Вспомни меня, как только услышишь

Руки, до подворотов рубашки пропитаны застывающей кровью, отражающейся в глазах океанами боли и ненависти к себе, которую, впрочем, тут же заменит наркотическое веселье и подчиняющий смех сошедшей с ума девицы. -Деку, - рычащий голос, пропитанный ненавистью и презрением, знакомый ему с детства, эта новая личность, так изящно созданная прихвостнями Шигараки, не узнает ни разу. И взгляд, пугающе-раскрытый, станет для Бакуго тормозом, катализатором злости, которая, впрочем, тут же вернётся.- Как ты вообще посмел меня забыть, бесполезный кусок дерьма? Его смех, растянутый, раздирающий связки, как причуда когда-то - руки, вызовет неконтролируемую дрожь в ладонях, видимую даже сквозь защитные перчатки. -Деку? Он также незнаком мне, как и твоя стремная рожа, - облизывая окровавленные пальцы, выплюнет ехидно незнакомец, глядящий на Кацуки привычно-зелёными глазами. Тога положит свои нежные девичьи пальчики на сильное плечо, едва сдерживая свою похоть от горячей кожи под ладонями. -Надо же, смерти способны пробудить недостаток этого тела, а старый друг - нет. - Её мерзкий смех резал Бакуго уши, гримасса гнева вновь пропитала каждую черточку его лица. -Правда, он прекрасен, когда мой? - огибая свою марионетку, усмехнется по-детски. - Он стоил нам месяца ночей, пропитанных наркотиками и кровью. И его абсолютно никто не спас, - в её хохоте угадывалась чистая ярость, отражающая больную любовь. - Под конец он уже даже не плакал и не умолял остановиться - наркота пропитала всю его кровь, а изрубленное сознание не помнило, за что борется. Но ты можешь им гордиться, - её тонкие пальчики сжали виски, отводя смолянисто-черные кудри, когда-то мягко прорывающиеся сквозь чужие сильные пальцы, - он ни на секунду не переставал бороться. Ты можешь этому не верить, но даже сейчас, используя литры его крови, я с большим трудом контролирую его сознание. Кацуки ненавидел, когда его дразнят. И сейчас он мечтал перерезать ей глотку и кричать в застывающее стекло глаз, что она ничего не знает о вере и что даже не сможет своим крошечным мозгом, ничего не слышавшим о борьбе, понять, сколько он надеялся, что чёртов Деку в порядке дома, среди этих постеров и фигурок Всемогущего, а не сгорает прямо напротив в невидимой, на первый взгляд, борьбе. Бакуго искал в этих янтарных веснушках и темно-зелёных кончиках кудрявых волос мелкого идиота, стремящегося помочь каждому встречному, чьи беды были куда меньше и проще, чем пожиравшие его каждую грёбанную секунду. -Знаешь, он ведь почти вырвался, когда ему потребовалось спасти одного уродца из вашего класса. Правда, - она дёрнула рубашку, раскрывая его изрезанную гниющими ранами плоть, отрицающую заживление, сочащуюся кровью, неестественно порозовевшей от настигнувшей его анемии, - наказание было суровым. -Мидори, - голос был знаком взрывателю, но эта нежность выворачивала болью кости. Голова Изуку, впрочем, в ту же секунду безвольным мешком упала на грудь (Бакуго в тот момент показалось, что в этом жесте - всё страдание, на которое только способен этот апатично-бесконтрольный мир; он саркастично подмечал, что лишь сраного нимба не хватало над его кудрявой до одури головой) - Тога зашипела, осознавая, что ещё немного - и она утратит контроль, - столь сильным стало противостояние. Каччан будет вечно помнить пронзившую его боль - сколько обещаний бы не давал ему Деку, сколько бы не клялся беззастенчиво и наивно, подавая свою слабую детскую ручонку, он и не вспомнил его, утопленный в изорванной личности и преследующих его кошмарах, ставших протлевшими воспоминаниями, но откликнулся на интонации этого гребанного двумордого, явившегося с тем самым постным еблом, что так бесило его каждую, блядь, секунду. Впрочем, о какой боли ему говорить - лёд вместо слёз падал из глаз вечно статичного Шото, который, казалось, и чувствовать не умел, но чувствовал этот мерзкий запах гниющей плоти и непрекращающейся борьбы, которые пропитали весь воздух, затмив аромат фекалий и крови погибших под рукой, полной шрамов, напоминавших о том, кем на самом деле был Деку. Не эта оболочка, захваченная изуродованной новой личностью, а тот самый мальчишка, который никогда не был бесполезным, о чём, впрочем, Бакуго бы не посмел никогда сказать вслух. Кацуки не мог не признать - после месяца мучений он бы сам перешёл на их