Lonely

— Двадцать первое. Ночь. Понедельник… Один вдох, и едкий дым наполняет легкие, медленно отравляя их, и через пару секунд растворяется в воздухе. — Очертанья столицы во мгле… Огни ночного города вдалеке сияют будто новогодняя гирлянда, воодушевляя того, кто бегает глазами, не упуская ни каждый огонек. — Сочинил же какой-то бездельник… Сзади слышно, как еще кто-то переступает с одной ноги на другую, стоя холодной ночью и чувствуя ледяной ветер, беспощадно бьющий в лицо. Эти острые ветряные клинки будто режут чувствительную кожу, царапают или же наносят такие глубокие порезы, что останутся шрамы. Настолько замерз, что еще минута, и он окоченеет, его парализует, и он перестанет двигаться. Упадет. — …Что бывает любовь на земле. Вид с этого холма прекрасен. Ощущения, будто тебе сам Бог подарил ангельские крылья, и ты поднимаешься высоко в небеса, наконец имея возможность коснуться тех пушистых облаков, о которых ночами грезил на земле. — Знаешь это стихотворение? Я влюблен в поэзию Анны Ахматовой. В то, как она пишет про любовь. Здесь она явно разочарована в ней. Разговаривает сама с собой, смотря на вершины зданий вдалеке, накрытые темным одеялом, состоящим из одной темноты и мрака. И мы все в этом беспощадном мире страдаем этой болезнью, ведь любовь это ничто иное, как тяжелое заболевание. Но есть болезни, которые лечатся, а есть те, от которых умираешь. Существует ли на свете что-то страшнее, чем умереть от любви или же вместе с ней? И я отвечу — умереть, любя, но зная, что объект, который заставляет страдать этим чувством, тебя уже вычеркнул из своего длинного списка жизни. — Эмерсон, пошли отсюда, ты достал уже. Парень в большой широкополой шляпе явно хотел рассказать больше, порассуждать, поделиться своим мнением насчет этого кровожадного чувства любви, но, бросив последний взгляд на город и окурок на землю, развернулся к сзади стоящему и направился к нему. — Как скажешь.

***

Яркие вспышки мелькают перед глазами, сменяясь все новыми и новыми, размываясь, словно пятна акварели, или же, наоборот, окрашивая пространство густым слоем, словно художник взял на кисть масло. Сны переключаются быстрыми кадрами, заставляя водить глазами под закрытыми веками, дабы уследить за каждым. Но, конечно же, не получается, ведь эти картины пробегают с невозможной скоростью, из-за чего Ремингтон вскакивает посреди ночи, вылупив глаза в потолок. Что только не приснится. Хотя лучше уж такие беспорядочные сны, чем бесконечные кошмары, которые заставляют просыпаться с вскриками.

