восемнадцать. — Но в душе я самый старший. Зуб даю, я здесь самый адекватный, и вечно должен присматривать за этими двумя. — Ага, не верь ему, это я за всеми слежу. — У нас соперничество. Кто за кем пересмотрит. — Надо же, — удивляется Манон, — Никогда бы не подумала. — Что мы друг за другом смотрим? — улыбается Стэв. — А ты бы такого, как я, не хотела бы, чтобы последил, а? — Стэв, оставь рыжулю в покое, ты ей неинтересен, — смеётся Чашка, — Ты даже ниже неё. — Я по крайней мере имя запомнил — Манон. И скажи, что я неотразим, так ведь, Манон? — Абсолютно, — Манон смеётся в ответ. — Но я думала, вы старше. — Это всё из-за имиджа, — обьясняет Чашка.  — Полли сам часто сомневается в своём возрасте, правда, Полли? Выглядишь на тридцатник, а всё из-за твоего увлечения старьем. — Ага. — А я ведь предупреждал и был не согласен. Зуб даю, был не согласен, — говорит Стэв, болтая ногами, — Вот прям клянусь, и Полли вспомнит, так и говорил: смотри, говорил, будут считать нас старыми. Но если мне идёт, и даже на руку… Как бы титул самого красивого коротышки льстит все равно, я не придираюсь, я вижу только слова «самый красивый». И мне восемнадцать, а выгляжу старше, а значит, могу спокойно пить. — А я вроде же на свой возраст выгляжу, не так ли, рыжуля? — спрашивает Чашка. «Не выглядишь» — думает Манон, но не говорит это вслух. Она только рассеянно кивает. И снова глядит на Полли. Он ждёт. Молчит, рассматривает стены, свои руки. Всю свою энергию и искреннюю улыбчивость растратил на сцену. — Я умею играть на скрипке, — говорит Манон. — И мне кажется, я бы подошла к вашей музыке. Никто не удивляется. — Хочешь стать музыкантшей, рыжуля? — Только тебе надо кое-что уяснить, — добавляет поспешно Стэв, — Мы это делаем не ради денег и славы. Никому мы не нужны, кроме того, как здесь. Здесь у нас аудитория и нам это достаточно. А если и нужны — то не хотим. — У тебя она с собой? — спрашивает Полли. — Нет, но мы можем договориться… — Хорошо, — неожиданно быстро соглашается Полли. — Я тебе напишу партитуру. Или ты напишешь — мне все равно. Можешь купить нашу музыку в коридоре… — Вот так просто, — удивляется Манон. Полли улыбается в ответ. Радостно, как он это умеет. — Не так часто встречаешь девушек с бабочками в волосах, — и все четверо поворачиваются к зеркалу. Бабочки его рамкой облепляют.

***

У него в гостиной идёт дождь. Они сидят на кухне, все вчетвером, дверь открыта. На холодильнике — старомодное радио. На кухне белые стены и шкафчики, плита чёрная, а стол и стулья — коричневые, на столе — зелёная скатерть с вышитыми цветами. Дождь барабанит по накрытым целлофаном шкафам, а слышно, что по крышам. За дверью в кладовку шумят автобусы. И Манон старается не удивляться. Её бабочкам не удивились. Они слышат дождь и притихли. — Она придёт? — спрашивает Чашка, разглядывая содержимое своей… Чашки. — Нет, — говорит Полли и улыбается. Грустно улыбается. Чтобы не дать себе расстроиться, — Она никогда не придёт, — он делает глоток чая, его очки запотевают и он на эти несколько секунд, пока не видит никто его глаз, позволяет быть себе грустным. — Наверное, она нашла другую дорогу. Или у неё появилась машина. — А там, за дверью — Норвегия, да? — спрашивает Манон. — Ага, — отвечает Полли. Его «Ага» всегда такое короткое. Как будто кто-то струну гитары дёргает. — И… Почему? Кто «она»? Вы мне можете рассказать. — Расскажем, когда в группу вступишь, рыжуля. Если к нам подойдёшь, а то это личное дело Полли, правда, Полли? — отвечает Чашка. — Ага… То есть нет. Какая разница. Раз уже знает про дождь, может знать и всё остальное. Учительница, — он оборачивается к Манон, — Она уехала в Норвегию, года три-четыре назад, я с ней дружил. — А когда ты понял, что она не придет? — серьезно спрашивает Стэв смотря на него очень сочувственно. — Я дал ей наши записи послушать. Она вернула их по почте, — объясняет Полли и замечает заинтересованный взгляд Манон, — Она раньше ко мне заходила минут на пять… Может, десять. Я ей давал записи наши с собой, а со следующим дождем она их возвращала. А сейчас… Ну, ты знаешь, что сейчас, — он снова обернулся к группе, — Но я целиком в порядке. Это же не конец света, — он хихикнул. Ничего смешного. Хихикает от безысходности. — Да и столько времени прошло, с чего я должен был все время ныть. У меня и так дел полно. — А вы кем-то работаете? — спрашивает Манон. — Я —нет, — говорит Стэв. — Очевидно. — Я бариста работаю, а учусь на физику, — говорит Чашка. — Я тут самый умный, правда, Полли? — Ага. А я учусь на аудитора. Жуткое дело. Подрабатываю в офисе. Но Чашка все равно самый умный, хотя моя профессия — скучнее, а значит, сложнее. А ты? — Проектировщик мостов. Я студентка. — Хорошая компания собралась, — обрадовался Стэв. — Все в ладах с математикой. Интересно, это совпадение или мы созданы друг для друга? — А ты кем сам хочешь быть? — интересуется Манон. — Чтобы не выделяться — пойду в математику, учителем или что-то вроде, если только не окажусь математическим гением. — А вы не пробовали сходить в Норвегию? Вот просто так, на каникулах, — вдруг вспоминает Манон. Как смешно. Никому эта мысль не пришла в голову. Удивленно глядят друг на друга и говорят «а правда». Но лицо Полли касается тень. — Там Берген, улица, по которой она ходит. Я просто не хочу. Лучше перейдём к скрипке, ведь мы ради этого здесь собрались. Чай всем нравится? Они начинают все говорить. О скрипках, музыке, стиле барокко. Потом Манон достаёт свою скрипку и играет им. С обычной отдачей, и не ожидая восхищений. Но то, как они её слушают — Манон вдруг понимает, что она будет в их группе. Она глядит на Полли, её привлекает его внимательность, но почему-то она уверена, что сама она, как девушка не впечатляет. Ей не сделалось от этого горько. Просто, видимо, Полли любил ту учительницу. — Я знал, что будет хорошо, — произнёс Полли. Чашка достаёт из портфеля листок. Полли берет его и небрежно протягивает Манон.  — И на всякий случай я написал партитуру. Манон удивления не скрывает, пока быстро проходится глазами по нотам. Не так много рок-музыкантов знакомы с классической грамотой. — Вот здесь, — она ведёт пальцем по строчкам.  — Будет звучать, как дождь. — Ну, или как бабочки, — Полли неожиданно улыбается, а почему неожиданно — Манон объяснить не может. Может быть, он просто рад, что у неё порхают бабочки в волосах. После такого дождь в гостиной не кажется таким уж странным.