сторону, когда Мидория отказывался выполнять приказы Шигараки без контроля чужой причуды, наркотического опьянения и перебитых костей. Тодороки, казалось, едва переставлял ноги, раскрыв объятия - идеальная мишень. Однако вдруг замолчавшей девице, давившейся собственной кровью, пришлось отступить - её кожа серела, словно лишённая причуды, поддерживающей в теле жизнь, - в глазах стояли слёзы от потерянной любви и злая ревность: объятия этих двоих напоминали оковы, слитый в единое целое монолит. И Мидория молчал, хотя, казалось, в этих израненных руках, впивавшихся в чужой костюм, было куда больше слов, чем в его таком привычном отчаянном анализе, не раз вытаскивавшем их из самого пекла. Свежие шрамы под просвечивающейся рубашкой говорили всё за его возлюбленного - Шото всё это время плавился в объятиях Старателя, в его "заботе", если таковой можно назвать желание переломать до основания, до надуманной стойкости. Их боль, слитая воедино, равнялась почти святой - рваные раны на испещрённых телах заживали от соприкосновения, напоминавшего больше желание слиться воедино. Кацуки закрыл глаза - свет их взглядов, впившихся в друг друга, словно ангельский, жёг его небесным огнём, адским пламенем ревности и липкой зависти разъедал воспаленный мозг. -Тодо, - слёзы в этих зелёных глазах стали доказательством его возвращения. -Я обещал, что всегда буду на твоей стороне, - горячий шёпот в самое ухо обжигал Изуку желанием жить. Их поцелуй, казалось, стал достоянием общественности - настолько их обуревало бесстыдство. И только яростный крик Тоги разорвал их единство, но не разъеденил крепко сцепленные руки. -Закрой глаза, - прошепчет в самые губы. Что ж, даже вынужденное злодейство на каждом оставит свой след. А бессонные ночи, полные собственной крови, разъедающей слизистую, да обманчиво-сладких бредовых видений, прорезающих реальность, где такие знакомые пальцы вытаскивают его из личного ада, да злые смешки прикрывающего тылы заставляют улыбаться неистово, рыдая во всю глотку, станут вечной печатью, что будет будить по ночам чувством вины и осознанием собственного бессилия. Мидория иссушит девичью причуду одним движением. Доказательством потери станет безумный от боли крик. -Деку, - Каччан отшагнет, но мальчишка его и не заметит, присев рядом с распластавшейся по земле девчонкой. -Слишком долгое использование причуды на таком, как я, не могло не пройти бесследно. Твоя самоуверенность тебя и сгубила, - мягко усмехнется он. И, стоя напротив, скажет прямо в глаза: -Ты ещё уверен, что тебе нужна моя сторона? "Ты слышишь, будь на моей стороне, Не надо приказов, я просто прошу. Знаешь, у меня никого больше нет, Я знаю вкус лжи, но сейчас я не лгу" Их окружали. Кем бы не был Изуку - его не простят. Всемогущий задушит в объятиях, но будет вынужден лишить доверия. Он ли был убийцей или во всём виноват чужой кровавый контроль - его руки уже никто и никогда не отмоет. Да и какое право он имеет просить прощения, если сам сжирает себя виной. В глазах Шото отражалось понимание. В крепких объятиях - оковы данных обещаний. "Ты веришь мне? Меня столько раз убивали. Ни в чём не клянись, просто будь на моей стороне" -Ты мне ничего не должен, - прошепчет в грудь, схватив за плечи. -Я всегда буду с тобой, - нежный поцелуй ожёгом мнимым отпечатается на вспотевшем лбу. Сильные руки поднимут в воздух, который, впрочем, из заледеневших лёгких выбьет касание его накаченных икр, сжимающих торс. Тодороки закроет глаза, припоминая уроки человека, смеющего звать его сыном. "Если знаешь, что не справишься, а помощи ждать неоткуда - беги. Но затем, чтобы вернуться с подмогой" Их унесёт тропинка из льда, прожигаемая ревностно Бакуго, вновь оставленным позади. Деку улыбнётся из-за чужого плеча Каччану очередным обещанием, что душу взрывателя как этот месяц полной тишины изворотит. Тут уже вряд ли спасёт Эйджиро и его яростный огонь в горящих жизнью и борьбой глазах. Кацуки опустит голову только, подобно Деку - жаль, что напоминать он будет не свет, поражённый грязью, а пыль, перепачкавшую чужой добрый взгляд. Рык Старателя подтвердит - это его огненная стена преградила им путь. Чтож, по правде говоря, эти затянувшиеся поиски такого нужного мальчишки, тоже его вина. "Даже когда не останется сил И я упаду в крови и грязи Ты слышишь, будь на моей стороне всегда. Потому что я так просил"