***

Ремингтон, весьма утомленный ночным рандеву, все-таки умудряется свесить свои ноги с кровати на второй минуте после того, как будильник зашелся в своем отвратительном вопле. Сползти окончательно удается на десятой, заползти в ванную на двадцатой… Как вы уже могли догадаться, Ремингтон опоздал на первый урок. Это не единичный случай, но все-таки уроком, на который он откровенно наплевал, оказалась математика у миссис Уотсон, а она мечет молнии в сторону беловолосого вандала при только одном его появлении у нее на глазах. Так что лишний раз ее злить абсолютно не стоит. Ремингтон стоит на пороге своего дома, смиряя безразличным, даже несколько пустым взглядом улицу, проезжающего мимо разносчика газет, соседей с собаками, школьников, которым ко второму уроку, мимо одиноко вышагивающего одноглазого кота Майка (кличку ему дали соседские дети, проведя аналогию с Майком Вазовски из «Корпорации Монстров»). Глубоко вздохнув, и выдохнув одним словом «боже-когда-ж-это-все-кончится» шагнул вперед. У Ремингтона и в мыслях не было куда-то спешить: зачем, если все равно отчитают, а местные задиры засунут его рюкзак в мусорное ведро за «пидорство», ведь это единственный их аргумент, за который можно издеваться. Уже не впервой, уже привык. Очень грустно слышать от людей эти слова, но Ремингтон даже к этому сумел привыкнуть. К тому, что это было его единственным способом успокоить себя. Утешить, мол, не все так плохо, раз то, что повторяется изо дня в день, не меняется. Жизнь идет своим чередом, и жизнь Ремингтона скоро дойдет до отметки «Fin», как в старых фильмах. Полчаса ходьбы, и вот обнаглевший ученик объявляется на пороге своей «обожаемой» школы. Но не успевает он сделать и шага, как его сбивает с ног буквально летящий парень, обронив какую-то дурацкую (даже знакомую) шляпу прямо на лицо Ремингтона. — Э, какого- Не успевает и возмутиться, как его хватают за руку, попутно сгребая в охапку шляпу, и тащат в туалет на первом этаже — недалеко же. Когда эта беготня заканчивается тем, что бедный белоголовый парень падает ниц, потирая запястья от недавно причиненной боли и шипя, как дворовый кот на непрошенных гостей, Ремингтон поднимает взгляд на своего своеобразного похитителя-неудачника, который, пытаясь отдышаться, и глаз не сводит со старшеклассника. — Так вот, как ты выглядишь. В эту секунду за дверью уборной словно проносится табун свирепых быков, незадолго до этого увидевших целое собрание ярко-красных полотен Задержав дыхание, Ремингтон медленно поднимает взгляд на пришельца, который, почему-то, вселяет в него неподдельный ужас: высокая фигура, облаченная в костюм с приталенным пиджаком и узкими брюками, длинные волосы, челка, почти скрывающая глаза, и не вселяющая никакого доверия ухмылка. — Прошу меня простить за свою дерзость, — незнакомец опешил, увидев столь растерянный, мечущийся из стороны в сторону взгляд, и протянул ладонь, дабы помочь встать. От этого жеста, Ремингтон, конечно же, отказался, — я не должен был предстать перед Вами в таких обстоятельствах. — А в каких, боюсь спросить, должен был? — раздраженно, даже несколько безразлично интересуется белоголовый. Парень вскидывает брови вверх (хотя из-за его падающей челки увидеть это было немножко сложно), но все равно старается скрыть свое искреннее удивление (казалось бы, от чего) — В несколько иных. В несколько иной компании. От этого тона по телу Ремингтона проползли недобрые мурашки, хотя таких чувств он давно уже не испытывал (ну как, он вообще никаких чувств из-за своей депрессии не испытывает, так что это само по себе удивляет). Какая другая компания, и о чем говорит этот странный тип с придурковатой шляпой под мышкой? Непонятно. — Я думаю, ты меня с кем-то спутал. Я не собирался в последнее время обзаводиться какими-то непонятными связями. Только Ремингтон повернулся, чтобы взяться за ручку и открыть дверь, как его снова схватили за запястье, но сжимая уже несколько сильнее. — Вы меня неправильно поняли. Вам не давали права выбора. За Вас уже все решили. От холодеющего голоса, Ремингтону становится жутко не по себе. Хочется подорваться с места и броситься куда глаза глядят, но чтобы точно уж подальше от этого типа. Кто он вообще такой?! — Ой, прошу прощения за дерзость, — незнакомец, словно прочитав мысли парнишки, заговорил, — я не представился. Меня зовут Себастиан. «Се-ба-сти-ан. Какое-то стремное имя», — подумал про себя Ремингтон, отказавшись произносить это вслух. Почувствовав, как хватка на запястье ослабла, Ремингтон постарался расслабиться тоже. Получалось пока скверно, но все же. — Я не привык представляться. Да оно и не имеет значения. Ремингтон уже привык дерзить. Привык безразлично относиться ко всему или не относиться вовсе. Привык молчать сутками напролет. Но вот к чему он абсолютно не привык, так это произносить вслух более четырех слов за сутки. Голова от этого идет крутом, а дыхание учащается вдвое. Ремингтон настолько сильно разучился быть человеком, что не понимает, как можно находиться в обществе более чем три секунды. Вероятно, Себастиан достаточно проницательный парень, поэтому, сразу заметив смену настроения белоголового, тут же отпустил его руку, тихо извинился и не стал более обременять его своей компанией, выскользнув из помещения. — Аристократ хренов. Секунда раздумий, и единственное, что Ремингтон успел крикнуть этому «Се-ба-сти-ану»: — Шляпа больно знакомая!

***

— Еще раз ты забудешь свою шляпу дома и будешь паниковать мне в сообщениях, я тебя похороню прямо в ней же! — Ой, да не кипятись ты, Себ, обошлось же? Обошлось. — За мной бежала какая-то шайка старшеклассников, похожая на бандитов, о чем идет речь?! Эмерсон приподнялся на локтях, смотря на своего друга нечитаемым взглядом, и продолжил уже тихо, менее резво: — Тот, с противной персиковой борцовкой? И за ним такие же здоровые лбы? Себастиан только кивнул, присев рядом на бетон. Они оба, пока была перемена, находились в каком то подвальном помещении, где хранили не то какие-то запчасти для трудов, не то манекены для ОБЖ. Эмерсон рассказывал, как нашел это место после того происшествия в столовой, как он не по своей воле выбросил весь свой обед на несчастного «беловолосого ежика» и как он сильно после своего небольшого самокопания хотел его догнать, но тот словно испарился. После этого, снова мучаясь от бессонницы, Барретт позвонил Себастиану, и они все это время провели на их излюбленном месте, куря одну сигарету за другой, толком не переговариваясь: Данциг видит Эмерсона насквозь, поэтому всегда подмечает любое изменение в настроении или состоянии. Поэтому знает, когда лучше рассказать какую-нибудь веселую байку про их бешеных одногруппников, а когда заткнуться и слушать, а иногда просто просидеть в полной тишине. Эмерсон словно упал лицом в муку, ведь оно в момент побледнело, и парень сглотнул. — Это не за тобой бежали. Себастиан на секунду завис, а потом непозволительно бодро для такого момента ответил: —Ах, да, я ж еще встретил твоего ежа на входе. Я случайно на него чуть не свалился, но потом решил, что оставлять его одного будет не очень культурно, поэтому потащил его за собой и мы весьма сумбурно познакомились в туалете, — на последнем слове Себастиан брезгливо фыркнул. Барретт тяжко вздохнул: такая случайность спасла Ремингтона от новой волны издевательств. — Ты его спас от них. Спасибо. — Ага, а он не удосужился мне даже представиться! Насупился так, будто я его сейчас в канаву скину, если он не будет достаточно дерзким. — Ты бы хоть удосужился его понять, что ли, — хмыкнул Эмерсон, спрыгивая с насиженного места, — Что ж, спасибо за шляпу, мне пора на урок. Барретт поднялся на первый этаж, сразу же столкнувшись с потоком учащихся, которые не давали и шагу ступить. Прошла уже неделя с того инцидента с соком, а Эмерсону до сих пор стыдно, да и вообще не по себе от того, что это буквально первое впечатление о нем для того парнишки. Невыносимо. Натянув шляпу так, чтобы она уж точно не соскочила в потоке школьников, Эмерсон начал пробиваться вперед, не церемонясь и расталкивая направо и налево кого попало. Он для себя отметил в его мысленном блокнотике, что прошло больше недели, как он учится в этой школе, а уже чувствует себя, как дома. Хотя не хотелось бы. По расписанию физкультура, а это значит, что можно отоспаться в раздевалке, пока остальные заняты игрой в баскетбол, волейбол, или, не дай боже, в вышибалы. Благо, его мама-медсестра, сумела выписать Эмерсону справку, чтобы тот не занимался «по состоянию здоровья».

***

— Физ-ра? Серьёзно?! Возле доски с расписанием столпилась первая группа одиннадцатиклассников, в которой, кстати, и учится Ремингтон (но тот решает не лезть, дабы его там не раздавили). — Ну наконец-то! Там и наваляем этому чучелу — заслужил. Сзади доносится противный голос Ренди и гогочущего Сэма. Оба направляются в сторону спортзала, параллельно неумело шутя про то, какой же Лейт неудачник. Ремингтон обреченно закатывает глаза, но решает все-таки попытать удачу с учителем физкультуры, ведь, по-моему, у них были не то что бы хорошие отношения — хотя бы не испорченные, как со всеми остальными учителями. Нейтральные. А мужик он, вроде бы, хороший. Понимающий.

***

— Мистер Шепски, я сегодня не выспался, меня кошмары мучали, голова так и трещит — можно сегодня не заниматься? Учитель смерил презрительным взглядом Ремингтона, приспустив свои очки. Несколько секунд он стоял молча, вероятно взвешивая все за и против, а потом, фыркнув, сдался: — Лейт, ты вправду отвратительно выглядишь, иди отсюда. Кивнув, Ремингтон зашагал в раздевалку, надеясь на то, что он будет там в полном одиночестве, иначе он вскроется прямо там. Скрипнув дверью, белоголовый проскользнул мимо переодевающихся старшеклассников, и быстренько, не привлекая к себе внимания, оказался в небольшой комнатке, где можно тихо переждать урок. А еще возможно удастся и поспать. Но услышав копошение откуда-то с матов вдали комнаты, Ремингтон попрощался со всеми своими планами на ближайший урок. Он лишь вздохнул, закрыл глаза: наверняка кто-то из задир все-таки прознал про это место. Так что смысла противиться неизбежному нет. «Перенеси с достоинством то, что изменить не можешь!» — вещал неизвестный Ремингтону Сенека (по-моему, так его звали) Анней… кто-то там.* Лейт вычитал эту цитату где-то в учебнике по обществознанию. Все же, кто-то прознал, что Лейт придет именно сюда, обождать урок. Ремингтон уже был готов к новым синякам и фингалам на лице, но звуки (в основном какое-то шебуршание) прекратились, а с того конца комнаты донеслось лишь хриплое: — Тц, мог бы и потише залезть, я только уснул. Лейт распахнул веки, пытаясь привыкнуть к пространству, лишенному света. Невысокая фигура действительно расположилась на физкультурных матах, лежа спиной к Ремингтону и обнимая себя. И единственная вещь, по которой он опознал этого человека — шляпа. — Да еп твою мать, опять эта шляпа. Человек развернулся, сдвинув брови к переносице, но как только его взгляд сфокусировался на вошедшем человеке, он сразу вскочил, поняв, что перед ним никто иной, как его «беловолосый ежик». — В каком смысле «опять эта шляпа»? — осторожно спрашивает Эмерсон, боясь спугнуть своего желанного собеседника. — Да все мои проблемы сопровождались этой нелепой шляпой, — фыркнул Ремингтон, запрыгнув на соседние маты. Не, ну а что? Не на физру же идти к этим кровожадным качкам. — Моя вина, прости, — склонил голову Эмерсон, крайне расстроившись таким отзывом, — я тогда не специально разлил на тебя- — Понял. Проехали, — перебил Лейт, не желая возвращаться в тот день. Повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь отдаленными возгласами из спортзала: парни орут, девушки визжат, свисток гудит, казалось бы, без остановки. — Почему не занимаешься? — решил все-таки первым начать разговор Ремингтон (казалось бы!) Эмерсон простонал что-то невнятное, переворачиваясь с одного бока на другой, теперь уже направив свой хмурый, явно недовольный, но добрый взгляд на «ежика». — Уверен, что хочешь знать? — На все сто. — Прям на все сто? — Прям на все сто. — Какой у нас содержательный диалог, — Эмерсон все же не выдержал и прыснул со смеху в вовремя поднесенный ко рту кулак. Чувства странные. Как-то и легко, и напряженно одновременно. Общение вроде не отягощает, но и не дается с небывалой легкостью. Хочется внезапно сорваться с места и убежать туда, в спортзал, и не важно, что забросают мячами, словно камнями. Хочется вцепиться в него и не отпускать, да так крепко, чтобы ничто не смогло снести. Даже чтобы эта дурацкая шляпа с головы не упала. Понемногу расслабившись, Эмерсон привстает и садится как нормальный человек, совсем рядом с Ремингтоном, но чтобы его личные границы не нарушать. Такое вот правило: хочешь, чтобы уважали тебя — уважай в первую очередь других. — Бессонница у меня. Из-за кошмаров. Они настолько живые, настолько страшные, хотя, когда говоришь, кажется, вроде ничего такого, но на деле… — вздыхает и делает небольшую паузу, — Если хоть на секунду глаза закрываю — снова в этот ад попадаю. Поэтому мой организм решил, что сон мне не нужен, — Эмерсон усмехается на последних словах, но в голосе столько отчаяния, что им можно резать, словно идеально заточенным ножом — да прямиком по венам. — У меня тоже кошмары. Правда они выматывают так, что наоборот спать хочется. И карусель продолжается. Этот разговор как будто исповедь. И для каждого она важна, как кислород. Никто из них в Бога не верит, потому что убежден, что тот их покинул, но хочется, очень сильно хочется этими словами промыть все свои косточки одну за другой, отмыть все пятна сажи на ребрах, чтобы в душу не лезло, не пачкало. Этот разговор — рождение чего-то нового, неведомого для них обоих. Словно дарованное Богом. Но они-то в Бога не верят. Значит подарок Судьбы? Если так проще, так правильнее… то почему бы и нет? — Ты привык? Этот вопрос уже не вызывает ни ненависти, ни горечи, ни отчаяния. Осталась лишь пустота внутри, которую хотелось бы конечно заполнить, но чем? А чем (или кем) попало не хочется вовсе. — Да… к сожалению.